Советник президента по вопросам национальной безопасности сидел напротив Брайсона за полированным столом из красного дерева, морща лоб от напряжения. Вот уже больше двадцати минут Ричард Ланчестер сосредоточенно слушал повествование Брайсона, кивая, делая пометки и изредка перебивая Ника, чтобы что-то уточнить. Задаваемые им вопросы были не просто уместными – они проникали в самую суть сквозь всю путаницу и нагромождение двусмысленностей. Этот человек и его блестящий, живой ум произвели на Брайсона глубокое впечатление. Ланчестер слушал, сконцентрировавшись на главном. Брайсон рассказывал, словно отчитываясь перед руководителем или судьей, точно так же, как когда-то он докладывал Уоллеру о выполненном задании – спокойно, объективно, хладнокровно обсуждая различные возможности, но не строя безосновательных предположений. Он пытался воссоздать контекст, в котором было бы видно все значение его открытий. Это было нелегко.

Двое мужчин сидели в специально оборудованном помещении, расположенном в командном центре Генерального секретаря НАТО. Это была акустически изолированная комната внутри комнаты, известная под названием «пузыря». Ее стены и пол действительно представляли собою единый модуль. От окружающих бетонных стен его отделяли резиновые бруски в фут толщиной, не пропускающие наружу никаких звуковых вибраций. Ежедневно здесь проводился комплекс мер по предотвращению подслушвания, дабы убедиться, что «пузырь» остается полностью безопасным местом, свободным от записывающих и подслушивающих устройств. Офицеры службы безопасности каждый день прочесывали комнату и прилегающие помещения. Окон в «пузыре» не было, а значит, не существовало и риска, что кто-либо сумеет при помощи лазерного или микроволнового устройства прочесть по вибрации оконного стекла идущие в комнате разговоры. Кроме того, здесь существовала тщательно разработанная система подстраховки: постоянно работали спектральный коррелятор, способный засечь подслушивание, ведущееся при помощи анализатора спектра, и акустический коррелятор, использующий инертную звуковую схему и способный автоматически засечь и идентифицировать любое подслушивающее устройство. И в завершение всего, здесь непрерывно работал акустический генератор помех, создающий звуковую завесу, – он делал бесполезными микрофоны, встроенные в стены, контактные микрофоны и любые аудиопередатчики, вмонтированные в электрические схемы. Ланчестер настоял, чтобы их встреча проходила именно под защитой «пузыря», и это свидетельствовало о том, с какой серьезностью он отнесся к сообщенной Брайсоном информации.

Ланчестер поднял голову. Он явно был потрясен.

– Весь ваш рассказ – это абсурд, чистейшей воды безумие, и все же в нем чувствуется отголосок правды. Я говорю так потому, что различные детали из вашего рассказа в точности соответствуют тому немногому, что известно мне.

– Но вы должны знать о Директорате! Вы же председатель Совета национальной безопасности! Я думал, вам все известно.

Ланчестер снял свои очки без оправы и тщательно протер их носовым платком.

– Существование Директората – это одна из наиболее тщательно охраняемых тайн правительства. Вскоре после того, как я вошел в Совет национальной безопасности, мне доложили о нем, и, должен признать, сперва я подумал, что докладывающий мне офицер, один из безымянных сотрудников спецслужб, которые действуют из-за кулис и являются неотъемлемой частью вашингтонского истеблишмента, – что он слегка свихнулся. Это была одна из самых фантастичных, самых неправдоподобных историй, какие мне только доводилось слышать. Тайное разведывательное агентство, действующее целиком и полностью без надзора, без контроля, без какой-либо отчетности, – что за чушь! Если бы я сунулся с подобной историей к президенту, он тут же отправил бы меня в больницу Святой Елизаветы и был бы совершенно прав.

– Так что же показалось вам таким неправдоподобным? Вы имеете в виду истинную природу Директората, это нагромождение лжи?

