Среди великих старцев, подвижников XX века, несомненно, можно выделить Софрония (Сахарова). Я называю его «исихастом и богословом»: он отличался этими великими дарами.
Двоюродный внук (внук брата) и духовное чадо приснопамятного старца Софрония, иеромонах Николай (Сахаров), рассказывает об огромном значении и заслугах старца Софрония[5]. Он пишет о воздействии слова старца на весь мир, так как отец Софроний является «вселенским событием», поражающим «вселенским масштабом своего слова». По словам отца Николая (Сахарова), «его (старца) книги переведены более чем на двадцать языков всех материков Земли. Его книги вызывают отклик у широчайшего круга читателей: начиная от не имеющих никакого понятия о богословии до людей с высочайшим уровнем академических интересов, от простой русской бабушки до выдающегося ученого западного университета»[6]. Старец стал, по образу апостола Павла, всем для всех[7].
Отец Николай (Сахаров) кратко рассказывает о личности старца: «Простые события биографии отца Софрония указывают на универсальный характер его образа, который объем лет все. Период его жизни покрывает почти весь XX век. Родившись в России, он позднее жил на Западе. Выходец из городской семьи, он начал свою карьеру как живописец. Воспитанный христианином, он имел опыт и восточного мистицизма. Погруженный в образованную среду русской интеллигенции и будучи успешным художником в Париже, он оставил все мирское и жил как простой монах в монастыре, а затем — как отшельник, в полной нищете. Как священник он продолжал служить тысячам людей, отдавая им себя целиком»[8].
Старец Софроний родился в Москве 22 сентября 1896 года, учился в Академии художеств с 1915 по 1917 год и на факультете живописи, мелкой пластики и архитектуры в Москве в 1920–1921 годах. Затем, посетив Италию и Берлин в 1922–1925 годах, он поселился в Париже. Впоследствии старец ушел на Святую Гору и подвизался там как монах-пустынник: сначала в русском монастыре Святого Пантелеймона, а затем на «страшной» Карулии и в келии Святой Троицы недалеко от монастыря Святого Павла (1925–1947). Он вернулся в Париж в 1947 году, где прожил до 1959 года, а затем уехал в Англию, в графство Эссекс. Там старец основал монастырь Святого Иоанна Предтечи в каноническом подчинении Вселенского патриарха, где и почил 11 июля 1993 года в глубокой старости, в возрасте 97 лет. Он прожил целое столетие, пройдя через множество социальных, духовных и мировых катаклизмов.
Многие богословы и монахи отмечают, что старец Софроний — величайший подвижник нашего времени.
Афонский монах Феоклит (Дионисиатис) сказал мне: «Если сегодня и существует великий православный исихаст, кто способен письменно изложить сие учение, сопоставляя его с другими традициями, так это — старец Софроний». Ибо, по его словам, недостаточно быть исихастом и созерцать нетварный свет, нужно еще обладать интеллектуальными способностями и образованием, чтобы суметь выразить и богословски запечатлеть опыт откровения и исихазма во всех его тонких проявлениях и отличить его от философского рассуждения и других видов человеческого опыта.
У великих отцов Церкви есть характерная черта: они не только стяжали личный опыт богообщения, достигли обожения, обладали выдающимися интеллектуальными способностями, «широтой ума», но и получили достойное своего времени образование, позволившее им, с одной стороны, описать свой опыт, а с другой — опровергнуть еретические учения своей эпохи.
Это отличало Афанасия Великого, тогда еще молодого диакона, от святых епископов Спиридона и Николая на I Вселенском соборе. Все трое имели духовный опыт богообщения и знали, что Слово, Второе Лицо Святой Троицы, нетварно, а не сотворено, но только Афанасий Великий смог опровергнуть в споре ересь Ария, которая основывалась на философских рассуждениях.
Приснопамятный отец Иоанн Романидис, который глубоко почитал старца Софрония, говорил, что, по святоотеческой традиции, существует две силы души: ум и слово (рассудок). С помощью ума мы стяжаем познание Бога, а с помощью рассудка мы получаем знание о чувственном мире и выражаем познанное умом. Когда эти две силы души действуют должным образом, они работают согласованно.
Таким образом, люди делятся на четыре категории в соответствии с глубиной как умной, так и рассудочной энергии (силы). К первой категории относятся люди, «не имеющие интеллектуальных способностей, которые восходят к высшему уровню умного совершенства», т. е. некоторые простые монахи с большим духовным опытом. Ко второй относятся люди «с выдающимися интеллектуальными способностями, которые, однако, стоят на низком или даже на последнем уровне духовного несовершенства». К этой категории принадлежат философы, ученые и преподаватели университетов. К третьей относятся те, «кто достигает совершенного интеллектуального и духовного развития», — это великие отцы Церкви. А к четвертой категории относятся люди «со слабыми интеллектуальными способностями, и малыми достижениями, и очерствевшим сердцем», которых большинство[9].
