Джэнсон отчетливо услышал в наушнике голос Зинсу: «О господи!» В то же мгновение он увидел, как Петер Новак, который не был Петером Новаком, нажал кнопку, вызывая лифт.

Сейчас двери кабины закроются.

В наушнике Джэнсона прозвучал другой голос: «Я должен извиниться за небольшой обман».

Подбежав к лифту, Джэнсон шагнул в закрывающиеся двери. Человек, не бывший Петером Новаком, был удивлен — но он не узнал своего неожиданного попутчика.

— Кто ты такой? — грубо спросил его Джэнсон. Голос двойника был полон ледяного высокомерия:

— Разве мы с вами знакомы?

* * *

— Я просто ничего не понимаю, — сказал генеральный секретарь.

Его собеседник был совершенно спокоен, полностью расслаблен, уверен в себе.

— Вы должны простить меня за то, что я предпринял кое-какие меры предосторожности. Это был мой двойник, как вы, наверное, уже догадались.

— Вы прислали вместо себя двойника?

— Вам ведь известна роль, которую играл «утренний Сталин», не так ли? Советский диктатор присылал на определенные публичные мероприятия своего двойника — это держало его врагов в постоянном напряжении. Видите ли, до меня дошли слухи о готовящемся покушении на меня. Точнее, не слухи, а заслуживающие доверия донесения моей службы безопасности. Так что я не мог рисковать.

— Понимаю, — сказал Зинсу. — Но вам, конечно, известно, что у российского президента, премьера госсовета Китая и многих других также есть враги. Но они личнообращались к Генеральной Ассамблее. Сам президент Соединенных Штатов почтил нас сегодня своим присутствием. Наша организация славится своей репутацией обеспечения абсолютной безопасности — по крайней мере, на этом пятачке земли на берегу Ист-Ривер.

— Я все понимаю, mon cher. Но мои враги иного порядка. Те главы государств, о которых вы упомянули, по крайней мере могут надеяться на то, что в заговоре против них не замешан лично генеральный секретарь ООН. От моего внимания не укрылось, что человек, первым занимавший вашу должность и этот кабинет, носил фамилию Ли[103].

Зинсу почувствовал, что у него по жилам разливается леденящий холод.

— Сожалею, что у вас могли возникнуть такие подозрения.

Потрепав генерального секретаря по плечу, Петер Новак снисходительно улыбнулся.

— Вы меня неправильно поняли. Больше я так уже не думаю. Просто мне нужно было убедиться наверняка.

Лоб Зинсу покрылся испариной. Происходящее не было предусмотрено планом.

— Не желаете кофе? — предложил он.

— Нет,благодарю вас.

— Ну а я не откажусь от чашечки, — сказал Зинсу, протягивая руку к переговорному устройству на столе.

— Мне бы этого не хотелось.

— Ну хорошо, — согласился Зинсу, продолжая смотреть в глаза своему собеседнику. — Тогда, может быть, чаю? Давайте я сейчас свяжусь с Хельгой и попрошу ее...

— Знаете, я бы предпочел, чтобы вы сейчас никуда не звонили. Не корректировали распорядок дня, ни с кем не советовались. Можете считать меня параноиком, но у нас нет времени. Через несколько минут я покину это здание с вертолетной площадки на крыше: все надлежащие распоряжения уже сделаны.

— Понятно, — сказал Зинсу, который ничего не понимал.

— Так что давайте перейдем к делу, — предложил элегантный мужчина с блестящими черными волосами. — Вот инструкции относительно того, как держать со мной связь. — Он протянул генеральному секретарю визитную карточку из белого картона. — Если вы позвоните по этому номеру, я перезвоню вам в течение часа. Для успешного осуществления нашего плана нам придется регулярно держать связь друг с другом. Вы узнаете, что ваш счет в швейцарском банке недавно получил небольшое пополнение — простой аванс в счет того пакета выплат, который нам с вами еще предстоит обсудить. Разумеется, затем последуют регулярные ежемесячные выплаты, которые будут продолжаться до тех пор, пока наши взаимоотношения будут оставаться на прочной основе. Зинсу сглотнул подступивший к горлу клубок.

— Весьма предусмотрительно.

— Но все это только для того, чтобы вас успокоить, потому что вы должны полностью сосредоточиться на том, что действительно имеет значение, и не совершать никаких ошибок.

— Понимаю.

