Меньше чем после часа пути на машине от международного аэропорта имени Даллеса Джэнсон оказался на узкой петляющей дороге, ведущей к самому спокойному уголку на Восточном побережье. Однако это спокойствие было обманчивым. У него из головы не выходило предостережение Джесси. «Если Коллинз хочет с тобой расправиться, не надейся, что ты уйдешь от него живым». Джесси считала, что он идет на огромный риск, встречаясь лицом к лицу со смертельно опасным противником. Но Джэнсона переполняла бешеная ярость. К тому же Дерек Коллинз отдавал приказы; он не выполнял их лично. Он был выше этого. Его руки с длинными, ухоженными пальцами должны были оставаться чистыми. Пусть грязную работу выполняют другие.

Чесапикский залив простирается на две с половиной тысячи миль; береговая линия гораздо больше, если учесть многочисленные бухточки и устья всех ста пятидесяти с лишним ручьев и речушек, впадающих в океан. Сам залив мелководный; глубины не превышают десяти-тридцати футов. Джэнсону были знакомы все обитающие в лесах создания: мускусные крысы и нутрии, лебеди, дикие гуси, утки и даже скопы. В низинах округа Дорчестер вил свои гнезда занесенный в Красную книгу белоголовый орлан, а также гигантская рогатая сова. Обилие диких зверей делало эти места настоящей Меккой охотников.

И Джэнсон знал, где охотиться.

Он пересек у Кембриджа реку Чоптанк и поехал по шоссе номер 13 дальше на юг, через другой мост, а затем направился к длинной полоске земли, известной под названием остров Фиппс. Джэнсон вел взятый напрокат «Форд» по узкой дороге. Сквозь заросли камыша проглядывала сверкающая в лучах солнца водная гладь. По заливу неторопливо плавали рыбацкие шхуны, ловившие сетями голубых крабов, менхаден и морских окуней.

Через несколько миль начался собственно остров Фиппс. Джэнсон понял, почему Дерек Коллинз выбрал это место для своего коттеджа, где он отдыхал от напряженной суеты Вашингтона. Хотя до столицы было относительно недалеко, здесь было очень уединенно и тихо; кроме того, сам рельеф обеспечивал безопасность. Приближаясь к расположенному на самом берегу залива коттеджу, Джэнсон чувствовал себя как на ладони. С большой землей остров Фиппс соединялся узкой, голой полоской земли, что очень затрудняло незаметный подход со стороны суши. Приближение со стороны залива было невозможным из-за мелководья; территорию у самого берега лишь совсем недавно отвоевал упорно наступающий океан. Причалы уходили далеко в океан, где глубины были достаточными; но на этих длинных открытых деревянных настилах потенциальный нарушитель оказался бы у всех на виду. Не полагаясь на ненадежную электронику, Коллинз выбрал место, где сама природа обеспечивала легкость наблюдения и защиты.

«Не надейся, что ты уйдешь от него живым». Директор Отдела консульских операций был человеком опасным и решительным; Джэнсону это было хорошо известно по собственному опыту. Что ж, он будет иметь дело с достойным противником.

Покрышки машины гнали пыль, песок и высохшую соль по бледно-серому асфальту, извивающемуся впереди, словно сброшенная змеиная шкура. Интересно, попытается ли Коллинз убить его до того, как даст ему произнести хотя бы слово? Обязательно, если он считает, что Джэнсон угрожает его жизни. Но, более вероятно, он вызовет подкрепление — авиабаза ВМФ в Оушене, на побережье Вирджинии, пришлет пару вертолетов Х-3 «Си Кинг» меньше чем через пятнадцать минут; эскадрилья штурмовиков F-18 «Хорнет» прибудет на место еще раньше.

Но в первую очередь необходимо оценить не технические средства, а характер человека. Дерек Коллинз по сути своей был стратегом. Так Джэнсон называл подобных людей: тех, кто, сидя в уютных кабинетах, оборудованных кондиционерами, посылал людей на задания, заранее обреченные на неудачу, и все ради какой-то запутанной игры, именуемой «высокой политикой». Пешка передвинута, пешка взята. С точки зрения таких людей, как Коллинз, именно к этому и сводились «людские ресурсы»: они были пешками в большой игре. Однако теперь руки Джэнсона были обагрены кровью пятерых бывших агентов Кон-Оп, и он был решительно настроен на то, чтобы встретиться с человеком, завербовавшим их, обучившим, направлявшим, — с человеком, пытавшимся распоряжаться его судьбой, словно он был резной деревянной фигуркой на расчерченной в клетку доске.