По моему убеждению и по мнению многих других, старец Софроний, несомненно, принадлежит к третьей категории людей: он достиг великих глубин в опыте богопознания, неоднократно сподобившись ви́дения нетварного света. Обладая незаурядными интеллектуальными способностями, он сумел описать приобретенный им великий опыт духовной жизни.
Опыт богообщения, который дается через очищение сердца от страстей, просвещение ума и который достигается благодатью Божией, сопряженной с личным усилием каждого человека, — это одно, а интеллектуальные и прочие дарования и жизненный опыт — другое. Невозможно достичь обожения с помощью одних интеллектуальных способностей: они, как и образование, помогают лишь в изложении опыта и в полемике с еретиками. Это мы видим у всех святых, имевших опыт богосозерцания.
Например, исследуя тексты Евангелий, мы понимаем, что евангелисты лично знали Христа, но каждый, сообразно своим дарованиям и образованию, по-разному описывал этот опыт. Четыре Евангелия отличаются друг от друга в отображении и описании событий. Святые евангелисты Матфей и Марк описывают события очень просто, евангелиста Луку отличает образованность и знание медицины, а евангелисту Иоанну свойственно высокое богословие.
Поэтому можно сказать так: содержание откровения — это одно, а способ его выражения — это другое. Содержание откровения дается Богом, а выражает откровение человек, исходя из своих природных особенностей и дарований.
Приснопамятный отец Иоанн Романидис, следуя апостольской и святоотеческой традиции, пишет, что святой, созерцающий Бога, достигает последней глубины откровения, которое есть Пятидесятница, и незримо видит Бога, бесслышно слышит и сверхразумно разумеет Его. По существу, эти слова повторяются у святого Симеона Нового Богослова: святые «незримо созерцают неизъяснимую красоту Его, недержимо держат Его, непостижно постигают безвидный образ Его, необразный вид Его и неначертаемый лик Его, который неукрашенно преукрашен невидным видением и нехудожною красотою»[10]. В самый момент опыта созерцающий живет нетварные слова и мысли, как пишет апостол Павел: «Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли, вне ли тела — не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю — в теле ли, или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать»[11].
Желая запечатлеть свой опыт — ради пользы для духовных чад или ради опровержения еретических учений, — боговидец передает сии неизреченные глаголы и мысли тварными словами, мыслями и образами.
Это мы видим у старца Софрония. Благодатию Божией, сопряженною с его стремлением и рачением, он стяжал редкий опыт и познание Бога. В книге «Видеть Бога как Он есть» — его духовной автобиографии — можно встретить множество описаний моментов богообщения. В своих книгах он делится опытом, поставляя себе разные цели: отчасти — для наставления духовных чад; отчасти — чтобы провести четкую грань между духовным опытом богослова-боговидца и интеллектуальными построениями философствующего ученого-богослова; и, наконец, чтобы выявить различие между духовным Преданием Православной Церкви и опытом Запада и нехристианского Востока. Таким образом, в его книгах мы видим и великий дар богосозерцания, которого он сподобился, и, с другой стороны, словесное запечатление этого опыта.
Это описывают два его духовных чада: иеромонах Николай (Сахаров) в книге под названием «Люблю, значит, существую: богословское наследие архимандрита Софрония» в главе «Основные вехи богословского становления архимандрита Софрония (Сахарова)» и архимандрит Захария (Захару) в книге «Введение в богословие старца Софрония».
Рассмотрим эти две книги.
1. Послушник старца Софрония иеромонах Николай (Сахаров) подробно описывает философские и культурные течения, сыгравшие важную роль в формировании богословия откровения старца.
Во-первых, старец Софроний жил в наиболее важных культурных центрах своего времени.
Как мы рассказывали ранее, старец Софроний родился в Москве, в русской христианской среде с простым отношением к Богу, был, по обычаю, воцерковлен и имел простое общение с Богом через молитву. В отроческом и юношеском возрасте он пережил социальные катаклизмы, когда разразилась Первая мировая война и русская революция со всеми известными последствиями. Затем он жил в Париже, где имел дело с творческой культурой своего времени и великими мыслителями, философами и богословами. После этого он подвизался на Святой Горе, где познакомился со святым Силуаном, имевшим откровения и опыты богосозерцания, и где узнал о всех видах монашеского образа жизни: от монашеского общежития до высшего вида исихазма. Там он стяжал великий опыт благодаря духовному руководству многих монахов. Святая Гора стала определяющим рубежом для всей его жизни и оказала на него глубочайшее влияние, как видно из его книг и как мы все знаем из многолетнего общения с ним. Впоследствии, будучи зрелым опытным богословом, он вернулся в Париж. Старец указывал на различие между академическим богословием и богословием исихазма. Во Франции он был втянут в водоворот церковных споров вокруг коммунистического режима в России и его последствий для Церкви. Наконец он приехал в Англию и духовно наставлял тысячи людей, съезжавшихся к нему со всего света. В Англии он и почил. Таким образом, старец Софроний жил в основных центрах философской мысли, культуры и интеллектуальной деятельности, а также православной духовной жизни.