— Это очень важно. В своих речах вы постоянно повторяете, что цивилизацию и дикость разделяет очень тонкая линия. Давайте не будем проверять на деле это утверждение.

* * *

Джэнсон оставил ногу в дверях лифта, перекрыв световой луч и не позволяя им закрыться.

— Отдай конверт, — сказал он.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил мужчина. Его голос сохранил венгерский акцент. Однако, хотя слова были вызывающими, произнесены они были растерянным тоном.

Сложив пальцы правой руки вместе, Джэнсон нанес мужчине сокрушительный удар в горло. Тот, закашляв, беспомощно повалился на пол. Джэнсон вытащил его из кабины лифта. Мужчина попытался ударить его в челюсть, но у него не было ни силы, ни умения. Увернувшись от кулака, Джэнсон с силой обрушил рукоятку «рюгера» на висок своего противника. Лже-Новак без сознания растянулся на полу. Быстро обыскав его, Джэнсон убедился, что конверта у него нет.

Бесшумно вернувшись к кабинету Зинсу, Джэнсон остановился у самой двери. Голоса доносились как через наушник, так и через деревянную перегородку.

Отчетливый, звонкий голос в наушнике:

— Все это так неожиданно.

Голос Зинсу.

Повернув ручку, Джэнсон толкнул дверь и ворвался в кабинет, сжимая в правой руке «рюгер». Реакция Демареста на это неожиданное вторжение была мгновенной и искусной: он встал прямо за Зинсу. Джэнсон не мог стрелять, не рискуя задеть генерального секретаря.

И все же Джэнсон открыл огонь — казалось, совершенно наобум: три выстрела высоко над головами, три пули, разбившие окно, разлетевшееся дождем блестящих осколков.

Наступила тишина.

— Алан Демарест, — сказал Джэнсон. — Мне нравится то, что ты сделал со своими волосами.

— Стрелок из тебя отвратительный, Пол. Ты позоришь своего учителя.

Голос Демареста, сочный и вяжущий, наполнил комнату, как он столько лет наполнял сны Джэнсона.

Порыв прохладного ветра поднял со стола генерального секретаря лист желтой бумаги: подчеркнув странную реальность выбитых стекол на высоте тридцать восьмого этажа, когда от асфальта далеко внизу людей отделяла лишь невысокая алюминиевая решетка. Шум дорожного движения по шоссе Рузвельта смешивался с криками чаек, круживших в небе на уровне глаз. Над головой сгущались тучи; скоро должен был начаться дождь.

Джэнсон посмотрел на Алана Демареста, осторожно выглядывающего из-за Зинсу. Было видно, что генеральный секретарь прилагает все силы, чтобы держать себя в руках, и это удается ему лучше, чем многим. Под черными омутами глаз Демареста показалось дуло револьвера «смит-вессон» 45-го калибра.

— Отпусти генерального секретаря, — сказал Джэнсон.

— Ты же знаешь, я всегда считал, что от подручных, которые перестали быть нужны, следует избавляться, — ответил Демарест.

— У тебя есть оружие, у меня есть оружие. Ему незачем здесь находиться.

— Ты меня разочаровываешь. Я полагал, ты окажешься более достойным противником.

— Зинсу! Уходите. Быстрее. Ну же, живее!-четко произнес Джэнсон.

Посмотрев на него, генеральный секретарь отошел от двух смертельных врагов. Джэнсон повернулся к Демаресту.

— Выстрелишь в него, и я выстрелю в тебя. Я воспользуюсь возможностьютебя пристрелить. Ты мне веришь?

— Да, Пол, верю, — просто ответил Демарест.

Сжимая в руке «рюгер», Джэнсон дождался, пока за Зинсу захлопнется дверь.

В жестких глазах Демареста сверкнули веселые искорки.

— Футбольного тренера Вуди Хейса однажды спросили, почему игроки его команды так редко дают пас вперед. Он ответил: «Когда мяч поднимается высоко в воздух, с ним могут случиться только три вещи, и две из них плохие».

У Джэнсона в памяти почему-то всплыла одержимость Фана Нгуена американским футболом.

— Ты послал меня в ад, — сказал он. — По-моему, пришла пора с тобой расплатиться.

— Пол, почему ты такой злой? Почему твое сердце переполняет ненависть?

— Ты сам знаешь.

— Когда-то все было по-другому. Раньше между нами была связь — нас объединяло что-то глубокое. Если хочешь, отпирайся, но ты знаешь, что я говорю правду.