Да, Коллинз был человеком решительным. Но то же самое можно было сказать и о Джэнсоне, испытывавшем к своему бывшему начальнику явное отвращение. Именно Коллинз был главной причиной, по которой он ушел из Отдела консульских операций. Упрямый, хладнокровный сукин сын Дерек Коллинз обладал одним существенным преимуществом: точно знал, что он собой представляет. По крайней мере, относительно себя самого он не питал никаких иллюзий. Он был искусным политиком-крючкотвором, дотошно разбирающимся в хитросплетении государственной власти; такие люди всегда смогут выжить в каменных джунглях Вашингтона. Но Джэнсона это нисколько не волновало; он даже находил в этом какую-то человечность. Однако Джэнсона выводила из себя самодовольная убежденность Коллинза в том, что цель в конечном счете всегда оправдывает средства. Джэнсону не раз приходилось видеть, к чему это может привести, — он находил последствия подобного подхода в себе самом, и от этого ему становилось плохо.

Свернув с дороги, Джэнсон остановил машину в буйных зарослях восковницы и болотной ивы. Оставшуюся милю он пройдет пешком. Если источники Джесси ее не обманули, Коллинз должен быть в своем коттедже, и один. Давно овдовев, Коллинз предпочитал проводить время в одиночестве; и это раскрывало его еще с одной стороны: он был человеком нелюдимым, тем не менее блестяще овладевшим искусством нравиться людям.

Джэнсон прошел по зарослям камыша к берегу, неровной бурой полоске камня, песка и раздавленных ракушек. Несмотря на то что у него на ногах были ботинки на толстой подошве, он бесшумно наступал на сырой песок. Коттедж едва возвышался над землей, что еще больше усложняло задачу тем, кто пришел сюда с недобрыми намерениями. С другой стороны, это же самое обстоятельство укрывало Джэнсона от глаз тех, кто находился в коттедже, до тех пор, пока он оставался на берегу.

Жаркое солнце припекало в затылок, и светлая хлопчатобумажная рубашка скоро промокла от пота и капель соленой воды, приносимых с моря ветерком. Время от времени волна нежно откатывалась назад, позволяя Джэнсону разглядеть под поверхностью какую-то затейливую паутину: он догадался, что в воде разложены сети, уходящие от берега в море, поддерживаемые маленькими поплавками. Эти защитные приспособления, хотя и не бросались в глаза, были достаточно надежными; можно не сомневаться, сети снабжены чувствительными датчиками, так что незаметная высадка с моря практически невозможна.

Послышались шаги по деревянному помосту, возвышавшемуся над землей в двадцати футах впереди. Молодой мужчина в форме из зеленого и черного камуфляжа, брюки, заправленные в высокие ботинки, ремень со снаряжением: обычное облачение бойца Национальной гвардии. Равномерная дробь твердой резины о дерево — этот часовой нес обычную службу, а не спешил на перехват незваного гостя.

Джэнсон продолжал бесшумно идти по влажному песчаному берегу.

— Эй, вы! — Заметив его, молодой часовой направился к нему. — Вы что, не видели знаки? Здесь нельзя находиться. Ни ловить рыбу, ни собирать ракушки — ничегонельзя.

Его лицо было не загорелым, а красным от солнечных ожогов. Судя по всему, солдата только недавно направили на этот пост и он еще не успел приспособиться к длительному пребыванию на открытом солнце.

Джэнсон повернулся к нему, сгорбив плечи, заставивсебя выглядеть более старым, разбитым. Просоленный рыбак, местный житель. Как он должен себя вести? Джэнсон вспомнил состоявшийся давным-давно разговор с таким же стариком.

