— Христос принес нам огромный дар, — объяснял Павел своему собеседнику. — Причем дар такой, какой не вмещается в слова. Многое сотворил Иешуа, о чем даже если написать вкратце — весь мир не вместил бы написанных книг. Это означает, что слово стало плотью. Слово не стало словами. То, что сделал Христос, не вмещается в книги и не вмещается в слова. А раз так, то возникает опасность не уловить тихое веяние духа, тихое веяние ветра. Не уловить его, не ощутить и пройти мимо него.

— Очень легко стать полухристианином, — согласно кивнул Петр. — Вот в чем дело: очень легко стать христианином на четвертиночку. И в этой четвертиночке замереть и сказать: «А большего и не надо, это все. То, до чего я дошел, и есть предел, это и есть норма».

— Вот тогда и возникают искажения христианства и подмены христианства, — подчеркнул Павел. — Вот почему я путешествую от общины к общине, рассказывая, в чем суть учения Иешуа.

В этот момент в дверь требовательно постучали.

— Витурий? — предположил Павел.

— Нет, — возразил Петр. — Мы так не стучим.

Хозяин дома подошел к двери.

— Кто там?

— Откройте!

Авишаг улыбнулась: этот голос она слышала сегодня у фонтана.

— Кто вы? — спросил ее отец.

— Префект Климент!

Петр посмотрел на подошедшего к двери Павла.

— Лучше его впустить, — посоветовал тарсянин.

— Но он может без всяких доказательств… — начал возражать Петр.

Авишаг взмахнула кочергой, которой поправляла угли в жаровне:

— Почему ты ему не доверяешь?!

Стук в дверь перестал быть вежливым и превратился в барабанную дробь. Так стучат легионеры, требуя впустить их в дом.

— Авишаг, иди в другую комнату, — приказал Петр.

Когда его дочь с обиженным лицом скрылась за внутренней дверью, он отпер засов.

— Добрый вечер! — приветствовал его Климент при полном параде префекта преторианцев. — Двери запирать не очень дружественно!

Петр молча, но с достоинством поклонился. Пока он кланялся, Климент незаметно сунул в руки Павла небольшую холщовую суму.

— Мы двери не от друзей запираем, — объяснился Петр, когда выпрямился.

В этот момент Климент, не дождавшись приглашения, вошел в полуподвальное помещение без окон и оглядел все углы.

— Это для нас большая честь, господин, — засеменил за ним Петр. — Тебе что-нибудь нужно?

— Да! Но я не вижу того, что мне нужно, — ответил префект.

— Ты был добр к нам сегодня, и мы тебя еще раз благодарим! — сказал Петр, удивившись тому, как Климент рассматривает помятый медный кувшин.

— Это не важно, — отозвался префект. — Где Авишаг?

— Могу я спросить, для чего она тебе?

Климент хохотнул, положил руку на плечо Петра и ответил:

— Ты слишком стар, чтобы понять.

Климент сел на деревянный стол, закинув левое бедро на столешницу, и скрестил руки на груди.

— Вы христиане и старые, вам все равно, а у Авишаг вся жизнь впереди! Почему ты, отец, не отправишь ее в безопасное место?

— Ты это пришел спросить?

— Нет! Я избавлю тебя от хлопот по ее отправке. Я… забираю ее.

— Что это значит? — недоумевал Петр.

— То, что я сказал.

— Ты заботишься о ее безопасности?

— Ну… в первую очередь об этом, — кивнул головой Климент. — Она здесь или мне самому поискать?

Петр подошел к решетчатым дверям и открыл одну дверцу:

— Авишаг!

Девушка вышла из своего временного убежища. Длинная иудейская туника с рукавами хоть и закрывала ее ноги до пят, но тем не менее выдавала все девичьи округлости. Девушка подошла к колонне, на которой висел котелок с водой. Здесь ее ожидал Климент.

— Мы не попрощались у фонтана, — сказал он.

— Да, я помню.

— Тем лучше!

Авишаг щедро улыбнулась гостю. Она обошла колонну и прижалась к ней спиной.

— Странно, что ты пришел сюда.