Во-вторых, богословие старца Софрония сформировалось как квинтэссенция его внутренней жизни, которая вся была великим поиском Бога: он сподобился редкого дара — неутолимой духовной жажды.
С малых лет на него оказывала интенсивное влияние семейная духовная среда, атмосфера молитвы и общения с Богом: сам он [уже тогда] получил от Бога великие дары. Он описывает, как няня выносила его на руках из храма и он видел два света: солнечный и другой, в котором он позднее узнал нетварный свет. В отрочестве и юношестве его внутренний мир отразился в живописи и напряженной памяти смертной, которая привела его к восточному мистицизму.
Старец Софроний, будучи художником, «пытался выразить вечную красоту, тайну каждого видимого предмета. Поэтому искусство было сильным средством, способным разорвать грани настоящей действительности и времени и возвести к новым горизонтам бытия. Эти художественные опыты носили некоторым образом мистический характер. Он вспоминал о нескольких опытах „выпада“ из времени и о созерцании „света творческого вдохновения“. Позже это позволило старцу провести четкую границу между естественным светом человеческого интеллекта и нетварным светом Божиим»[12].
Осознав грань между ограниченным и беспредельным, между окружающей его действительностью и вечной истиной, старец получил от Духа Святого дар памяти смертной; дар этот вызвал в нем жажду выйти за пределы ограниченного, возбудил поиск вечности. Это привело его в студенчестве к восточному мистицизму. «Так его искусство, его разум и его внутреннее состояние — словом, все привело его к неутолимому стремлению к абстрактному, т. е. трансцендентальному»[13].
Однако затем ему открылся Христос во свете нетварном. По свидетельству старца, в 1924 году, с Великой субботы до вторника Светлой седмицы, он пережил особенно глубокий опыт созерцания нетварного света. Тогда он понял свое великое онтологическое падение: он искал вечной жизни [вне Христа], в надличностном Абсолюте. Это породило в нем покаяние на многие годы, когда он ненасытимо предавался духовному плачу. Покаяние привело его в монастырь Святого Пантелеймона на Святой Горе, а затем в пустыню на Святой Горе, «страшную» Карулию, где он посвятил всего себя обильным слезам и плачу: так он жил человеколюбие и любовь Божию.
В-третьих, на терминологию богословия старца Софрония оказали влияние философские течения его времени, с которыми он сталкивался на жизненном пути.
Вначале на родине он узнал все «богатое наследие русской культуры XVIII и XIX веков, определяла которую христианская вера». Живя в этой среде, он «прочитал с большим воодушевлением творения Гоголя, Тургенева, Толстого, Достоевского и Пушкина»[14]. Россия в середине XIX века «пережила беспрецедентное пробуждение философской мысли». В основном влияние на русское общество оказывала западная философская традиция Средневековья, эпохи Просвещения и романтизма[15].
Однако из всех философских течений наибольшее влияние на старца Софрония оказали о. Сергий Булгаков, русский эмигрант в Париже, который некоторое время был его духовным отцом, а также философ Николай Бердяев. О. Сергий Булгаков был выходцем из христианской среды, но, пройдя через атеизм, затем марксизм, идеализм, он впоследствии снова вернулся в христианство и, таким образом, от идеалистической философии пришел к «идеалистическому реализму Православной Церкви». Вынужденный эмигрировать в Париж, он стал преподавателем в Свято-Сергиевском институте[16]. Уже имея знания текстов отцов Церкви, он ознакомился с воззрениями западных философов: Канта, Фихте, Фейербаха, Гегеля, Шеллинга, а также Соловьева и Флоренского. Богословие Булгакова повлияло на триадологию старца Софрония, его учение о кеносисе, о Божественной Евхаристии, на христологию и антропологию. Однако старец Софроний переосмыслил взгляды Булгакова на основе своего личного опыта. Например, он говорил о кеносисе Слова не только на Кресте и в Воскресении, но и в Божественной Евхаристии. Таким образом, если старец и использовал элементы богословия Булгакова, то с величайшей осторожностью, осознавая ошибочность булгаковской софиологии, прислушиваясь к возражениям различных богословов по поводу воззрений о. Сергия[17].
Николай Бердяев, будучи выходцем из среды военной аристократии, был свободолюбив. Вначале его увлекали идеи марксизма, но позднее он разочаровался в них, поскольку его философский идеализм, вдохновленный идеями Канта и Фихте, был несовместим с материалистической философией Маркса. Затем он оставил марксизм и пришел к христианству. Бердяев сочетал разнообразные проявления русской мысли XIX века, и его взгляды имели общие черты со взглядами как славянофилов, так и западников[18].
«Соприкосновение отца Софрония с Бердяевым оставило след в его богословии», особенно в том, что касается учения о личности, и в терминологии, когда он определяет человека как «микротеос». Однако не нужно переоценивать это влияние, поскольку взгляды Бердяева на личность, на свободу и на тварность человека противоречат православной аскетической традиции[19]. Конечно, старец оценивал подобные взгляды исключительно через призму православного подвижничества, данных ему откровений Божиих и наставлений святого Силуана Афонского, которые помогли старцу [в установке духовных ориентиров].