– На самом деле нет. Гарри Данне сообщил мне об этом несколько месяцев назад – тогда он, видимо, раскрыл лишь часть этой истории. Он сообщил, что, по его мнению, основателями и руководителями Директората являются офицеры ГРУ, а настоящее имя Теда Уоллера – Геннадий Розовский. Его рассказ чрезвычайно поразил и встревожил меня. Открытие Данне следовало держать в секрете – в силу самой его природы, иначе в правительстве поднялся бы форменный переполох, а все уязвимые места спецслужб были бы выставлены на всеобщее обозрение, и эти службы были бы потрясены до самого основания. Именно потому вы, упомянув это имя, немедленно завладели моим вниманием.

– И все же вы, должно быть, скептически отнеслись к словам Данне.

– Воистину так. Я не хочу сказать, что отмахнулся от него. Данне обладал слишком весомыми верительными грамотами, чтобы их можно было проигнорировать. Но, по чести говоря, трудно и поверить в операцию прикрытия, проведенную с таким размахом. Нет, ваша оценка сегодняшней деятельности Директората обеспокоила меня куда сильнее.

– Данне должен был держать вас в курсе.

Ланчестер медленно покачал головой – едва заметное движение.

– Я не разговаривал с ним на протяжении уже многих недель. Если бы Данне занимался составлением подобного досье, он в силу служебных обязанностей должен был бы поставить меня в известность. Возможно, он ждал новых введений, ждал, пока у него на руках не окажутся веские, неопровержимые данные.

– У вас наверняка имеется возможность разыскать его, связаться с ним.

– Я не держу никаких козырей в рукаве. Я позвоню и посмотрю, что я могу сделать. Но люди не исчезают так просто с седьмого этажа штаб-квартиры ЦРУ. Если Данне взяли в заложники или если он мертв, я сумею это выяснить. Ник. Я совершенно уверен, что сумею его отыскать.

– Во время нашего последнего разговора он упоминал о том, что Директорат внедрил своих людей в ЦРУ.

Ланчестер кивнул.

– Я бы сказал, что документы, которые вы забрали в Шантийи у вашего несостоявшегося убийцы, говорят сами за себя. Конечно, необходимо учитывать еще один вариант: они попросту были украдены, или парня перевербовали. Но я склонен согласиться с вами и Данне. Мы не можем пренебрегать вероятностью того, что эти люди проникли в ЦРУ, причем достаточно глубоко. Через несколько часов я лечу обратно в Вашингтон и по дороге позвоню в Лэнгли, поговорю с директором. Но, если вы не возражаете, Ник, я буду с вами полностью откровенен. Давайте рассмотрим ваше повествование в целом. Тот разговор, который вы подслушали в замке французского торговца оружием и из которого следует, что этот торговец и Анатолий Пришников были причастны к подготовке катастрофы в Лилле. Я не сомневаюсь в том, что это правда, но что мы имеем в действительности?

– Слово оперативника, проработавшего в разведке два десятилетия, – тихо произнес Брайсон.

– Оперативника того самого загадочного агентства, которое, как нам теперь стало известно, являлось враждебной силой, действовавшей в самом сердце Америки в ущерб американским интересам. Прошу прощения за грубость, но именно так это выглядит со стороны. Вы перебежчик, Ник. Лично я нимало не сомневаюсь в вашей честности, но вы же знаете, как наше правительство всегда относилось к перебежчикам – с величайшим подозрением. Ради бога, вспомните хотя бы, как мы обошлись с несчастным Носенко, перебежчиком из КГБ, который предупредил нас, что за убийством Кеннеди стоят русские и что их человек проник в высшие слои ЦРУ. Мы засунули его в тюрьму, в одиночную камеру, и много лет вели дознание. Джеймс Джезус Энглтон, тогдашний руководитель отдела контрразведки ЦРУ, был уверен, что это приманка, подкинутая Советами, что они пытаются манипулировать нами, навести нас на ложный след, – хоть у него и не было никаких доказательств. Энглтон не просто отказывался верить, что это самый значительный перебежчик из КГБ, с каким только нам довелось иметь дело, – и это при том, что Носенко неоднократно проходил проверку на детекторе лжи, – он очень грубо обращался с этим человеком, даже бил его. А ведь Носенко располагал точной информацией: именами агентов, подробностями различных операций. Вы же сообщаете мне лишь слухи, подслушанные разговоры, предположения.

– Я сообщил вам более чем достаточно для того, чтобы начать действовать! – огрызнулся Брайсон.