— Я больше не знаю, что правда, а что ложь. И этим я обязан тебе.

—Ты мне многим обязан. Я тебя воспитал, сделал тем, кем ты стал. Ты ведь это не забыл, правда? Я никогда не скрывал, что ты мой лучший ученик. Ты был умным, храбрым, находчивым. Но главное, ты быстро, очень быстро учился. Ты был рожден для великих свершений. А чем все кончилось... — Демарест с сожалением покачал головой. — Я мог бы сделать тебя великим, если бы ты мне позволил. Я понимал тебя так, как тебя никто не понимал. Я знал, на что ты действительно способен. Возможно, это меня и сгубило. Возможно, именно поэтому ты от меня отвернулся. Отвернулся от меня, на самом деле отвергая самого себя, отвергая свою истинную сущность.

— И ты действительно в это веришь? — спросил Джэнсон, завороженный помимо своей воли.

— Мы с тобой не такие, как остальные люди, — оба. Нам под силу то, с чем не справятся другие. Скифы правильно говорили: законы подобны паутине — они достаточно прочны, чтобы поймать слабого, но не могут сдержать сильного.

— Чушь.

— Мы с тобой сильные. Сильнее других. И вдвоем, вместе, мы бы стали еще сильнее. Я хочу, чтобы ты признался самому себе в том, кто ты такой на самом деле. Вот для чего я тебя разыскал, отправил на Ануру, попросил выполнить свое последнее поручение. Пол, оглянись вокруг. Задумайся над тем, в каком мире ты живешь. Взгляни правде в глаза: так же как я, ты его терпеть не можешь — посредственности, самодовольные бюрократы, убогие крючкотворы, никогда не упускающие возможность не упустить возможность.И этим посредственностям мыдоверили управлять миром. Неужели ты искренне сомневаешься в том, что смог бы быть лучше их, принимать лучшие решения? Ты любишь свою родину, Пол? И я тоже ее любил. Тебя нужно было заставить увидеть то, что нужно было увидеть. Только задумайся, Пол. Ты отдал лучшие годы своей жизни служению правительству, которому потребовалось лишь пять секунд, чтобы приговорить тебя к смерти. Я должен был тебе это показать. Я должен был показать тебе истинное лицо тех, кто отдавал тебе приказы, истинное лицо правительства, ради которого ты столько раз жертвовал своей жизнью. И я это сделал. Однажды ты натравил американское правительство на меня. Единственный способ заставить тебя увидеть правду состоял в том, чтобы натравить его на тебя.

Джэнсону было тошно от разглагольствований Демареста, но он не мог найти, что сказать в ответ.

— Ты переполнен ненавистью. Я тебя понимаю. Бог покинул своего собственного сына в Гефсиманском саду. Я тоже подвел тебя. Ты просил о помощи, а я не пришел к тебе. Столько времени мы жили отдельно друг от друга, каждый в центре своего существования; и когда я понадобился тебе, меня не оказалось рядом. Ты был огорчен. Твоя кривая овладения знаниями была такой крутой, что я совершил ошибку: попытался научить тебя тому, к чему ты еще не был готов. И я тебя упустил. Должно быть, ты думал, будто я заслужил то, что увидел от тебя.

— И что же это было?

— Предательство. — Внезапно глаза Демареста вспыхнули. — Ты думал, что можешь меня уничтожить. Но я был нужен им.Им всегда нужны такие люди, как я. Так же в точности, как нужны им люди, подобные тебе. Я сделал то, что должен был сделать — что вынужден был сделать. Я никогда не пасовал перед трудностями. Иногда такие люди, как я, начинают мешать, и тогда предпринимаются какие-то действия. Я стал мешать тебе. Я стал тебе мешать потому, что ты, глядя на меня, видел самого себя. В тебе было слишком много моего. Могло ли быть иначе? Я научил тебя всему, что я знал. Я обучил тебя искусству, не один десяток раз спасавшему тебе жизнь. Почему ты вообразил, что имеешь право судить меня ?

Наконец твердая, будто алмаз, вспышка гнева пронзила его неестественное спокойствие.

— Ты сам своими действиями лишил себя этих прав, — ответил Джэнсон. — Я видел, что ты делаешь. Я видел, кто ты такой. Ты чудовище.

— О, пожалуйста, не надо. Я показал, кто ты такой, и тебе не понравилось то, что ты увидел.

— Нет.