Философские взгляды, с которыми старец Софроний столкнулся в лице этих двух философов и мыслителей, не могли дать ответов на его вопросы о молитвенной жизни, о правильном отношении к Богу, о том, как победить страсти и как достичь вечности. Именно с этой целью он оставил все и отправился на Святую Гору. Там он встретил святого Силуана, афонского монаха-боговидца, который хотя и не был знаком с философией, но по опыту знал Бога и был богословом из жизненного опыта[20]. Через Силуана Софроний получил ответы на все вопросы своего духовного искания, свойственного его жаждущему духу. Силуан дал объяснение дару памяти смертной, которого сподобился Софроний. Старец встретил опытного богослова и искусного наставника, находясь у него в совершенном послушании. Общаясь с Силуаном, он уверился в истинности опыта, приобретенного ранее в Париже и обогащенного последующими божественными откровениями. Его личный опыт, выраженный во фразе: «Стой на грани отчаяния и, когда почувствуешь, что падаешь, отступи», был подтвержден подобным богооткровенным словом, данным преподобному Силуану: «Держи ум свой во аде, и не отчаивайся». В лице преподобного Силуана старец Софроний столкнулся и с тремя основными богословскими принципами — «молитва за весь мир», «христоподобное смирение» и «любовь к врагам»[21].
Личный опыт богопознания и духовное руководство преподобного Силуана Афонского позднее помогли старцу Софронию дать достойные ответы и наставления Бальфуру, о переписке с которым речь пойдет в другой главе. Кроме того, старец смог оценить богословие Лосского и ряда других современных ему богословов, занимавшихся острыми вопросами современности. В отличие от них старец Софроний противостоял разнородным философским течениям на основе той истины, которую познал лично из откровения. Потому он говорил с позиции истины, в то время как другие богословы, несмотря на прекрасно сформулированные мысли и достижения, всегда говорили от рассудка. Академические богословы знали тексты отцов Церкви, не обладая при этом глубоким живым опытом, как у старца Софрония, потому они приходили к иным заключениям. Это различие становится очевидным в книге старца «Святой Силуан Афонский», а также в переписке с Бальфуром.
По возвращении в Париж после Святой Горы старец Софроний соприкоснулся с трудами русских мыслителей и богословов: Булгакова, Керна, Флоровского, Бердяева, Лосского и Глубоковского. Это помогло ему еще отчетливей провести грань различия между живым опытным богословием, которое он познал на Святой Горе, и интеллектуальными измышлениями современных ему богословов и философов. Впоследствии его мысль прошла некий процесс богословского синтеза, старец Софроний оценил наследие русского богословия и философии через призму своего аскетического опыта. Этот синтез мы видим в книге «Старец Силуан»[22].
У него возникли особенно тесные дружеские отношения с богословом Владимиром Лосским. Однако взгляды старца отличались от взглядов Лосского в учении о Божественном свете: свет не есть «божественный мрак», как писал Лосский. В учении об опыте богооставленности — об опыте потери Божественной благодати — отец Софроний также имел другое мнение: он считал, что в Православии это происходит необязательно от отклонений в ересь, но может являться определенной ступенью на пути аскета к обожению, и, по сути, это есть выражение Божественной любви, потому и в опыте богооставленности «заключена животворящая сила Божия»[23].
В-четвертых, богословие старца Софрония сформировалось терминологически под влиянием религиозных течений его эпохи.
Он был знаком с тремя из таких течений, выражающих внутреннюю жизнь, поиск Бога. Первое — восточный мистицизм, которым он жил в свои студенческие годы в Москве на протяжении семи-восьми лет. Тогда он стремился достичь познания вечности, превосходящей, как он считал, психологическое выражение любви, заключенное в заповедях Христовых. Второе — это западный мистицизм, который он критиковал в переписке с Бальфуром, воодушевленным «Темной ночью души» Иоанна Креста. И третье — это традиция безмолвия, которую он познал на Святой Горе и которую он ощутил в «страшной» Карулии и в келий Святой Троицы недалеко от монастыря Святого Павла, — традиция, которую мы встречаем в «Добротолюбии», главным образом в жизни и учении святого Григория Паламы.
В-пятых, богословие старца Софрония, основанное на опыте и церковной традиции, выходит за рамки национализма, свойственного многим современным ему богословам, и потому несет на себе подлинную печать универсальности и кафоличности.
Еще живя в Москве, не зная церковной традиции и увлекаясь иными духовными исканиями, старец не ограничивал себя националистическими рамками, будучи открытымк «широкой интеллектуальной свободе». «Даже будучи коренным москвичом, отец Софроний оставался чужд интеллектуальных тенденций „московского этоса[24]“, отмеченного романтическим увлечением „русскостью“ у славянофилов в их философских принципах»[25].