— Юноша, да ты хоть знаешь, кто я такой? — Он расслабил мышцы лица, в его голосе прозвучала дрожь, свидетельствующая о болезни. Гласные Джэнсон растягивал, как говорят на Восточном побережье. — Я с семьей жил здесь, еще когда ты пешком под стол ходил. Я видал хорошие времена, видал и плохие. Этот берег — общественные владения. Моя невестка пять лет работала в земельном комитете Восточного побережья. Если ты думаешь, что я не могу идти туда, куда мне позволено по закону, тебе придется об этом забыть. Я знаю свои права.

Часовой усмехнулся, развеселившись запальчивой болтовней старика и радуясь возможности хоть немного отвлечься от однообразной рутины. Но у него был четкий приказ.

— Так или иначе, это закрытая зона, и тут не один десяток знаков, предупреждающих об этом.

— Да знаешь ли ты, что мои предки поселились здесь, еще когда войска Североамериканского Союза заняли Солсбери...

— Послушай, папаша, — остановил его часовой, потирая красную и шелушащуюся переносицу, — если понадобится, я отведу тебя под дулом пистолета в федеральную тюрьму. Все, разговор окончен. — Он остановился перед Джэнсоном. — Если у тебя есть какие-либо жалобы, напиши о них своему конгрессмену.

Выпятив грудь, парень положил руку на кобуру на поясе.

— Только посмотри на себя, сколько гонора! — Джэнсон слабо махнул рукой, признавая свое поражение. — Тоже мне лесник, а небось не сможешь отличить гоголя от свиязи!

— Это я лесник? — насмешливо покачал головой часовой. — Ты думаешь, мы лесники?

Внезапно Джэнсон прыгнул на него, зажимая правой рукой рот, а левой обвивая шею. Они упали на землю, но мокрый песок заглушил звук — тихий шлепок затерялся в крике чаек и шелесте тростника. Но еще до того, как коснуться земли, Джэнсон успел выхватить у часового из кобуры его пистолет М-9.

— Умники никому не нравятся, — тихо произнес он, отбрасывая акцент, и ткнул часовому в горло ствол пистолета. Парень широко раскрыл глаза от страха. — У тебя новый приказ, и будет лучше, если ты выполнишь его беспрекословно: малейший звук — и ты умрешь, салага.

Быстро сняв с часового ремень, Джэнсон привязал им его запястья к щиколоткам. Затем, оторвав узкую полоску ткани от форменной куртки, запихнул ее парню в рот и в довершение закрепил импровизированный кляп собственными шнурками национального гвардейца. Убрав в карман пистолет и рацию «Моторола», отнятые у часового, Джэнсон взвалил его на спину, словно тяжелый рюкзак, и отнес в густые заросли тростника.

Затем направился дальше. Песок закончился, и он пошел по траве. Остается по меньшей мере еще один часовой — несомненно, летний коттедж помощника госсекретаря охраняется на федеральном уровне, — но, можно надеяться, «Моторола» предупредит его о любой неожиданности.

Еще пять минут ходьбы, и Джэнсон очутился на южном склоне песчаной дюны, покрытой чахлой растительностью. За дюной был коттедж. Джэнсон замедлил шаг; его ботинки увязали в мелком просоленном песке, но до цели осталось совсем недалеко.

Оглянувшись вокруг, Джэнсон увидел безмятежную гладь Чесапикского залива — обманчиво спокойную, ибо вода кишела невидимой жизнью. Вдалеке, в нескольких милях к югу, виднелся остров Танджьер. Сейчас на нем находился небольшой рыбозавод; но в 1812 году, во время единственной войны, в ходе которой иностранные войска вторгались на территорию Соединенных Штатов, на острове была устроена база английского флота. Неподалеку размещались судостроительные доки Сент-Майклза; американские корабли, прорывавшие морскую блокаду, приходили в этот порт. Джэнсон вспомнил один момент из прошлого войн: именно в Сент-Майклзе горожане осуществили уловку, вошедшую в классику истории войн XIX столетия. Услышав о приближении английской армии, они загасили все городские фонари и, сняв их со столбов, повесили на вершины деревьев и снова зажгли. Ночью англичане обстреливали город из орудий, но, введенные в заблуждение огнями, целились слишком высоко, и их ядра пролетали над домами, не причиняя вреда.