— Почему? Ты должна была знать, что я приду, — офицер подошел к ней вплотную.

— Только потому, что мы не попрощались? — Авишаг была вынуждена чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.

Климент оперся о колонну левой рукой в блестящем серебряном поруче и сказал девушке почти в губы:

— Может, для того, чтобы вообще не прощаться…

Авишаг засмущалась, выскользнула из пространства между колонной и его грудью и взяла в руки медный кувшин.

— Знаешь, кувшин треснул, когда мы его уронили…

Климент засмеялся

— Я куплю тебе новый!

Девушка радостно заулыбалась. Девушки любят щедрых ухажеров. Лучшие друзья девушек — щедрые мужчины.

— Авишаг! — позвал дочь позабытый молодыми Петр.

— Подожди! — властно приказал ему префект и опять обратился к юнице: — Старик беспокоится… Я объяснил ему, зачем пришел. Ему не понять, но ты поймешь!

Девушка счастливо улыбалась. Она не совсем понимала, что говорит этот блестящий офицер императорской гвардии, но готова была просто слушать его голос. Такой сильный, властный, ему хотелось повиноваться…

— Я хочу, чтобы ты уехала отсюда! — наконец сказал Климент.

Авишаг нахмурилась.

— Почему?

— Потому что здесь ты в большой опасности.

— Почему?

— Пока ты живешь с этими христианами…

К ним подошел Павел:

— Климент, ты совсем уже заигрался!

— Я не играю, Павел, я дело говорю, — возразил офицер.

Авишаг уже вообще перестала что-либо понимать. Петр тоже смотрел на говорящих с нескрываемым недоумением.

— Петр — глава общины римских христиан, — представил Павел своему крестнику старого друга. — Он один из учеников Иоанна Крестителя, который направил его к Иисусу. Он хорошо знал их обоих.

— Вот и прекрасно. Наконец-то кто-то сможет поговорить с камнем из числа тех, кого камень помнит, — возрадовался Климент. — Я вернул церкви обсидиан, а вы отдайте мне Авишаг. У нее есть право на счастье.

— Счастье в твоем понимании… — начал было Петр.

— Подожди, отец! — оборвала его Авишаг и подошла очень близко к преторианцу.

— Я рада, что ты пришел. Что позаботился обо мне. Что ты один из верных. Но ты должен понять: мое место здесь, с Петром и Павлом.

— Потому что они хотят, чтобы ты осталась?

— Потому что я хочу остаться!

— Даже если они…

— Мое место здесь! — перебила мужчину Авишаг.

— У тебя сильные убеждения.

— Попытайся понять меня.

— Неужели ты так низко ценишь свою жизнь?

— Возможно, сейчас она для меня дороже, чем раньше, — искренне ответила девушка, глядя в глаза мужчине. — Но меня не пугает опасность!

— Но я не только от опасности хочу тебя увести, — Климент обвел рукой убогую обстановку съемной квартиры в подвале. — От этой бедности…

В этот момент в дверь опять постучали и, не дождавшись ответа, распахнули.

— Петр!!! — в подвал ворвался Пистур. — Витурия арестовали!

Пекарь, не ожидая увидеть здесь префекта императорской гвардии в серебряных латах и шлеме с пурпурным гребнем, вздрогнул всем телом.

— Кто?! — спросил Климент.

Но Пистур потерял дар речи.

— Кто?!! — вскричал префект. — Кто такой Витурий?

— Мальчик, мой сын, — ответил Петр.

— Кто его арестовал?

— Лициний, помощник легата. Точнее, его люди, — наконец-то произнес пекарь. — Его увели в дом Тигеллина.

— Если он хоть что-то знает, его заставят говорить! — встревожился Климент и быстро пошел к выходу.

Иудейка догнала офицера и положила руки ему на грудь.

— Помоги ему! — попросила она жалобно.

— Конечно, — мужчина сгреб ее пальчики и прижал к своему сердцу. — Если он заговорит, то они заберут тебя раньше, чем это сделаю я.

Когда преторианец вышел, Авишаг в отчаянии вскинула руки и спросила у оставшихся мужчин:

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Если один из нас упадет на обочине, остальные должны следовать дальше, — иносказательно ответил ей отец.