Когда старец познал духовную свободу, он не мог затем сузить свое мировоззрение до национальных разделений. Поэтому, находясь и в Русском монастыре на Святой Горе, и, позже, в Свято-Сергиевском институте в Париже, где он стал свидетелем церковных нестроений и споров, отец Софроний не принимал в них участия. Старец не отрицал каноничности Московского Патриархата, власть которого оспаривалась русскими эмигрантами, но, напротив, рассматривал Московский Патриархат как «Церковь живых мучеников». Однако и в этом случае он «далеко отстоял от того, чтобы разделять славянофильскую ностальгию, и никогда не идеализировал Святую Русь в качестве богословской и идеологической концепции. Такой национализм был чужд его мышлению, в котором доминировали вселенский масштаб и личный подвиг. „Он предпочитал универсальную истину святоотеческого предания“, тогда как многие эмигранты, разделявшие идеи славянофильства, рассматривали Достоевского как богословский источник»[26]. Позднее он находился в канонической юрисдикции Вселенского Патриархата со свойственным ему вселенским масштабом видения.
Плод приобретенного духовного познания — уклад жизни в монастыре Святого Иоанна Предтечи в Эссексе (в Англии), который старец передал насельникам монастыря. Он переехал из Парижа в Англию в 1959 году, сначала в каноническое подчинение Русской Церкви, а с 1965 года — в каноническое подчинение Вселенского Патриархата, по благословению русского патриарха. Как пишет иеромонах Николай (Сахаров), «отец Софроний попытался вернуться к самым истокам монашеской жизни, чтобы избежать искажений в понимании общежительной монашеской жизни и ее цели. Он уделял особое внимание „внутреннему подвигу“. Внутреннее совершенствование он ценил больше, чем внешнее совершенство монастырского благоустройства… Его учение сосредоточивалось, главным образом, на подвиге ума и сердца. Говоря о повседневных деталях и рутине монашеского быта, он всегда видел в них глубокое богословское значение»[27].
Учрежденный им устав служб для монахов, приехавших из разных стран и говоривших на разных языках, определялся стремлением старца Софрония развивать внутреннее монашество, сердечное покаяние, жизнь умно-сердечной молитвы. Божественная литургия — это основа монастыря. Ежедневные службы связаны с Иисусовой молитвой, которая происходит «в форме общего богослужения — призывания имени Божия, которое длится часто до четырех часов в день». Эту традицию он встретил на Святой Горе — в афонских скитах, в жизни святого Никодима Святогорца и в монастыре святого Паисия (Величковского)[28].
Итак, изучая богословие старца Софрония, мы видим его «отмеченным живым диалогом между такими различными областями мысли, как современная религиозная философия, святоотеческая традиция и отражение его личного мистического опыта». Таким образом, богословие старца Софрония есть синтез, объединяющий в себе «современный западный мир, русскую богословскую элиту в Париже с ее высочайшим интеллектуальным уровнем, <…> афонское монашество, корнями уходящее в глубь святоотеческого предания»[29]. Этот синтез явился результатом знакомства и с западными богословием и традицией, однако главным источником богословия старца Софрония было познание Бога в нетварном свете.
Обобщая богословский путь старца Софрония, можно утверждать, что, начав с усвоения принципов своей эпохи, он впоследствии взошел к высотам духовной жизни и богословия. Начиная с простой веры, он достиг той меры духа, где человек прикасается вечности, переживая ее всем своим существом. От философии он возвысился до богословия откровения. После знакомства с философами он узнал боговидцев; после безличного восточного мистицизма он имел опыт исихазма; и после выхода за пределы церковности он пришел к соборности Церкви. Безусловно, его путь связан с внутренним преображением и перерождением.
2. Другой послушник старца, архимандрит Захария (Захару), в своей книге «Введение в богословие старца Софрония»[30] поразительным образом описывает богословие старца Софрония и, главное, систематизирует и анализирует то, как накапливался по крупицам опыт богосозерцания старца.
Книга разделена на восемь глав, в которых описываются восемь основных принципов богословия старца Софрония, являя его глубоко церковный характер. Следует кратко пересказать содержание этих глав, чтобы показать огромную ценность богословия старца Софрония.
В первой главе анализируется «значение ипостасного начала и возможность его реализации». Автор начинает анализ с обращения к триединству Бога и отношениям между Тремя Ипостасями, затем проецирует их на человека, который является образом Слова. Во взаимопроникновении Трех Ипостасей старец Софроний видит «свойство божественного смирения Ипостасей». Следовательно, по его мнению, человек, будучи созданным по образу Божию, имеет внутреннее призвание и стремление к познанию истинного Бога как своего прообраза при сотворении, так же как и способность вместить в себе Божественную жизнь. Естественно, на этом пути существует и опасность впасть в заблуждение, ища Бога не в лице Христа (ибо через Христа познаются другие Ипостаси), а в надличностном Абсолюте.
Во второй главе идет речь об истощании Слова, Второго Лица Святой Троицы, Которое стало человеком, восприяв греховность и смертность человеческой природы. Говорится также и об истощании, которое должен переживать каждый христианин в подвиге хранения заповедей Христовых и стяжания любви до ненависти к себе, по примеру Христа.