– Ник, выслушайте меня. Выслушайте и поймите. Ну, предположим, я пойду к президенту и расскажу ему о некоем спруте – безликой, туманной организации. Это при том, что я не могу со всей определенностью доказать, что она действительно существует, а касательно ее целей могу лишь строить предположения. Надо мной будет хохотать весь Овальный кабинет – или даже хуже того.

– При том доверии, которым вы пользуетесь, – не будет.

– Доверие, которым я пользуюсь, как вы выразились, основано на том, что я никогда не был паникером и всегда требовал предоставить достаточные обоснования, прежде чем переходить к действиям. Боже милостивый, да если бы кто-то выступил в Совете национальной безопасности или в Овальном кабинете с подобным заявлением и не обосновал его, я был бы в ярости!

– Но вы же знаете...

– Я ничего не знаю. Предположения, намеки, воображаемые модели – вот все, что мы видим. Это не является знанием. Если выражаться на языке международного права, все это не образует доказательного свидетельства. Этого недостаточно...

– Вы предлагаете ничего не делать?

– Этого я не говорил. Послушайте, Ник, я верю в игру по правилам. Меня постоянно бранят за педантизм. Но это еще не значит, что я собираюсь сидеть сложа руки и смотреть, как эти фанатики берут весь мир в заложники. Я только говорю, что нуждаюсь в большем. Мне нужны доказательства. Я мобилизую все государственные силы, какими мы только располагаем, но для этого мне надо чтобы вы вернулись с чем-то существенным.

– Проклятие, у нас нет для этого времени!

– Брайсон, выслушайте меня!

Ник видел нравственные терзания, отразившиеся на лице Ланчестера.

– Мне нужно больше. Мне нужны подробности. Мне нужно знать, что они замышляют! Я рассчитываю на вас Мы все на вас рассчитываем.

* * *

«Я рассчитываю на вас. Мы все на вас рассчитываем, – доносящийся из динамика голос Ланчестера заполнял темную комнату, расположенную в тысячах миль от Брюсселя. – Ну, а теперь, – чем я могу вам помочь? Какие ресурсы я могу предоставить в ваше распоряжение?»

Человек, слушавший разговор, снял телефонную трубку и нажал на кнопку. Через мгновение он произнес, понизив голос:

– Итак, он вышел на контакт. Как мы и ожидали.

– Это соответствует его досье, сэр, – произнес на другом конце провода его невидимый собеседник. – Он сразу прорывается к верхам. Меня только удивило, что он не попытался пустить в ход шантаж или угрозы.

– Я хочу точно знать, с кем и на кого он работает.

– Слушаюсь, сэр. К сожалению, мы не знаем, какой следующий шаг он собирается предпринять.

– Не беспокойтесь. В наше время мир стал очень тесен. Он не сможет от нас уйти. Ему просто некуда будет деться.

* * *

Брайсон оставил арендованную машину в нескольких кварталах от Мароля и дошел до пансиона пешком, настороженно приглядываясь, не видно ли вокруг чего-то необычного или людей, непохожих на здешних завсегдатаев. Ничего подозрительного в поле зрения не мелькало, но Брайсон никак не мог успокоиться. Им слишком часто манипулировали и слишком часто обманывали. Ричард Ланчестер протянул ему руку помощи, но при этом не пожелал немедленно перейти к действию. Значит ли это, что его тоже следует подозревать? Паранойя питает сама себя.

Брайсон знал, что этот путь ведет к безумию. Нет, он будет принимать Ланчестера за того, кем он является, – за человека, который искренне обеспокоен происходящим, но вполне резонно желает получить веские факты, на основании которых уже можно будет определить порядок действий. Это было задержкой, но, если посмотреть на дело с другой стороны, это можно было счесть и шагом вперед – ведь теперь у Брайсона появился влиятельный союзник. Ну, если не союзник, то хотя бы сочувствующий человек, готовый его выслушать.

Пройдя мимо мрачной хозяйки, восседавшей за столом, Брайсон сразу направился к лестнице, ведущей в подвал. Подойдя к чулану, Ник увидел, что тот по-прежнему закрыт снаружи, и облегченно вздохнул. Но все равно, с Лейлой нужно постоянно быть начеку. Брайсон вытащил из-за пояса пистолет, спрятал его под пиджаком, встав сбоку, бесшумно повернул ручку замка, а потом резко распахнул дверь.