— Надо поменять место встречи! — предложил Павел.

— Уже слишком поздно, — оглянулся на него Петр. — Но Витурий не заговорит.

— Бедный братик! — разрыдалась девушка.

Пекарь, принесший плохую весть, постарался незамеченным покинуть жилище христиан.

* * *

Легат Тигеллин подошел к оружейной пирамиде и принялся облачаться в доспехи.

— Теперь мы многое знаем. Мы уничтожим гнездо христиан, — говорил он своему помощнику Лицинию. — И пусть потом Климент объясняет Нерону, почему это сделал не он. Собери отряд!

Помощник бросился бегом исполнять указание. В атрий Тигеллина ворвался префект Климент. Навстречу ему шел палач, несший на плече бездыханное, исхлестанное плетью голое тело мальчика.

— Что вы сделали с ним? — спросил префект у легата.

— Есть доказательства, что он христианин… — ответил Тигеллин.

— Что он рассказал? — поинтересовался гвардеец.

— Ничего, потерял сознание, — с сожалением ответил армейский начальник.

— Иначе ты заставил бы его солгать! — заявил Климент.

— Я ревностно служу Нерону, — ответил легат. — Прости, но мне надо идти.

Тигеллин военным шагом дошел до выхода из атрия и, поравнявшись с вошедшим обратно Лицинием, обернулся.

Климент в это время рассматривал тело мальчика, лежащего на земле кверху спиной. Кожа на спине несчастного лопнула в нескольких местах. Девятихвостая плеть с зашитыми на концах свинцовыми шариками рассекла плоть до костей.

— Что он сказал? — спросил префект у палача.

Тот стоял, открыв рот, и не отвечал.

— Говори! — приказал префект и, взмахнув плетью, ударил ею живодера. — Немедленно доложи, что он сказал!

— Простите, мой господин, — подоспел пройдоха. — Этот раб не может разговаривать, у него нет языка!

Тигеллин с Лицинием усмехнулись друг другу и вышли за пределы атрия.

— Принеси воды! — последнее, что они услышали за своими спинами.

* * *

Римские христиане собрались в роще на восточном склоне холма Яникул. Луна освещала их собрание. Женщины тихонько пели, пока люди один за другим собирались, рассаживаясь на камнях развалин времен ранней Республики.

— А почему они поют так тихо? — спросила маленькая девочка у своей мамы.

— Потому что нельзя.

— А почему?

— Тшшшш, — успокоила ее раздосадованная глупыми расспросами мать и дала малышке припасенную заранее куклу, чтобы та отвлеклась.

На возвышение поднялся Петр. Он поднял обе руки, требуя внимания.

— Братья и сестры! К нам вернулся Павел. У него новое послание и, слава богу, он скажет нам его сам.

— Тихо! Тихо! — раздалось по рядам собравшихся христиан.

Павел вышел и поднялся на камень. На боку у него висела небольшая холщовая сума — та самая, что вручил ему префект Климент.

— Я не Учитель, — начал проповедник. — Я один из вас. Бог доверяет людям. Бог вверяет людям свое слово, свое Учение, своего Сына, в конце концов. Что мы с ним сделали, это известно: мы его распяли. Поскольку дух Христов раскрыт насилием со стороны человека, то конечно же люди не преминули воспользоваться этой возможностью. И каждый из нас в меру своей собственной испорченности, в меру своей собственной духовной тупости занижает священное Учение. Насилует его. Занижает его смысл. Ну, а если так… Что нам делать?

Это очень важно понять: если Учение вверено нам, а мы способны его насиловать, это означает, что мы должны продумать защиту Учения от насилия с нашей стороны. От этого насилия никуда не уйдешь. Все, что человек видит в мире, он видит глазами человека. Мы же не можем смотреть на мир глазами, например, жирафа?