В третьей главе изложено учение старца Софрония о величии человека, созданного по образу Божию, и о его ничтожестве, отразившемся в падении, смерти и жизни согласно страстям. Таким образом, повествование идет о факте смерти, о даровании памяти смертной и преодолении смерти, о плаче и слезах.
В четвертой главе анализируется учение старца Софрония о тайне путей спасения и повествуется о том, что он пережил, писал и говорил о сошествии Божественной благодати, о потере и возвращении ее. Этот опыт дает познание пути Христова.
В пятой главе читатель узнает про учение старца о монашеском пути, который представлен как дар Святого Духа, и о монашеских обетах: послушании, девстве (или целомудрии) и нестяжании, а также о духовном руководстве, которое служит примирению человека с Богом.
В шестой главе описано учение старца о православном исихазме: об Иисусовой молитве, о делании, об умном безмолвии, которое является средоточием православного исихазма, и об избавлении человека от воображения.
В седьмой главе анализируется переход христианина и монаха с психологического уровня на онтологический. Здесь речь идет о покаянии, которое начинается на психологическом — чувственном — уровне, и об онтологическом перерождении человека, которое доходит до созерцания нетварного света. Излагается учение старца об аскетическом и божественном смирении и об онтологическом содержании личности.
И, наконец, в восьмой главе идет речь об учении старца о молитве как пути спасения, о молитве как личном общении, о чистой молитве, о молитве за весь мир, которая как ничто иное раскрывает личное начало в человеке, и о любви к врагам как критерии истинности.
В эпилоге анализируется основной принцип преподобного Силуана Афонского, который служил основным жизненным принципом и старцу Софронию: «Держи ум твой во аде, и не отчаивайся». Автор повествует об особом и совершенном покаянии, состоящем в пребывании умом во аде, и о даре надежды на Бога, изгоняющей отчаяние и безнадежность.
Книга архимандрита Захарии раскрывает смысл богословия старца Софрония, которое было его личным жизненным опытом. Она показывает, что содержание богословия старца отражает действие Святого Духа и раскрывает те начала, из которых выросла личность старца в его богословском становлении.
В предисловии архимандрит Захария пишет, что старец Софроний «украшен многими великими дарами Святого Духа. Наибольшее впечатление производило слово Божие, которое он „схватывал“ своей молитвой и деятельно вынашивал в своем сердце. Он был человек Слова. Каждое соприкосновение с ним было откровением жизни и созерцания, и самое обычное его слово наполняло благодатью тех, кто к нему приближался. Он молился подолгу и с усердием о страждущих и еще более радовался, когда его слово и молитва чудесным образом преображали их сердца. Он подвизался, чтобы облегчить их боль, и отдавал себя целиком до конца, чтобы служить величайшему и важнейшему чуду нашей преходящей жизни: единению человеческого бытия с Духом живого и вечного Бога»[31].
Из изложенного выше невозможно в полноте представить старца Софрония, его богословие и то, как он относился к людям, которые приезжали к нему со всего света. Он сам владел четырьмя языками (русским, французским, греческим и английским), у него был огромный духовный опыт, и он мог отлично понимать инославных и иноверных, атеистов и верующих, благочестивых и неблагочестивых, молодых и стариков, мирян и клириков, мирских и монахов.
Но пришло время, чтобы это духовное солнце зашло, или, точнее, взошло в Царство Божие, которое старец познал в его неоднократных явлениях. И он почил так же, как и учил, молился, служил.
Когда он почувствовал приближение кончины, он сказал: «Я все сказал Богу. Окончил все, что мне нужно было сделать. Теперь мне пора уходить». Он послал письмо Вселенскому патриарху Варфоломею, в каноническом подчинении которого находится его монастырь, и попросил его молитв о том, чтобы отойти «к желанному свету Христова Воскресения»[32]. Это показывает церковный строй мышления старца. Незадолго до кончины он сказал: «Не могу ждать больше». Он преподал наставления насельникам монастыря, обратился к ним с последними поучениями и попрощался со всеми. Он скрестил руки и оставался на постели, молясь и готовясь к встрече с желанным Христом.
Когда я посмотрел на него в гробу во время последования о новопреставленном, то заметил, что он выглядит точно так же, как во время молитвы, особенно во время совершения литургии, или когда произносил поучения, открывал тайны Царствия Божия. И это отражало достигнутое им единство между теорией и практикой, пустыней и общением, Божественной литургией и священным безмолвием, молчанием и поведением в обществе, жизнью и смертью. Его руки были янтарного цвета, из них как будто исходил свет, они как будто благословляли. Таким — как иерей, совершающий литургию, — он вошел из храма рукотворного в храм нерукотворный, от сотворенной Церкви к Церкви нетварной. И оттуда он нас благословляет, молится и ожидает нас.
В Америке отцу Захарии среди прочих задали и такой вопрос: «Отче, не могли бы Вы нам что-нибудь сказать о последних днях отца Софрония?» Ответ, данный отцом Захарией, раскрыл последние моменты земной жизни старца Софрония и запечатлел собою всю его жизнь. Мы приведем его полностью, потому что он на многое открывает глаза.