—Мы с тобой суть одно и то же, ты и я, и ты не мог с этим смириться.

— У нас с тобой нет ничего общего.

— О, мы с тобой были частями одного целого. У нас и теперь много общего. Не думай, что я не следил за тобой все эти годы. Тебя называли «машиной». Разумеется, тебе известно, что это сокращение от «убойной машины». Потому что в этом твоя сущность. О да. И ты осмелился меня судить? О, Пол, разве ты не понял, почемуты так стремишься уничтожить меня? Неужели ты не можешь заглянуть в себя? Должно быть, так утешительно считать меня чудовищем, воображая, что сам святой. Ты боишься того, что я тебе показал.

— Да — неизлечимо изуродованную личность.

— Не обманывай себя, Пол. Я имел в виду, что показал тебе, кто такой ты.Каким бы ни был я, ты был таким же.

— Нет!

Лицо Джэнсона залила краска ярости и стыда. Действительно, он преуспел в насилии: бесполезно прятаться от правды. Но для него насилие никогда не было конечной целью: скорее, это было крайним средством остановить дальнейшее насилие.

— Как я тебе когда-то говорил, на самом деле мы знаем больше, чем знаем. Ты забыл, что ты делал во Вьетнаме? Тебе удалось чудодейственным образом подавить воспоминания?

— Ты меня не обманешь своими дурацкими парадоксами, — прорычал Джэнсон.

— Я читал рапорт, который ты составил обо мне, — небрежным тоном продолжал Демарест. — Почему-то ты забыл упомянуть о своих «подвигах».

— Так, значит, это тыстарательно поливал меня грязью — распространял обо мне все эти вымыслы.

Демарест невозмутимо выдержал его взгляд.

— Твои жертвы никуда не делись. Кое-кто из них так и не оправился от увечий, но они живы. Хочешь, пошли кого-нибудь встретиться с ними. Тебя помнят. Вспоминают с ужасом.

— Это ложь! Гнусная, подлая ложь!

—Ты так уверен? — вопрос Демареста был подобен электрическому разряду. — Нет, ты не уверен. Совсем не уверен. — Пауза. — Такое ощущение, будто какая-то частица тебя осталась в прошлом, потому что тебя постоянно терзают воспоминания, не так ли? Одни и те же воспоминания, возвращающиеся снова и снова, да?

Джэнсон кивнул, помимо своей воли.

— Прошло несколько десятилетий, но ты до сих пор не можешь спокойно спать ночью. Но что же придает твоим воспоминаниям такую цепкость?

— А тебе какое дело?

— Быть может, сознание собственной вины? Копни поглубже, Пол, — копни поглубже в своей душе и извлеки на свет божий то, что найдешь там.

— Заткнись, ублюдок!

— О чем предпочитают умалчивать твои воспоминания, Пол?

—Прекрати! — крикнул Джэнсон, но в его голосе прозвучала дрожь. — Я не желаю больше слушать тебя.

Демарест повторил, уже тише:

— О чем предпочитают умалчивать твои воспоминания?

* * *

Воспоминания вернулись не плавно меняющейся картиной, а застывшими образами, сменяющими друг друга. Призрачные видения накладывались на то, что было у него перед глазами.

Пройденная миля. Еще одна. Затем еще. Он прокладывал себе ножом дорогу сквозь джунгли, старательно избегая деревень и селений, где сочувствующие Вьетконгу свели бы на нет все его усилия.

И, продираясь однажды утром через особенно густое сплетение лиан и деревьев, он вышел на огромное овальное пожарище.

О том, что здесь произошло, он догадался по запаху — и не столько по смешанным ароматам рыбного соуса, костра, плодородных испражнений людей, буйволов и домашней птицы, сколько по чему-то более сильному, в чем терялись даже эти запахи: по цепкому нефтехимическому зловонию напалма.

Воздух был буквально пропитан им. Повсюду были пепел, сажа и бесформенные остатки стремительно прогоревшего химического костра. Джэнсон побрел напрямую через выжженное место, и его ноги мгновенно почернели от копоти. Казалось, сам Господь Бог поднес к этому месту гигантское увеличительное стекло и выжег его, собрав в пучок солнечные лучи. А когда Джэнсон привык к испарениям напалма, в нос ему ударил другой запах — запах горелой человеческой плоти.

Когда трупы остынут, у птиц, грызунов и насекомых будет много еды. Но пока что они еще были горячими.