Но это не повод сказать: «Ах! Раз так, то никакие наши слова никакой ценности не имеют! Забудем их!» Нет. Это повод для того, чтобы еще внимательнее относиться к нашим словам. Слова могут лгать? Да, могут. Что же, давайте будем с ними осторожнее. И с нашими словами, и с нашими мыслительными привычками. Будем с ними осторожнее. Надо пытаться сдерживать и контролировать неизбежный человеческий произвол в обращении с Учением Иисуса…

* * *

Климент вылил из ковша половину воды на голову иссеченного плетью мальчика. Тот застонал и очнулся.

— Пей! — приказал гвардеец.

— Я не смог… Я не выдержал… — простонал Витурий и заплакал. — Я обещал отцу, что никогда его не предам! Я не хочу жить! Я не хочу жить!

Прибежал помощник префекта — офицер преторианской гвардии.

— Отряд готов! — доложил помощник.

Климент кивнул и продолжил допрос израненного Витурия.

— Что ты им сказал?

— Я не хочу жить!

— Ты сказал им про Авишаг?

— Я тебе не верю, — ответил мальчик сквозь слезы.

— Ты хочешь, чтобы ее убили?

— Нет!

— Что ты им сказал?

— Что все соберутся в роще.

— Авишаг будет там?

— Там все будут! — разрыдался мальчик.

— Слушай, — Климент сжал лицо Витурия и заставил смотреть себе в глаза. — Я ее спасу, если ты скажешь мне, где это место.

— На восточном склоне холма Яникул, на развалинах храма.

— Присмотри за ним, — приказал Климент безъязыкому палачу и бросился вон из атрия.

Помощник побежал за ним.

— Я не должен был говорить… я не должен был говорить, — жалобно стонал умирающий Витурий, сын Петра…

* * *

— …Произвол неизбежен? — продолжал проповедь Павел. — Да. Но его можно заметить. Важнейший шаг в решении проблемы — заметить, что проблема есть. Если ты знаешь, что проблема есть, что она реальна, значит, ты уже будешь осторожен. Если ты идешь по улице и знаешь, что впереди из окна вылили нечистоты, то у тебя больше шансов пройти этот участок дороги, не замаравшись…

В этот момент девочка, игравшая с куклой на коленях матери, радостно засмеялась. То ли от своей игры, то ли поняв что-то в словах проповедника. Молодая женщина посмотрела на нее и тоже щедро улыбнулась своему ребенку.

Писец старательно записывал за проповедником. Развалины храма окружали легионеры Тигеллина.

— …Так же с Учением: мы заметили, где скользко, где можно поскользнуться и замарать себе душу при нашем обращении с Учением неосторожным словом, — продолжал Павел, не придавая значения теням, окружавшим место собрания. — Так давайте разработаем правила осторожности. Это главный момент, о котором нам следует сегодня поговорить…

Запоздавший раб с амфорой вина на плече метнулся в нишу дома, когда в переулок ворвался отряд бегущих преторианцев. Отряд возглавлял Климент, перед ним бежало два факелоносца.

— …Если бы каждый знал то, что знаю я. Если бы я знал, что Его послание дойдет до каждого сердца… Иисус любил своих братьев. Которые тоже Божьи дети…

Два легионера зацепили петлей увлеченного проповедью христианского дозорного, свалили его на землю и беззвучно закололи мечами.

— …Он доказал, что смерти нет, — вещал Павел. — Есть лишь дорога к Отцу, к вечной жизни. Иисус знал это. Он пережил это сам…

Тигеллин жестом подозвал лучника и указал на писца. Солдат прицелился и выстрелил. Писец со стоном завалился набок.

— Смотрите, это стрела! — крикнул кто-то.

— Гасите факелы! — приказал Павел и скрылся за деревом.

— Нас предали! — воскликнул Петр, вышел на возвышение и поднял ладони. — Смерти не надо бояться…

Но его не слушали. Христиане попытались бежать на холм, чтобы спрятаться в развалинах храма. Их встретили лучники и град стрел. Люди бросились вниз к Тибру, но и там шеренга лучников по команде командира выстрелила в плотную толпу. Вопли раненых раздавались отовсюду.

В это время по Свайному мосту бежал отряд гвардии преторианцев, ритмично звеня оружием и щитами…

Христиане упали на колени и стали молиться. Лучники расстреливали их, неподвижных и покорных. Авишаг стащила отца с возвышения и спрятала рядом с Павлом в тени дерева.