«Я не знаю, что сказать. Нам было так легко с ним встречаться! У меня у самого был ключ от его дома. Я мог входить в любое время, днем и ночью. Если я хотел его спросить о чем-то, а он спал, единственное, что мне нужно было сделать, — это подвинуть его стул, и он открывал глаза и говорил: „Что?“ — и в мгновение ока я получал слово, которое поистине наполняло мое сердце. Нам было очень легко с ним встречаться, но мы никогда не забывали, что он отличался от нас, что он был „человеком Божиим“, всем своим существом он был погружен в Бога.
Он был очень почтителен: беседуя со мной, будь то по-русски или по-гречески, он никогда не обращался ко мне на „ты“, а всегда на „вы“. Он был с нами строг, когда замечал в нас гордость, потому что знал, что, если не „починит“ нас, мы обречены на духовный провал. При этом он нас очень любил и был очень ласков. Мы приходили и „утомлялиˮ его, особенно я, потому что я был очень разговорчив и у меня было много вопросов. Мы с сестрой X. утомляли его больше всех. Отец Софроний называл ее „горой вопросов“, а другая сестра сказала мне: „Поэтому теперь она стала горой ответов!“ Когда он уставал, чтобы дать нам это понять, он произносил замечательную фразу по-русски: „Разрешите вас поблагодарить и, с чувством удовлетворения, удалиться“.
Я пришел его навестить за две недели до смерти. В это время мы возводили крипту для погребения монахов, и, конечно, отец Софроний должен был быть там первым. Стены и крыша были готовы, но под ногами была голая земля, потому что пола не было. Когда он провожал меня до дверей, он посмотрел на крипту и спросил: „Сколько времени нужно, чтобы ее закончить?“ Я ответил: „Предполагаю, отче, еще две недели“. Он ответил: „Мне тяжело ждать даже один час: я все сказал Господу! Теперь мне нужно уйти“. Это, наверное, прекрасно — чувствовать в своем сердце, что ты все сказал Господу до конца, и что все это пребывает в вечности, и ты готов уйти. У меня же такое ощущение, что я с Господом никогда не говорил.
Приблизительно за неделю до его смерти я снова пришел его навестить. Он уже лежал в кровати, хотя раньше всегда сидел в кресле. Он сказал мне: „Вы написали книгу, которую я просил Вас написать?“ (Он просил меня написать книгу, которую мне удалось издать только прошлым летом.) Я сказал ему, что написал две главы и пересказал ему их содержание. Он сказал: „Их нужно поставить в начало, — и затем прибавил: — Я Вам скажу четыре основных принципа моей теории личности“. Он изложил мне вкратце всю свою теорию „личного начала“, как он это называет. По объему эти четыре принципа занимали около одной страницы, но они стали краеугольным камнем книги. И он говорил мне, как нужно продолжать, чтобы написать книгу.
За четыре дня до смерти он закрыл глаза и больше с нами не разговаривал. Его лицо было светлым и сосредоточенным, жалости оно не вызывало: оно сохраняло такое же выражение, какое было, когда отец Софроний совершал литургию. Его никто не навещал, кроме отца Кирилла, меня, отца Николая и отца Серафима. За две или три недели до смерти он созвал всех, всю братию, одного за другим, прийти и посидеть с ним около часа у него на кухне для последней беседы с ним. Но у нас четверых был ключ от его двери, и мы приходили к нему каждые несколько часов. Мы входили и говорили: „Благословите, отче“. Он не открывал глаз и не говорил ни слова, но поднимал руку и благословлял нас молча, и я понимал, что он уходит. Лично я не хотел его удерживать. Раньше я молился, чтобы Бог продолжил его старость, как говорится в литургии святого Василия Великого: „Старость поддержи“. Но в те дни я видел, что он уходит, и начал говорить так: „Господи, даруй рабу Твоему свободный вход в Царствие Твое“. Я молился словами апостола Петра, из его второго послания[33]. Я постоянно говорил так: „Боже, даруй свободный вход рабу Твоему и упокой душу его с отцами его“, — и перечислял всех, подвизавшихся с ним на Святой Горе, которых знал, начиная со святого Силуана, и за ним всех прочих.