По обугленным останкам Джэнсон понял, что совсем недавно здесь, на поляне, стояли двенадцать крытых тростником хижин. А рядом с деревушкой, по какому-то волшебству не тронутая огнем, осталась стоять хижина-кухня, крытая листьями кокосовых пальм, где была еда, приготовленная не более тридцати минут назад. Кучка риса. Вареные креветки с лапшой. Бананы, нарезанные дольками и пожаренные, в остром соусе. Миска очищенных плодов нефелиума и дурьяна. Не простая трапеза. И вскоре Джэнсон понял, в чем дело.

Свадебное пиршество.

В нескольких ярдах от кухни лежали обугленные тела новобрачных и их родственников. Однако по какой-то прихоти судьбы праздничный стол остался нетронутым. Отставив «калашников», Джэнсон жадно набросился на еду, запихивая в рот рис и креветок и запивая это теплой водой из котла, так и не дождавшегося новой порции риса. Он ел до тех пор, пока ему не стало плохо, а затем ел снова. Наконец он тяжело опустился на землю, решив немного передохнуть. Как это странно-от него остались кожа да кости, однако он кажется себе таким тяжелым!

Когда к нему частично вернулись силы, он снова пошел через пустынные джунгли, вперед и вперед. Шаг за шагом, одну ногу перед другой.

Только это и могло его спасти: движение без размышлений, действие без рассуждений.

И когда его посетила следующая осознанная мысль, ее тоже принес ветер. Море!

Он почувствовал запах моря!

За следующим горным хребтом берег моря. И, значит, свобода. Ибо корветы американского флота постоянно патрулировали этот участок побережья: Джэнсону это было хорошо известно. Кроме того, на берегу, где-то совсем недалеко от того места, где он находился, есть небольшая военно-морская база: это ему также было хорошо известно. Добравшись до берега, он обретет свободу, попадет в радушные объятия братьев-моряков, и его увезут отсюда, увезут домой, туда, где он сможет залечить раны.

Свобода!

«Я так и думал, Фан Нгуен, я так и думал».

А может быть, это галлюцинация? Прошло много време ни, очень много времени с тех пор, как он пил в последний раз. У него перед глазами все постоянно расплывалось — типичный симптом недостатка никотиновой кислоты. Постоянное недоедание, несомненно, также оказало свое влияние на его способность воспринимать окружающий мир. Но он глубоко вздохнул, наполнил легкие воздухом и почувствовал в нем соль, запах морских водорослей и солнца. И понял, что свобода находится за горным хребтом.

«Мы с тобой больше никогда не встретимся, Фан Нгуен».

Шатаясь, он стал медленно подниматься по пологому склону. Растительность стала более редкой. И вдруг он испуганно застыл на месте.

Мелькнувшая фигура, совсем рядом. Животное? Враг? Зрение не позволяло получить четкий ответ. Органы чувств отказывались служить как раз тогда, когда это был нужно. До свободы так близко.

Его высохшие пальцы, подобно лапам паука, нащупали спусковой крючок автомата. Снова попасть в плен теперь, когда до дома так близко, — это был немыслимый ад, превосходивший все то, что ему пришлось до сих пор пережить.

Еще одно стремительное движение. Джэнсон дал короткую очередь. Три пули. Шум выстрелов и отдача автомата в руках показались с непривычки особенно сильными. Он бросился вперед, желая убедиться, в кого он попал.

Ничего. Джэнсон ничего не находил. Прислонившись к узловатому стволу мангустана, он огляделся вокруг, но ничего не увидел. Тогда он опустил взгляд и только тогда понял, что сделал.

Мальчик. Без рубашки. Простые бурые штанишки, на ногах крошечные сандалии. В руке бутылка кока-колы, чье пенистое содержимое теперь выливалось на землю:

Лет семь, не больше. В чем состояло его преступление? Он играл в прятки? Гонялся за бабочкой?

Мальчик лежал на земле. Красивый ребенок, самый красивый, какого когда-либо видел Джэнсон. Он казался на удивление умиротворенным, если не считать трех алых пятен на груди, трех расположенных рядом отверстий, из которых пульсируя, вытекала кровь.

Мальчик устремил на иссохшего американца немигающий взгляд карих глаз.

И улыбнулся.

Мальчик улыбнулся.