Добежавшие до рощи гвардейцы окружили подразделение армии.

— Прекратить стрелять, — громко крикнул Климент.

Он прошел к месту, где несколько минут назад люди с благоговением слушали проповедь, а теперь умирали, истекая кровью. Нашел тех, кого искал, за большим деревом. Они сидели на корточках между корней.

— Авишаг, — позвал он девушку, опустился на колени и взял ее за руку.

— Они умирают! — разрыдалась юница.

— Кто?! Павел, Петр?

— Нет, они, — она указала на десятки смертельно раненных стрелами христиан.

Павел снял с себя суму и надел на Климента.

— Тебе придется опять хранить камень Иисуса, сын мой, — сказал тарсянин. — Из тюрьмы я могу не выйти.

Петр, который уже знал, что крестник Павла благословлен им на службу в императорской гвардии, тоже встал и возложил руки на плечи Климента:

— Теперь ты становишься главой христианской общины. Спаси, кого сможешь. Я чувствую, что мне это не удастся.

— Не те ли это старики, которых ты спас у фонтана, Климент? — раздался над ними голос легата Тигеллина. — Ты не знал, конечно, что они христиане, иначе не отпустил бы их. Почему прекратили стрельбу? Твоя забота о христианах — предательство! — продолжал обвинения военачальник.

— Возьми эти слова обратно! — тихо потребовал Климент, вставая с колен и чуть наклоняя свое серебряное копье в боевое положение.

— Если я погорячился, я сожалею об этом, — выдавил из себя Тигеллин и ушел в центр поляны, резко развернувшись и взмахнув плащом.

— И каков будет приказ префекта императорской гвардии? Что нам делать с христианами? — спросил во всеуслышание легат.

Легионеры армии и преторианцы гвардии замерли, ожидая распоряжений Климента.

— Подберите раненых, — приказал префект. — Остальных отведите в Марсову тюрьму!

— Почему в Марсову тюрьму, а не в подземелье при арене? — поинтересовался армейский начальник.

— Пусть будет так, как я сказал! — ответил начальник гвардии.

Легионеры погнали христиан в тюрьму, а оставшиеся гвардейцы проверяли раненых и убитых и выуживали из щелей спрятавшихся. Маленькая девочка, бросив свою куклу, пыталась вытащить стрелу из ребер мертвой матери. У нее не хватало сил, и она тихо плакала…

Климент велел помощнику после смены караула забрать из тюрьмы Авишаг и привести к нему домой.

* * *

В доме сенатора Пуда царило веселье. Служанки разносили яства и вина. Музыка оркестра едва заглушала смех гостей и заздравные тосты.

— Климент, — приподнялся Пуд на локте. — Куда ты опять убегаешь? Ты даже кубка не допил.

— Личные дела, отец, — ответил, взмахнув рукой, его сын в белой тунике с двумя красными вертикальными полосами. — Личные дела, не терпящие отлагательств. А вы продолжайте!

Он жестом руки приказал рабыням опустить полог и скрыть свою часть залы от посторонних взглядов. Потом нетерпеливо постучал пальцами по звонкому медному диску, свисавшему на двух шнурах.

— Приведи ее сюда, — приказал он явившейся на звон диска рабыне.

Из-за занавеса показалась голова Пуда в лавровом венке.

— Что тут происходит? Почему ты убежал с пиршественного ложа?

— Зачем есть черствый хлеб, когда в доме есть вкусная еда? — замысловато ответил Климент. — Возвращайся к гостям и передай всем мои извинения.

Пуд скрылся за пологом. С другой стороны комнаты рабыни ввели Авишаг и скрылись с глаз. Девушка была помыта, причесана и переодета в белый греческий хитон с застежками-фибулами на обнаженных плечах.

— Климент! — воскликнула девушка и протянула к нему руки.

— Я хотел увидеться с тобой раньше! — мужчина стремительно подошел к ней и прижал к себе.

— Тогда почему ты этого не сделал?

— Меня вызывали во дворец, а потом с полудня у отца начался этот банкет.