Лейла из чулана не выпрыгнула. Внутри было тихо.

С того места, где стоял Брайсон, было прекрасно видно, что чулан пуст. Бельевая веревка была порвана, обрывки валялись на полу.

Лейла исчезла.

Она не могла бежать без посторонней помощи. Она никоим образом не смогла бы развязать узлы или порвать веревку. У нее не было ни ножа, ни какого-либо другого инструмента. Ник специально в этом убедился, прежде чем уйти.

Теперь Брайсон был твердо уверен: у Лейлы имелись сообщники, которые находились где-то поблизости.

Сейчас они явно неподалеку; они знали, где он остановился, и если Лейла заколебалась на мгновение, прежде чем выстрелить в Брайсона, они колебаться не станут. Уходя из своей комнаты, Брайсон по привычке расположил вещи таким образом, чтобы впоследствии можно было понять, не рылся ли кто в них, – подобная информация часто бывает полезна. Ник давно уже приучился прятать все ценные вещи в тех случаях, когда предполагал, что его могут ограбить. Кроме того, он привык разделять ценности на две категории: те, которые имеют денежную ценность, и те, которые ценны со стратегической точки зрения. Случайные воры, нечистые на руку горничные и тому подобные непрошеные гости скорее покусились бы на вещи из первой категории: деньги, драгоценности мелкая бытовая техника, дорогая на вид. А вот вещи второй категории – вроде паспортов, как настоящих, так и поддельных, удостоверений личности, лицензий и других документов, видеопленок или дискет – вряд ли соблазнили бы обычных воров, но их утрату зачастую невозможно было компенсировать.

А потому Брайсон предпочитал оставлять наличные деньги в багаже, но фальшивые паспорта забирал с собой. Верный своей привычке, он и сейчас держал при себе все свои бумаги, оружие и переписанный ключ от секретного телефона Жака Арно, крохотный крипточип, с которым Ник некоторое время намеревался не расставаться. Если он попросту бросит все, что осталось в комнате пансиона, и уйдет, он как-нибудь это переживет. Ему понадобятся деньги, но этот вопрос нетрудно будет уладить. Но он сможет продолжать дело.

Но что ему теперь предпринять? О проникновении в Директорат можно позабыть. Им уже известно о его враждебных намерениях. Единственное, что остается, – действовать в лоб. Попытаться отыскать Елену, используя в качестве наживки положение бывшего мужа.

«Они не знают, что именно мне известно, что я мог узнать от нее».

Даже если Ник действительно был заданием Елены, если ей было поручено манипулировать Брайсоном, держа его при этом в неведении, она тем не менее могла что-то сообщить ему, умышленно или ненамеренно. Пусть даже их брак замышлялся как фиктивный, но все-таки Ник был ее мужем. И между ними случались моменты близости, мгновения, когда они становились единым целым.

Обман мог оказаться двойным, обращенным в том числе и против них. Почему бы, собственно, и нет? Что, если он даст понять, что кое-что узнал от Елены – кое-какие факты, которые, на взгляд его бывших работодателей, ему лучше бы не знать? Какие-нибудь сведения, котороые можно где-то спрятать и использовать как товар для сделки, оставить у адвоката с приказанием обнародовать в случае его смерти?

А он действительно кое-чем располагает. Муж знает о своей жене такие вещи, каких никто больше не может знать. Они не знают, что Елена могла передать ему, вольно или невольно. Вот на этой неопределенности, на двусмысленности ему и нужно сыграть – сделать из этого обстоятельства огонь маяка, приманку.

Правда, как именно это можно сделать, оставалось пока неясным. Но ведь ему приходилось в разное время иметь дело со множеством агентов; с оперативниками, осевшими в Амстердаме и Копенгагене, Берлине и Лондоне, Сьерра-Леоне и Пхеньяне. Он будет методично устанавливать контакты, выяснять, кто из них все еще функционирует, и использовать их как каналы для передачи сообщения Теду Уоллеру.