Воспоминания захлестнули Джэнсона с головой, захлестнули впервые, потому что его сознание не пропускало их — полностью блокировало с того самого дня и все последующее время. Но даже похороненные в глубинах памяти, они мучили, давили его, порой лишая возможности двигаться. Джэнсон вспомнил мальчика, распростертого под лестницей в подземелье Каменного дворца, и то, как его палец застыл на спусковом крючке — подчиняясь силе запрятанных воспоминаний.

Но теперь он все вспомнил.

Вспомнил, как опустился на землю и положил ребенка себе на колени — объятия мертвого и почти мертвого, жертвы и палача.

Какое общение может быть у праведности с беззаконием? И что общего у света с тьмой?

И он сделал то, что не делал даже в плену: он заплакал.

Последовавшие воспоминания не были такими отчетливыми. Вскоре появились родители ребенка, привлеченные стрельбой. Он видел их объятые ужасом лица — но горе превосходило даже ненависть. Они отобрали у него мальчика, мужчина и женщина; мужчина громко причитал... а женщина молча трясла головой, трясла неистово, словно пытаясь выбросить из нее реальность произошедшего, и прижимала к груди безжизненное тело своего малыша. Она повернулась к исхудавшему солдату, словно существовали какие-то слова, которые могли бы помочь.

Но женщина выдавила только:

— Проклятые американцы...

* * *

Но вот лица, все лица растаяли, и Джэнсон остался один на один с жесткими глазами Демареста.

Демарест говорил, говорил не переставая.

— Прошлое — это целая страна. Страна, которую ты так по-настоящему и не покинул.

Это была правда.

— Ты ведь так и не мог выбросить меня из головы? — продолжал Демарест.

— Не мог, — дрогнувшим шепотом подтвердил Джэнсон.

— А все почему? Потому что нас связывают прочные узы. Сильные, неразрывные. Как сказал Уильям Блейк[104]: «Противостояние и есть истинная дружба». О, Пол, какое прошлое нас объединяет. Тебя оно навязчиво преследует? Меня преследует.

Джэнсон молчал.

— Однажды правительство Соединенных Штатов вручило мне ключи от царства, позволило создать империю, подобной которой мир еще не видывал. Разумеется, я сделаю так, чтобы эта империя стала моей. Но, какими бы огромными ни были сейфы, вести бухгалтерию бывает непросто. Мне только нужно заставить тебя признать правду относительно нас с тобой. Это я сотворилтебя, Пол. Слепил из глины, так же как Господь когда-то сотворил человека.

— Нет.

Это слово вырвалось стоном из самых глубин души. Демарест сделал еще один шаг вперед.

— Пора признать правду о самом себе, — мягко произнес он. — Между нами всегда что-то было. Что-то очень похожее на любовь.

Джэнсон пристально посмотрел на него, мысленно накладывая черты лица Демареста на облик легендарного гуманиста и находя точки совпадения даже после пластических операций. Его передернуло.

— Но гораздо ближе к ненависти, — наконец сказал Джэнсон.

Глаза Демареста жгли его двумя горящими углями.

— Это я сотворилтебя, и ничто этого не изменит. Признай правду. Признай, кто ты такой. И как только это произойдет, все станет совсем по-другому. Кошмары прекратятся,Пол. Жизнь станет гораздо проще. Поверь мне. Я всегда сплю спокойно. Только представь себе, Пол, — разве это не подарок?

Сделав глубокий вдох, Джэнсон вдруг поймал себя на том, что к нему вернулось отчетливое зрение.

— Мне это не нужно.

— Что? Ты не хочешь оставить кошмары позади? Ты лжешь, лейтенант,пытаешься обмануть самого себя.

— Я не твой лейтенант. И свои кошмары я не променяю ни на что на свете.

— Ты так до конца и не исцелился, потому что не желал исцеления.

— И это ты называешь исцелением? Ты крепко спишь, потому что то, что у тебя внутри —называй это душой, называй как хочешь, — давно мертво. Быть может, с тобой что-то случилось, что задуло этот огонек, быть может, его вообще никогда не было, но именно это делает нас человечными.

— Человечными? Тыхочешь сказать, слабыми.Люди всегда путают эти два понятия.

— Мои кошмары — это частица меня,— отчетливо и спокойно произнес Джэнсон. — Я должен жить с тем, что сделал на этой земле. Далеко не все мне нравится. Я творил добро и творил зло. Но что касается зла — я не желаюпримирения со злом. Ты говоришь, что я могу избавиться от боли? Именно эта боль и дает мне понять, кем я являюсь, а кем нет. Именно эта боль дает мне понять, что я — это не ты.