В последний день я пришел навестить его в шесть часов утра. Было воскресенье, и я совершал раннюю литургию, а отец Кирилл с другими священниками должен был совершать позднюю (по практическим соображениям в монастыре в воскресенье совершаются две литургии). Я понимал, что ему предстояло покинуть нас в этот день. Я пошел и начал службу: часы начинались в семь, а затем следовала литургия. В продолжение литургии я произнес только молитвы возношения, так как у нас в монастыре они обычно читаются вслух; помимо прочего, моей постоянной молитвой было: „Господи, даруй рабу Твоему свободный вход в Царствие Твое“. Эта литургия поистине отличалась от всех других. В тот момент, когда я говорил „Святая святым“, в алтарь вошел отец Кирилл. Мы посмотрели друг на друга, и <…> я понял, что отец Софроний ушел. Я спросил, когда именно он преставился, и выяснил, что это было в то время, когда я читал Евангелие. Я подошел поближе, потому что отец Кирилл хотел со мной поговорить. Он сказал мне: „Причащайтесь, причастите верующих, а потом сообщите им об уходе отца Софрония и совершайте первое Трисвятое; я сделаю то же самое на второй литургии“. Так я разделил Агнца и причастился, причастил верующих и закончил литургию (не знаю, как я это выдержал). Затем я вышел из алтаря и сказал народу: „Возлюбленные братия, Христос Бог наш — знамение Божие для всех родов нашего времени, потому что в слове Его мы находим спасение и разрешение всех человеческих трудностей. Но и святые Божий также являются знамением для своего поколения. Такого старца Бог дал нам в лице отца Софрония. В его словах мы находили разрешение наших трудностей. И сейчас нам следует делать то, чему нас учит литургия, т. е. ‘воздавать благодарение’ и ‘просить’, ‘умолять’. И вот давайте воздадим благодарение Богу, Который дал нам такого старца, и давайте помолимся об упокоении души его. Благословен Бог…“ — и начал Трисвятое.
Мы положили его в церкви на четыре дня, поскольку крипта была еще не готова и гробница не построена. Мы оставили его непокрытым в церкви на четыре дня и постоянно читали святое Евангелие, как положено для иерея. Мы читали святое Евангелие, Трисвятое и другие молитвы; проводили службы, литургию, а он был там, посреди церкви, в течение четырех дней. (И в храме была такая прекрасная и благодатная атмосфера, поистине как на Пасху!) Никто не выказывал признаков истерики. Все вдохновенно молились. У меня был друг, архимандрит, который приезжал в монастырь каждый год и проводил там летом несколько недель, отец Иерофей (Влахос), который написал „Один вечер в пустыне Святой Горы“. Теперь он митрополит. Он приехал сразу, как узнал, что отец Софроний преставился. Почувствовав царившую атмосферу, он сказал мне: „Если отец Софроний не святой, то святых не бывает!“ Случилось так, что к нам приехали несколько монахов со Святой Горы, чтобы навестить отца Софрония, но не застали его в живых. Отец Тихон из монастыря Симонопетра — один из них. У греков, приезжавших в Англию на лечение, сложился обычай: они сначала приезжали в монастырь, чтобы отец Софроний прочитал молитву, — из-за многих случаев исцелений по его молитвам. Все должны рассказывать о таких вещах. Именно из числа этих людей двое в благодарность выстроили в Греции церковь, посвященную святому Силуану Афонскому. На второй или третий день после смерти отца Софрония приехала семья с мальчиком тринадцати лет. У него был рак мозга, и ему должны были делать операцию на следующий день. Отец Тихон из Симонопетра пришел и сказал мне: „Эта люди очень удручены, они приехали и не застали отца Софрония. Ты не прочитаешь несколько молитв для мальчика?“ Я ответил: „Давай пойдем вместе. Ты будешь моим чтецом. Мы прочтем молитвы в другой часовне“. Мы пошли и прочли молитвы о мальчике, и в конце отец Тихон сказал: „Знаешь что, почему бы тебе не предложить мальчику пройти под гробом отца Софрония? Он исцелится. Читая молитвы, мы только теряем время“. Я сказал ему, что не могу этого сделать, потому что люди скажут, что отец Софроний только умер, а мы уже пытаемся канонизировать его. „Сделай это ты! — сказал я ему. — Ты монах со Святой Горы, тебе никто ничего не скажет“. Он взял мальчика за руку и велел ему пройти под гробом. На следующий день мальчика прооперировали и не обнаружили ничего. Ему закрыли черепную коробку и сказали: „Неверный диагноз. Это, наверное, была флегмона“. Случилось так, что мальчика сопровождал врач из Греции, у которого был с собой рентгеновский снимок, на котором был виден рак, и этот врач сказал им: „Мы очень хорошо знаем, что означает этот ‘неверный диагноз’“. На следующей неделе вся семья мальчика, а они были из Салоник, приехала в монастырь, чтобы вознести благодарность на могиле старца Софрония. Мальчик вырос, сейчас ему двадцать один год, и со здоровьем у него все хорошо. Когда они приехали на следующей неделе, то нашли в середине храма гроб матушки Елизаветы, старейшей монахини монастыря, ей был сто один год. Она умерла ровно через тринадцать дней после отца Софрония. Семья сказала: „Каждый раз, как мы приезжаем сюда, мы находим посреди храма усопшего“.
Это несколько событий последних дней отца Софрония. Я никогда в жизни не был так откровенен, как с вами в эти дни. Простите меня за это. Хотя и предупредил меня наш возлюбленный епископ, что у него такие замечательные клирики, которые расположат меня к откровенности, но я не принял никаких мер“[34].
Жизнь старца Софрония была чудом Божиим и доказательством Его существования. И успение старца было славным, достойным его светлой жизни. Это подтвердилось случившимся чудом.