Для этого ему понадобятся деньги, но этот вопрос решается без особых проблем. Он воспользуется своими потайными счетами в банках Люксембурга и острова Большой Кайман, которые пока что держал нетронутыми. Потребность держать припрятанными значительные суммы – так, на всякий случай, – была для оперативников Директората второй натурой, а зачастую и вопросом выживания. Нужно будет организовать перевод денег и взять сумму, которой хватит, чтобы беспрепятственно путешествовать по миру. Полагаться на ЦРУ он больше не может.

А потом он начнет устанавливать связи с бывшими коллегами, чтобы передать через них свои угрозы. И свои требования – настаивать на встрече с Еленой. И обещать, что, если эта встреча не состоится, он сделает достоянием гласности информацию, которую до сих пор держал в резерве. Шантаж в чистом виде, тупой и незамутненный. Такой подход Тед Уоллер поймет. Ему это покажется совершенно естественным.

Брайсон закрыл дверь чулана и огляделся в поисках другого выхода, чтобы убраться из пансиона, минуя вестибюль. Несколько минут покружив по темным закоулкам подвала, он отыскал служебный выход, которым, похоже, редко пользовались. Металлическая дверь проржавела настолько, что теперь не хотела открываться. После нескольких минут борьбы Брайсон заставил ожить дверную ручку, и вскорости ему удалось рывком распахнуть дверь. Он очутился в узкой, заваленной всяким хламом улочке с булыжной мостовой. Пройти здесь можно было лишь с большим трудом, и, очевидно, это мало кто пытался проделывать.

Переулок – место парковки для жителей окружающих домов, и не более того, – вывел его к крупной улице, а там уже Брайсон растворился в толпе пешеходов. Первым его пунктом остановки стал невзрачный универмаг, где Ник приобрел новую смену одежды. Переоделся он тут же, в примерочной, а прежнюю одежду бросил за ненадобностью, чем немало озадачил продавца. Кроме того, Ник купил рюкзак, комплект одежды на разные случаи и дешевую сумку с ремнем, которую можно было бы брать с собой в самолет.

Отправившись на поиски филиала какого-нибудь крупного международного банка, Брайсон прошел мимо витрины магазина бытовой электроники. Господствующее положение в витрине занимали выстроившиеся рядком телевизоры, и все они сейчас передавали одну и ту же программу. Картина сразу же показалась Нику знакомой – он узнал виды Женевы. Сперва ему почудилось, что это рекламный ролик какого-то турагентства, расписывающий красоты Швейцарии. Потом до него дошло, что на самом деле это – выпуск новостей. Тогда Брайсон замедлил шаг, чтобы взглянуть, что там будет дальше.

А дальше была женевская больница кантона. Сперва оператор показал коридоры, забитый носилками пункт неотложной помощи, трупы в пластиковых пакетах. На экране мелькнула жуткая сцена: подготовленные к вывозу ряды трупов. Титры гласили: «Женева, вчерашний день».

Вчерашний день? Что за катастрофа там успела разразиться?

Брайсон повернул обратно. Пройдя совсем немного, он наткнулся на газетный киоск и тут же увидел заголовки передовиц: «Вспышка сибирской язвы в Женеве».

Брайсон схватил «Интернэшнл геральд трибьюн». Поперек всего листа крупными буквами было написано. «В женевские больницы продолжают поступать жертвы сибирской язвы. Тем временем международные власти ищут объяснения происходящему. Число умерших приближается к тысяче».

Чувствуя, как у него голова идет кругом, Брайсон в ужасе принялся читать.

"ЖЕНЕВА. Внезапная вспышка сибирской язвы превратилась в эпидемию. Все больницы города заполнены пострадавшими. По оценкам специалистов, смертельной болезнью заразились около трех тысяч человек, из них 650 уже умерли. Администрация больниц проводит сейчас комплекс чрезвычайных мер, готовясь бороться с сокрушительной вспышкой сибирской язвы, которая, как многие опасаются, должна последовать в течение ближайших 48 часов. Городские власти приказали всем частным фирмам, школам и правительственным учреждениям закрыться на карантин и призывают туристов и бизнесменов воздержаться от поездок в Женеву до тех пор, пока не будет определен очаг инфекции. Мэр города Ален Призетте, невзирая на горе и потрясение, призывает жителей и гостей города сохранять спокойствие.