Вдруг Демарест стремительно метнулся вперед и выбил револьвер у Джэнсона из руки. Оружие с громким стуком упало на мраморный пол.

Наведя свой револьвер Джэнсону в грудь, Демарест печально усмехнулся.

— Я пытался воззвать к твоему разуму. Пытался достучаться до тебя.Я так старался вернуть тебе понимание того, кто ты есть на самом деле. Я только хотел, чтобы ты признал правду — правду о нас обоих.

— Правду? Ты чудовище. Ты должен был умереть в «Меса Гранде». Я очень сожалею, что этого не произошло.

— Любопытно, как много и в то же время как мало ты знаешь. Каким ты можешь быть сильным и каким беззащитным. — Демарест покачал головой. — Этот человек убивает чужого ребенка и не может защитить своего собственного...

— Черт побери, о чем ты говоришь?

— Помнишь взрыв посольства в Калиго — весь твой мир содрогнулся до основания, не правда ли? Я так и думал, когда предложил этот план пять лет назад. Ты должен меня простить: мне была невыносима мысль о том, что у тебя будет ребенок. Пол-младший — нет, я не мог себе это представить. Такие вещи всегда гораздо проще организовать руками какого-нибудь местного дарования — повстанцев с безумными взорами, мечтающих об Аллахе и райских гуриях. Боюсь, лишь один я смог по достоинству оценить эту тонкую иронию: за всем этим стоит бомба, сделанная из удобрений[105]. Но ведь признайся положа руку на сердце: какой отец получился бы из тебя, детоубийцы?

Джэнсону показалось, что он превратился в камень.

Тяжелый вздох.

— Ну, мне пора идти. Как ты знаешь, у меня грандиозные планы относительно нашей планеты. Сказать по правде, мне надоелоразрешать конфликты. На повестке дня устроениеновых конфликтов. Человеческие существа любят воевать и проливать кровь. Что ж, пусть человек остается человеком.

— Не тебе это решать, — с трудом произнес Джэнсон. Демарест улыбнулся.

— Carpe diem — лови момент. Carpe mundum — лови весь мир.

— Они сотворили из тебя бога, — сказал Джэнсон, вспоминая слова президента, — хотя им не принадлежат небеса.

— Небеса выходят за рамки даже моего понимания. И все же я с радостью готов постигать неизведанное. Почему бы тебе не составить подробный отчет о положении дел на небесах, когда ты туда попадешь? Горю нетерпением ознакомиться с твоей докладной о встрече со святым Петром у Святых Врат. — Он хладнокровно направил револьвер Джэнсону в голову. — Счастливого пути.

Его указательный палец лег на спусковой крючок.

Внезапно Джэнсон ощутил, как ему в лицо брызнуло что-то теплое. Заморгав, он увидел, что это кровь из выходного отверстия во лбу Демареста. Без препятствия в виде оконного стекла выстрел снайпера был точным, словно сделанный в упор.

Шагнув вперед, Джэнсон схватил Демареста за голову, удерживая его в вертикальном положении.

— Xin loi, — солгал он. — Сожалею.

Какое-то мгновение лицо Демареста оставалось совершенно безмятежным: казалось, он погрузился в глубокую медитацию или крепко спит.

Джэнсон разжал руки, и Демарест, обмякнув, сполз на пол — полное расслабление тела, покинутого жизнью.

* * *

Посмотрев в старинный телескоп генерального секретаря, Джэнсон нашел Джесси именно там, где оставил ее: на противоположном берегу Ист-Ривер, на крыше старого завода по розливу газированной воды, прямо под огромной неоновой вывеской. Джесси уже начала разбирать свою винтовку четкими, умелыми движениями. Затем она посмотрела на него, словно почувствовав на себе его взгляд. И Джэнсон тотчас же ощутил какое-то странное предчувствие, невесомое и пьянящее, что все будет хорошо.

Отойдя от телескопа, он окинул окрестность невооруженным взглядом, подставляя лицо прохладному ветру. Хантерс-Пойнт. Сейчас это название приобрело особый зловещий смысл[106].

Над головой его любимой женщины в сгущающихся сумерках светился красным неоном огромный логотип «Пепси-колы». Прищурившись, Джэнсон увидел на сверкающей водной глади отраженный свет. Какое-то мгновение ему казалось, что река залита кровью.