В этом Восточное побережье: внешняя безмятежность, скрывающая море пролитой крови. Три столетия борьбы и спокойствия. Очень характерно, что именно здесь Дерек Коллинз построил свой личный бастион.

— Моя жена Джанис очень любила это место.

Знакомый голос прозвучал без предупреждения; стремительно развернувшись, Джэнсон увидел перед собой Дерека Коллинза. Сунув руку в карман, он нащупал указательным пальцем спусковой крючок пистолета и только после этого посмотрел в лицо своему бывшему начальнику.

Его удивила только одежда помощника государственного секретаря; человек, которого Джэнсон видел исключительно в черных и темно-синих двубортных костюмах, на выходные переоделся в шорты, клетчатую рубашку и сандалии.

— Она ставила сюда мольберт — как раз туда, где вы стоите, — доставала акварель и пыталась передать свет. Так всегда говорила Джанис: она пыталась передать свет. — Глаза Коллинза потухли; обычная деятельная яркость сменилась какой-то тусклой усталостью. — Вы знаете, у нее была полицитемия. А может быть, и не знаете. Заболевание тканей костного мозга; ее организм вырабатывал слишком много красных кровяных телец. Полагаю, вам известно, что она была моей второй женой. Я начал все сначала. Через несколько лет после того, как мы поженились, у нее начала чесаться кожа, когда Джанис принимала горячую ванну; как выяснилось, это были первые симптомы. Странно, вы не находите? Болезнь развивалась медленно, но затем начались головные боли, тошнота, общая слабость, и в конце концов Джанис поставили, этот диагноз. Последние месяцы своей жизни она почти все время проводила здесь, на острове Фиппс. Я привозил ее сюда, и она брала мольберт, пытаясь смешать акварели, чтобы передать закат. Джанис никак не могла подобрать нужные краски. Она говорила, что закат у нее слишком часто получался кровавым. Как будто из нее что-то просилось наружу...

Коллинз стоял всего в десяти футах от Джэнсона, но его голос доносился словно издалека. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на сгущающиеся над заливом сумерки.

— Джанис также очень любила смотреть на птиц. Она считала, что не сможет их нарисовать, но любила просто наблюдать за ними. Видите вон ту, рядом с апельсинным деревом? Жемчужно-серую, с белым бочком, на глазах черная маска, словно у енота?

Джэнсон отыскал взглядом птичку размером с малиновку, деловито прыгающую с ветки на ветку.

— Это большеголовый американский сорокопут, — продолжал Коллинз. — Один из видов, которые водятся только в здешних краях. Джанис находила его очень красивым. Lanius ludovicianus.

— Гораздо больше она известна как птица-мясник, — ответил Джэнсон, ощущая, как сердце гулко бьется в груди.

— Я так и думал, что вы знаете, — заметил Коллинз. — Она очень своеобразна, правда, потому что охотится на других птиц. Но приглядитесь повнимательнее. У нее нет когтей. В этом вся прелесть. Сорокопут охотится, используя окружающую обстановку, — насаживает свою добычу на острый шип или колючую проволоку, а затем разрывает ее на части. А для этого когти не требуются. Птичка знает, что в мире полно суррогатных когтей. Можно пользоваться тем, что подвернется под руку.

Издав пронзительный крик, птица взмыла в воздух. Коллинз повернулся к Джэнсону.

— Почему бы нам не пройти в дом?

— Вы не собираетесь меня обыскивать? — равнодушно спросил Джэнсон. Он был удивлен внешним спокойствием Коллинза и собирался не отставать от него. — Посмотреть, какое у меня есть при себе оружие?

Коллинз рассмеялся, на мгновение теряя свою серьезность.

— Джэнсон, вы сами лучшее оружие, — сказал он. — Вы что, предлагаете мне ампутировать вам все конечности и положить их на витрину? — Он покачал головой. — Вы забыли, насколько хорошо я вас знаю. Кроме того, я вижу перед собой человека, убравшего руку в карман, а эта выпуклость в футе под плечом, скорее всего, объясняется пистолетом, направленным на меня. Полагаю, вы обезоружили Эмброуза. Молодой парень, достаточно неплохо подготовленный, но, как говорится, не самый острый нож на кухне.