Пациенты начали во множестве поступать в больницы Женевы вчера, в предрассветные часы, с симптомами, напоминающими грипп. Около пяти утра в больнице кантона было диагностировано около десятка случаев сибирской язвы. К полудню число жертв исчислялось тысячами.

Городские власти и врачи работают круглосуточно, пытаясь определить источник этой вспышки. Пока что официальные лица отказываются рассматривать предположение, согласно которому смертоносная болезнь была занесена грузовиком с погруженным на него распылителем, который проехал по городу, рассеивая вокруг себя споры.

При сибирской язве смертность достигает девяноста процентов. После заражения у жертвы развиваются различные симптомы респираторного заболевания. Затем они стремительно перетекают в шоковое состояние, и через 36 часов наступает смерть.

Хотя сибирскую язву, полученную воздушно-капельным путем, можно вылечить при помощи курса пенициллиновых инъекций, власти напоминают, что медперсоналу больниц следует принимать меры безопасности, или они рискуют заразиться сами. Споры сибирской язвы сохраняют жизнеспособность на протяжении десятилетий.

Пока швейцарские власти продолжают расследование, разыскивая источник инфекции, работники здравоохранения предполагают, что к концу недели число жертв будет исчисляться десятками тысяч.

Почему? – вот вопрос, которым задаются многие. Почему Женева была избрана в качестве цели и как это было проделано? Все рассуждения исходят пока что из того факта, что Женева служит штаб-квартирой для множества влиятельных международных организаций, включая Всемирную организацию здравоохранения. Мэр Женевы отказался комментировать получившую широкое распространение версию, согласно которой вспышка заболевания является результатом действий неизвестной террористической организации, получившей доступ к биологическому оружию и спланировавшей эту акцию заранее – возможно, за несколько месяцев".

* * *

Брайсон оторвал взгляд от газеты. Лицо его залила бледность. Если газетное сообщение соответствовало действительности – а предполагать, что оно не соответствует, не было ни малейших оснований, – теракт с применением биологического оружия произошел, когда Ник еще находился в Женеве или только-только уехал оттуда.

Американский пассажирский лайнер, взорвавшийся в воздухе... поезд «Евростар», пущенный под откос в Лилле... бомба, сработавшая в вашингтонском метро в час пик.

Брайсон не сомневался больше, что видит цепочку терактов, расположенных по возрастающей и явно объединенных общим замыслом. Каждый из них был предназначен для того, чтобы породить хаос, волну общественного возмущения и в результате – страх. Это был классический образец террористической операции, за одним лишь исключением.

Никто не взял на себя ответственность за произошедшее.

Это было обычной, хотя и не повсеместно принятой практикой террористов: взять на себя ответственность за определенные деяния и попытаться обосновать их правомерность. Без этого инцидент не мог служить какой бы то ни было цели, за исключением временной деморализации общества.

Поскольку Брайсон знал, что за катастрофой в Лилле стоит Директорат, казалось вполне резонным предположить, что именно Директорат приложил руку и к эпидемии Женеве. По правде говоря, на то было похоже.

Но зачем?

Какова их цель? Чего Директорат надеялся добиться? Зачем группе чрезвычайно влиятельных частных лиц, создавших некий заговор, провоцировать волну террора в различных городах, разбросанных по всему миру? К чему они стремятся?

Брайсона больше не удовлетворяла версия о том, что это якобы торговцы оружием пытаются искусственным путем повысить спрос на свой товар. При вспышке сибирской язвы любые автоматы бесполезны. За всем этим кроется нечто большее – иная схема, иная логика. Но какая именно?

Он только что побывал в Женеве. А всего лишь за несколько дней перед этим он находился совсем рядом с Лиллем. В обоих случаях он был там. Ведь действительно, он отправился в Женеву потому, что получил сообщение, что Ян Вансине, оперативник Директората, находится именно там. А в Шантийи – не в Лилль, правда, но в соседние края – он поехал, расследуя деятельность Жака Арно.

А что, если все это было срежиссировано? Вспышки терроризма происходят в тех местах, где он только что побывал, – что, если он каким-то образом связан с ними, именно потому, что находился поблизости?