Авишаг села и прижала лицо к руке любимого.

— Климент, вчера я сказала, что моя жизнь значит для меня больше.

— Как же, я не забыл.

— Как внезапно все изменилось, я захотела жить!

— Ты будешь жить! — Климент сел рядом с возлюбленной.

— Разве теперь это возможно?

— Как-нибудь все уладится, твое место рядом со мной!

— Ты меня не понял: как я могу жить, когда других убивают? Надо что-то сделать!

— Это невозможно!

— Я не смогу быть счастливой, даже с тобой!

— Какая чушь! — Климент вскочил, чтобы налить ей вина.

— Постарайся им помочь!

— У тебя начинается совсем новая жизнь со мной, — Климент протянул ей золотой кубок с вином, разведенным водой. Того самого вина, в той самой пропорции, что когда-то наливала ему Мессалина.

Авишаг осушила кубок и произнесла чуть пафоснее, чем следовало бы:

— Мне ничего не осталось, кроме моей веры во Христа.

— Верить надо не во Христа, а самому Христу, — поправил ее мужчина. — В христианских сказках не больше правды, чем в языческих, в которые я верю не больше императора.

Иудейка озадаченно взглянула на римлянина.

— Климент, я не скажу, что смерть страшна… — она посмотрела на него глазами, полными слез. — Но она так реальна, что когда она так близка, все придуманные вещи, сказки, как ты их назвал, превращаются в тени рядом с реальностью смерти. Я знаю, что умираю не за сказки. Моя вера иссякает с каждой минутой ожидания. А смерть все ближе и ближе… Все реальнее и реальнее… И сказки теряют всяческий смысл.

— Значит, ты умрешь за ничто? — выдавил из себя Климент, проглотив горький комок.

— Да. Это самое прекрасное после того, как забыты все сказки. Я поняла, что должна умереть за нечто большее, чем они.

— Но за что же?!

— Я не знаю… понять можно лишь малое, а за малое жаль умереть. Может, я умру во имя Бога. Другое не достойно смерти.

— Что есть Бог? — спросил Климент суицидально настроенную иудейку.

— Узнав это, мы сами станем богами, — был ему ответ.

Климент прижал девушку к себе.

— Авишаг, останься со мной, стань моей конкубиной!

— А женой? Разве я не могу стать твоей женой?

— Нет, ты не римская гражданка, а по римским законам даже Клеопатра была конкубиной Цезаря.

— Ты хочешь, чтобы я была лишь одной из твоих рабынь!

— Нет! Ты будешь со мной, и у тебя будет все! Давай так: вот святыня святынь — подголовный камень Иисуса. Кто лежит на нем затылком и спрашивает Его, тому Он говорит, как поступать по-христиански. Ложись, спрашивай, можешь делать это мысленно. Ты можешь говорить с ним на его родном языке, по-арамейски.

Девушка легла на кровать, затылком на камень. В эту же минуту распахнулся полог и появился отец Климента с гостями.

— Ну и где этот лакомый кусочек? — громогласно спросил Пуд.

— Если хозяин бросает гостей, гости сами находят хозяина, — воскликнул Луций. — Вот мы и пришли!

Полог раздвинули, и сокровенная часть залы заполнилась пританцовывающими полуодетыми девицами. Сенатор Пуд в цветочном венке завалился на свободную кушетку, по бокам от него пристроились две веселые римлянки с кубками вина.

— Надеюсь, вставать больше не придется! — сказал им со смехом разудалый вдовец.

— Климент, берегись! Она идет! — раздались возгласы гостей.

В центр комнаты вышла, покачивая бедрами, сорокапятилетняя брюнетка в прозрачном хитоне с обнаженной правой грудью. Она была высокого роста, с размеренными движениями, полными осознания своей эротической власти над окружающими. Красота ее была строгой и величавой. Весь ее манящий образ говорил о великом таланте обольщения, устоять перед которым наверняка мало кому удавалось.

— Климент, — она манерно развела руками. — Без тебя еда потеряла вкус!