Джэнсон ничего не ответил, но оставил палец на спусковом крючке. Пуля из М-9 легко пробьет ткань пиджака; Коллинз был на волосок от смерти и прекрасно знал это.

— Пойдемте, — предложил Коллинз. — Прогуляемся пешком. Два мирных беззащитных человека. На нашем примере можно увидеть угрозу взаимного уничтожения — и глубокое удовлетворение, основанное на равновесии страха.

Джэнсон продолжал молчать. Коллинз не был оперативным работником; при этом он оставался смертельно опасным, но исходящая от него угроза была другого рода. Мужчины поднялись по ступеням из серебристого старого кедра на крыльцо и оказались в доме Коллинза. Это был классический коттедж на берегу моря, вероятно, построенный в начале XX века: потемневшая от непогоды черепица, маленькие спальни на втором этаже. Ничего привлекающего внимание, по крайней мере на первый взгляд.

— Ваш летний домик охраняется федеральным правительством, — заметил Джэнсон. — Неплохо устроено.

— Он удовлетворяет требованиям безопасности по классу А. После того случая с Джоном Дейчем[82] никто не хочет попасться на том, что носит домой секретные документы и хранит на домашнем компьютере сведения, составляющие государственную тайну. Я решил эту проблему, превратив свой коттедж в рабочий кабинет. Расположенный обособленно.

— Вот чем объясняются национальные гвардейцы.

— Да, здесь постоянно разгуливает парочка ребят. Сегодня это Эмброуз и Бэмфорд. В основном они смотрят за тем, чтобы никто не ловил рыбу там, где не положено.

— Вы здесь один?

Коллинз слабо улыбнулся.

— Подозрительный человек решил бы, что вы мне угрожаете. — Он направился на кухню, сверкающую хромированной сталью высококлассной бытовой техники. — Но я действительно здесь один. Со временем я пришел к выводу, что так лучше думается.

— Мой опыт показывает, что чем больше такие люди, как вы, думаете, тем больше от вас бед, — тихим, убийственным голосом произнес Джэнсон.

«Беретта» по-прежнему оставалась в его правой руке, опущенная рукояткой на стол. Когда Коллинз зашел за вытяжку духовки, Джэнсон чуть сместился вбок. Директор Отдела консульских операций нигде не мог укрыться от 9-миллиметрового пистолета.

Коллинз поставил перед Джэнсоном чашку кофе. Его движения также были рассчитанными — ни в коем случае его собеседник не должен был увидеть в них угрозу. Чашка обжигающего напитка могла стать оружием, поэтому он осторожно опустил ее на стол и пододвинул медленным движением. Коллинз не хотел, чтобы у Джэнсона возникло подозрение, что содержимое может быть выплеснуто ему в лицо; тогда он мог бы принять предупредительные меры. Он ухаживал за своим гостем с почтительностью, при этом ограждая себя от возможного насилия. Коллинз несколько десятилетий взбирался на самую вершину элитной контрразведывательной службы, не получив ни одной раны, ни одной царапины, не сломав даже ногтя; судя по всему, он собирался сохранить эту традицию.

— Когда Джанис занималась всем этим, — Коллинз махнул рукой, показывая на мебель и бытовую технику, — она называла кухню своим «уголком». Уголком, где завтракают, обедают и все такое. — Они заняли места за стойкой из полированного гранита, устроившись на высоких круглых стульях из кожи и хромированной стали. — Суперавтоматическая кофеварка «Фаэма», купленная Джанис. Семьдесят пять фунтов высококачественной легированной стали и электронный мозг, превосходящий то, что имелось на лунном модуле, — и все для того, чтобы приготовить пару чашек кофе. Изобретение, достойное Пентагона, не так ли? — Его серо-стальные глаза, скрытые очками, зажглись любопытством и весельем. — Наверное, вы гадаете, почему я до сих пор не попросил вас убрать пистолет. Именно так говорят в подобных ситуациях. «Уберите пистолет, и давайте поговорим» — что-нибудь в таком роде.

— Вы всегда старались быть самым умным учеником в классе, не так ли? — пригубил кофе Джэнсон.