Брайсон подумал о Гарри Данне – о том, как он настаивал, чтобы Ник отправился в Женеву и разобрался с Яном Вансине. В данном случае именно Данне подтолкнул его к этой поездке. Данне мог намеренно отправить его туда. Но Шантийи? Данне не знал об этом заранее...

А вот Лейла знала. Лейла сообщила Брайсону о замке Арно в Шантийи. Она рассказала об этом неохотно – или она только сделала вид, что говорит неохотно, – но именно она поведала Нику о Шантийи. В действительности же она помахала красной тряпкой перед быком.

Данне подтолкнул его к поездке в Женеву; Лейла хитроумно побудила его направиться в Шантийи. В обоих местах сразу же за этим последовали теракты. А что, если Данне и Лейла на самом деле работали вместе, соблюдая интересы Директората, если они оба манипулировали Брайсоном, в расчете, что он найдет свою гибель в какой-либо из опустошительных катастроф?

О господи, что же здесь – правда?!

Брайсон свернул газету, намереваясь прихватить ее с собой, и только тут заметил небольшую статью, сопровождаемую такой же маленькой фотографией. Именно за фотографию поначалу и зацепился его взгляд.

Брайсон мгновенно узнал того, кто был изображен на фотографии: это был тот самый румяный мужчина, которого он видел выходящим из личного кабинета Жака Арно – там, в замке в Шантийи. Анатолий Пришников, председатель и управляющий гигантского русского концерна «Нортекс».

«Арно объявил о создании совместного коммерческого предприятия», – гласил заголовок. Огромная империя Арно только что объявила о своем намерении начать совместный деловой проект с русским концерном, представляющим собою объединение значительного количества предприятий, прежде принадлежавших советской оборонной промышленности.

Характер предполагаемого проекта не уточнялся, но статья отметила возрастающее присутствие «Нортекса» на европейском рынке и упомянула о его роли в той волне объединений, которая нынче происходила в электронной индустрии. Начинала вырисовываться некая схема, но вот какая именно? Всемирная коалиция крупнейших корпораций, каждая из которых связана – или может быть связана – с оборонной промышленностью.

И находится под контролем Директората, если его сведения верны. Значит ли это, что Директорат пытается установить контроль над оборонной промышленностью крупнейших держав мира? Не этого ли так боялся Гарри Данне?

Возможно ли, чтобы Данне манипулировал им, как последним простофилей? Или Данне и сам является – если он, конечно, еще жив – жертвой обмана?

Ну что ж, теперь, по крайней мере, стало ясно, в каком направлении нужно искать ответ.

* * *

Брайсон добрался до театрального магазина на рю д'Аржан, в двух кварталах севернее театра де ла Монне, и кое-что там приобрел. Потом он зашел в филиал международного банка и оформил перевод денег со своего люксембургского счета. К вечеру, после выплаты процентов за перевод, Брайсон имел на руках почти сто тысяч долларов – часть в евро и основную сумму в американских долларах.

Следующим пунктом остановки стало туристическое агентство, где Брайсон записался последним в чартерный тур. Потом он отыскал магазин спорттоваров и сделал еще несколько покупок.

* * *

На следующий день из аэропорта Завентем улетел арендованный ветхий самолет «Аэрофлота». В нем находилась пестрая, шумная группа туристов, приобретших со скидкой путевку в Россию, на тур «Московские ночи»: они должны были провести три ночи и четыре дня в Москве, потом переехать на ночном поезде в Санкт-Петербург и пробыть там еще две ночи и три дня. Уровень комфортности обозначался как «дешевый», что было лишь вежливой заменой слова «убогий», но зато питание было включено в стоимость путевки – впрочем, пока что было невнятно, можно ли считать это плюсом.

В число туристов входил и мужчина средних лет в одежде армейского образца и бейсболке, с пышной каштановой бородой. Он путешествовал один, но присоединился к общему веселью. Новые друзья знали его как Митча Боровского, бухгалтера из Квебека. Митч отправился в кругосветное путешествие и как раз добрался до Брюсселя, когда его вдруг осенила идея срочно побывать в Москве. Ему повезло, и он приобрел последнюю свободную путевку в этой группе. Как он объяснил своим новым товарищам, это было сделано буквально в последний момент, но Митчу Боровскому нравилось действовать в последний момент.