У нее были роскошные волосы и огромные широко поставленные глаза. Женщина, держа напряженные пальцы на пляшущих бедрах, подошла к кровати, на которой сидел Климент, и погрузила его лицо в свой роскошный бюст.

— Климент, мы зря теряем время, почему-у-у-у? — томно протянула она и увидела за спиной мужчины юницу, лежащую с закрытыми глазами.

— Вы только посмотрите! — указала женщина гостям на Авишаг.

— Климент везде успевает, — засмеялся кто-то.

— Какая красотка, Климент!

— Зачем ты ее прячешь?!

Женщина наклонилась над Авишаг и пылко поцеловала ее в губы. Девушка скривилась от неожиданности.

— Это она тебя очаровала? — женщина бровями указала на Авишаг. — Познакомь нас, Климент!

Она непристойно повела ягодицами перед лицом префекта.

— Или мы недостаточно добродетельны?

Преторианец встал между женщиной и поднявшейся на кровати Авишаг.

— Возможно, это знакомство пойдет вам обеим на пользу, — заявил мужчина. — Авишаг, это Юнона — самая безнравственная и талантливая женщина Рима.

При этих словах полуобнаженная Юнона сжала свои груди ладонями и запрокинула голову.

— О-о-о-о-о!!! — одобрительно выдохнули гости.

— И мои довольные жизнью друзья! — обвел присутствующих рукой Климент.

— Иди к нам, ведите ее сюда!

Две такие же полуголые, как Юнона, римлянки вытащили за руки в центр слегка упирающуюся Авишаг.

— Нет! — Юнона отцепила их руки от смущенной девушки. — Оставьте ее в покое! Посмотрим же на этот образец чистоты!

— Она украсит собой любой пир! — довольные гости дружно расхохотались.

— Скажи нам, Климент, с ней было хорошо? — Юнона обняла Климента и поцеловала в губы. — Лучше, чем со мною? Или добродетели ее заморозили, и ты не смог ее отогреть?

— Нет! — смутился Климент от напора своей первой многоопытной жены и посмотрел в пустой кубок, чтобы не встречаться взглядом с глазами Авишаг.

Иудейка стояла ошарашенная тем, что все, что казалось ей исключительно правильным и целомудренным, высмеивалось этими состоятельными и состоявшимися людьми как детские глупости.

— Я пытался, но не смог, — признался Климент и предложил: — Попробуй ты.

Авишаг не смогла скрыть изумления: что может «попробовать» эта раскованная римлянка?

— Спой одну из своих песен!

— Да, спой! — поддержали друзья просьбу Климента.

Юнона посмотрела на гостей и в особенности на иудейку с выражением недосягаемого превосходства, как посмотрела бы ее божественная тезка, богиня брака и рождения, семьи и материнства.

— Если не поможет, — провозгласил со смехом ее бывший свекор Пуд, — значит, она труп!

— Песню любви, Юнона! — многозначительно повелел ее брат Луций. — С пантомимой!

— Ты можешь растопить лед, Юнона, — заявил Климент. — Спой и станцуй «Нагую Луну»! Давайте музыку!

— Когда она так танцевала… — кто-то принялся вспоминать.

— Не рассказывай! — попытался оборвать гостя капризный женский голос.

— … Даже луна покраснела от танцев Юноны!

— Музыканты, играйте! — приказал Пуд, взмахнув кубком вина. — Играйте «Нагую Луну»!

— Она недолго продержится! — заверил кого-то женский голос.

Заиграл авлос — инструмент бога секса и пьянства Диониса. Зазвучала духовая музыка, сопровождаемая ритмично позвякивающим гипнотизирующим бубном.

— Ой-е-о-о-о-о! — запела Юнона, извиваясь в эротичном танце вокруг Авишаг, как вокруг белой и холодной мраморной колонны.

— Под нагой луной я встретила… тебя! — иудейку облепили восхищенные взгляды мужчин и женщин.

— Я видела тебя во снах… — Юнона волной обвивалась вокруг девушки. Казалось, в ее прекрасном теле нет костей, только эротично-округлые выпуклости.