Его глаза оставались жесткими. Коллинз позаботился о том, чтобы наливать кофе у него на виду, ненавязчиво показывая, что не подсыпал в него никакой отравы. Точно так же, поставив на стол две чашки, он предложил Джэнсону выбрать, из какой пить. Джэнсон не мог не восхищаться дотошностью, с которой Коллинз предупреждал любую параноидальную мысль своего бывшего сотрудника.

Правительственный чиновник пропустил мимо ушей его издевку.

— Сказать по правде, я бы предпочел, чтобы вы по-прежнему держали меня под прицелом — просто потому, что это хоть как-то успокоит ваши дрожащие от напряжения нервы. Не сомневаюсь, в этом вы найдете больше спокойствия, чем в любых моих словах. Соответственно, не будете действовать чересчур поспешно. — Он пожал плечами. — Вот видите, я посвящаю вас в свои мысли. Чем большего взаимопонимания мы достигнем, тем спокойнее вы будете себя чувствовать.

— Любопытная расчетливость, — проворчал Джэнсон. Судя по всему, помощник государственного секретаря решил, что лучший способ избежать тяжелых увечий — это четко и недвусмысленно показать, что его жизнь находится в руках бывшего оперативного агента. «Если ты можешь меня убить, ты не причинишь мне вреда», — примерно такими были рассуждения Коллинза.

— Просто чтобы отметить субботу, я сделаю себе кофе по-ирландски, — сказал Коллинз, откупоривая бутылку бурбона и наливая немного в свою чашку. — Не желаете присоединиться?

Джэнсон оскалился, и Коллинз добродушно заметил:

— Я так и думал. Вы ведь на службе, так?

Он также добавил себе в кофе ложку сливок.

— Вам как? Тоже пас?

Снисходительная улыбка.

— Сорокопут, которого мы сегодня видели, — это ястреб, вообразивший себя певчей птичкой. Полагаю, мы оба хорошо помним предыдущий разговор на эту же тему. Одну из прощальных бесед перед вашим увольнением. Я тогда сказал вам, что вы ястреб. Вы не хотели меня слушать. Наверное, вам хотелось быть певчей птичкой. Но вы ею не стали и никогда не станете. Вы ястреб, Джэнсон, потому что это у вас в крови. В этом вы сродни большеголовому сорокопуту. — Еще один глоток кофе по-ирландски. — Однажды я приехал сюда и застал Джанис за мольбертом, на том месте, где она всегда пыталась рисовать. Она плакала. Навзрыд. Я подумал, что она... в общем, не знаю, что я подумал. Как потом выяснилось, у нее на глазах эта певчая птица, каковой она ее считала, насадила маленькую птичку на шип боярышника и оставила ее. Через какое-то время сорокопут вернулся и стал разрывать свою жертву мощным изогнутым клювом. Птица-мясник занялась своим делом; ее клюв обагрился блестящими, окровавленными внутренностями. Джанис нашла это ужасным, просто ужасным. Предательством. Почему-то она никак не могла понять, что это кровавое пиршество в природе вещей. Джанис смотрела на мир иначе. Она ведь закончила художественный колледж «Сара Лоуренс». А что я мог ей сказать? Что ястреб, поющий песни, все равно остается ястребом?

— А может быть, в птице есть и то и другое, Дерек. Это не певчая птица, притворяющаяся ястребом, а ястреб, являющийся также и певчей птицей. Певчая птица, при необходимости превращающаяся в ястреба. Почему мы должны выбирать что-то одно?

— Потому что должны. — Коллинз с силой опустил чашку на гранитную поверхность стола, и стук толстой керамики о камень подчеркнул перемену его тона. — И вытоже должны сделать выбор. На чьей вы стороне?

— А вына чьей стороне?

— Я никогда никуда не перебегал, — надменно заметил Коллинз.

— Вы пытались меня убить.

Коллинз склонил голову набок.

— Ну, и да и нет, — ответил он, и его невозмутимость поразила Джэнсона больше любого пылкого, выразительного отпирательства.

Коллинз не защищался, не обижался; он словно обсуждал природные факторы, влияющие на эрозию береговой линии.

— Рад вашей выдержке, — с ледяным спокойствием произнес Джэнсон. — Пять ваших подручных, окончивших свои дни на берегах Тиссы, отнеслись к этому не так философски.

— Не моих,— поправил его Коллинз. — Послушайте, мне неудобно...

— Мне бы не хотелось, чтобы вы чувствовали себя обязанным что-либо мне объяснять, — с холодным бешенством остановил его Джэнсон. — Относительно Петера Новака. Относительно меня. Относительно того, почему вы хотели меня убить.

— Понимаете, это была ошибка — я имею в виду приказ отряду «Лямбда». Мы ужасно сожалеем о директиве, предписывающей ваше устранение. Поверьте, я говорю искренне. Ошибки, ошибки, ошибки. Но то, с чем вы столкнулись в Венгрии, — что ж, мы тут ни при чем. Один раз мы перед вами провинились, но это осталось в прошлом. Больше я вам ничего не могу сказать.

— Значит, насколько я понял, все недоразумения улажены, — с ядовитым сарказмом заметил Джэнсон.

Сняв очки, Коллинз заморгал.

— Не поймите меня превратно. Уверяю, мы поступили так, как должны были поступить. Послушайте, не я отдал этот приказ — я просто не стал его отменять. Все высшее руководство — не говоря про кретинов из ЦРУ и других контор — было уверено, что вы переметнулись, приняли взятку в шестнадцать миллионов долларов. Я хочу сказать, улики не оставляли места для сомнений. Какое-то время я сам думал так же.

— А потом поняли, что ошибались.

— Но только я не мог отменить приказ, не дав объяснений. В противном случае все решили бы, что до меня тоже добрались. А этого нельзя было допустить. Но все дело в том, что я не мог ничего объяснить. Не выдав при этом тайну высочайшей значимости. Любая утечка была исключена. Вы не сможете взглянуть на все это беспристрастно, потому что речь идет о вашей жизни. Но в моей работе мне постоянно приходится оценивать приоритеты, а когда речь заходит о приоритетах, нужно идти на жертвы.

— Идти на жертвы? — вмешался Джэнсон. Его голос был пронизан презрением. — Вы имеете в виду, на жертвы нужно было идти мне. Я самдолжен был быть принесен в жертву, черт побери.

А лицо Коллинза залилось краской ярости. Он подался вперед:

— Можете убрать свой клюв из моих разорванных внутренностей. Я с вами полностью согласен.

— Вы считаете, что я убил Петера Новака?

— Я знаю, что вы его не убивали.

— Позвольте задать вам простой вопрос, — начал Джэнсон. — Петер Новак мертв?

Коллинз вздохнул.

— Что ж, опять же мой ответ и да, и нет.

— Проклятье!-взорвался Джэнсон. — Мне нужен настоящий ответ!

— Выпаливайте, — сказал Коллинз. — Нет, позвольте мне выразиться иначе: спрашивайте все, что хотите знать.

— Начнем с одного очень неприятного открытия, которое я недавно сделал. Я исследовал в мельчайших подробностях десятки фотографий Петера Новака. Не собираюсь делать какие-либо выводы; просто изложу факты, которые мне удалось установить. Существуют незначительные, но тем не менее несомненные расхождения физических параметров, которые должны были быть неизменными. Соотношение длин указательного и среднего пальцев. Трапецеидальной кости и пясти. Длина руки от локтя до запястья. Брюшная поверхность лопатки, видная сквозь рубашку, на двух снимках, сделанных с интервалом всего в несколько дней.

— Заключение: на этих фотографиях изображен не один и тот же человек.

Голос Коллинза оставался бесчувственным.

— Я отправился на его родину. Действительно, некий Петер Новак родился у Яноша и Илланы Ференци-Новаков. Он умер пять лет спустя, в 1942 году.

Коллинз кивнул, и снова его бесстрастность была страшнее любой реакции.

— Замечательно сработано, Джэнсон.

— Скажите мне правду, — настаивал Джэнсон. — Я не сумасшедший. Этот человек погибу меня на глазах.

— Это действительно так, — подтвердил Коллинз.

— И это был не простой человек. Мы говорим о Петере Новаке — живой легенде.

— Ну вот, — прищелкнул языком Коллинз. — Вы сами все сказали. Живая легенда.

Джэнсону показалось, у него внутри все оборвалось. Живая легенда. Созданная профессионалами-разведчиками.

Петер Новак был легендой, созданной американской разведкой.