— В откровенных снах… — женщина как бы обнимала замершую в белой тунике девушку, но на самом деле лишь едва касалась ее в тех местах, где та боялась прикосновений. Возбужденная публика с восторгом следила за каждым движением этой невероятной соблазнительницы.

— Сладкой мукой… — а вот ласкать себя Юнона совершенно не стеснялась. Ее белые руки, украшенные массивными драгоценностями, скользили по лебединой шее и будто выточенным из каррарского мрамора плечам, медленно путешествуя все ниже и в конце концов заставляя зрителей упоенно смотреть на ласкающие движения в области бедер… Юнона страстно прижалась спиной к Клименту, тот сжал ее груди и оттолкнул обратно к Авишаг. Его бывшая жена пала перед девушкой на колени и снизу занырнула руками в боковой разрез хитона.

— Была любовь к тебе в снах моих… — Юнона резко отпрянула от девушки, сделала вокруг нее несколько бесстыжих танцевальных движений и снова, пав на колени, забралась руками под подол ее хитона. Щеки обольстительницы горели румянцем страсти, полуоткрытые губы подрагивали от перевозбуждения. Она снова вскочила, запустив пальцы в густые волосы иудейки.

— Шепчи мне слова, притяни к себе… — женщина легонько укусила девушку за ушко.

Та заметно поддалась жгучей сексуальности Юноны и закрыла глаза от остро-бесстыжего удовольствия.

— Нежно коснись сердца моего… — Юнона взяла безвольную левую руку Авишаг, вытянула в сторону, нежно провела по ней ноготками и через тончайшую ткань прижала ее пальцы к своему крупному, ярко очерченному соску.

— Любовь будет жаркой… — Юнона, вертясь, стала за девушкой и подтянула вверх подол ее хитона, на секунду показав всем ее юные бедра и кудряшки на лоне.

— Волны твоих волос… — она двумя рукам взялась за голову девушки и взлохматила той прическу.

— Просящие губы… — женщина отвернулась от девушки и прижала ее пальцы к своим губам.

— Трепещущие тайным знанием… — Юнона повернулась и расстегнула фибулы на плечах Авишаг. Хитон спал до пояса, обнажив грудь юной иудейки. Та и не подумала закрывать свою наготу.

— Настойчивая и дерзкая, до умопомрачения… — Юнона снова стала танцевать вокруг Авишаг, которая в сладкой истоме уже ждала ее новых ласк и прикосновений.

— Я буду обнимать тебя! — женщина бросилась к ногам девушки и сдернула с нее хитон.

— И пусть любовь расправит свои крылья… — соблазнительница провела горячими ладонями по обнаженным бедрам Авишаг и дальше — к ее ждущей ласки груди.

— Нас было двое, мы станем одним… — Юнона поднялась, тесно прижимаясь к нагой девушке, и заставила ее двигаться в такт движению своих восхитительных бедер.

— Содрогаясь…

— Ну! Посмотрите на ее соски! — мягко рассмеялась бывшая жена Климента, обращаясь к завороженным зрителям. — Ими можно колоть орехи, до того они затвердели! Забирай девочку, Климент, она готова.

Климент прижал к себе распаленную Авишаг.

— Что Он сказал тебе? — прошептал мужчина.

— Жить…

— Оставьте меня наедине с ней, — попросил он гостей.

Те быстро ретировались, закрыв за собой занавес.

* * *

По приказу императора Нерона, обвинившего христиан в поджоге Рима, Петра и Павла казнили в один день. Один трижды отрекся от Учителя, еще когда он был жив. Другой преследовал Его учеников после Его казни. Петра должны были распять, потому что он был иностранец. А Павла, как римского гражданина, должны были обезглавить. В камере старцы расстались.

…Павел сам склонил голову. Меч отсек ее. Голова дважды ударилась о землю. Да, он никогда не видел Иешуа при жизни, но подголовный камень Его попал в благодатные руки. «Христос пришел на землю, чтобы спасти грешников, из которых я — первый», — прошептали губы отрубленной головы Павла. Он спасся.

А в стороне, затаив дыхание и прижимая холщовую сумку с подголовным камнем Иешуа к сердцу, за казнью наблюдал будущий понтифик и верный христианин Климент…