Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густую листву шелковиц и высоких сосен, укрывших своими ветвями коттедж. Как же хорошо он вписывается в окружающую природу, с удовлетворением отметил Джэнсон, возвращаясь в дом. Он только что прогулялся пешком по горной тропе до крохотной деревушки, расположенной в нескольких милях ниже по склону, и вернулся с полной сумкой продуктов и охапкой свежих газет: «Иль Пикколо», «Коррьере делл'Альпи», «Ла Репубблика». Суровость наружных каменных стен коттеджа смягчалась внутри дорогой деревянной обшивкой и плиткой теплых терракотовых тонов; фрески на потолке, казалось, относились к другой эпохе и совсем к другой жизни.
Войдя в комнату, где все еще спала женщина, Джэнсон приготовил холодный, влажный компресс. Лихорадка спадала: время и антибиотики оказали свое действие. И на него самого время также произвело благотворный целительный эффект. Дорога на машине до этого коттеджа, расположенного в горах Ломбардии, заняла всю ночь и часть утра. Большую часть пути женщина провела без сознания и очнулась только тогда, когда до цели путешествия оставалось лишь несколько миль. Вокруг простирался безукоризненно прекрасный пейзаж Северной Италии — желтые поля созревающей кукурузы, рощи каштанов и тополей, древние церквушки с современными шпилями, виноградники, замки, взобравшиеся на неприступные скалы. Вдалеке, у самого горизонта, стеной поднималась неровная голубовато-серая полоса Альп. Но когда они наконец добрались до коттеджа, стало ясно, что перенесенный ад не прошел для женщины бесследно, оставив раны, о глубине которых она и не догадывалась.
Джэнсон несколько раз заходил ее проведать, и каждый раз он видел, что она крутится и мечется в кровати, вся во власти кошмарных сновидений. Она стонала, вскрикивала, время от времени выбрасывала руку.
Джэнсон осторожно положил тряпку, смоченную в холодной воде, ей на лоб. Женщина вздрогнула; с ее уст сорвался жалобный, протестующий стон. Закашляв, она открыла глаза. Быстро наполнив стакан водой из графина у изголовья кровати, Джэнсон протянул его женщине. До этого каждый раз, напившись, она падала на подушку и тотчас же забывалась глубоким, тревожным сном. Однако на этот раз ее глаза остались открытыми. Их взгляд был осмысленным.
— Еще,— едва слышно прошептала она.
Джэнсон снова наполнил стакан, и женщина выпила воду, ровными глотками, без его помощи. Силы постепенно возвращались к ней. Она посмотрела на Джэнсона.
— Где? — спросила женщина, и это слово-вопрос потребовало от нее огромных усилий.
— Мы в коттедже, принадлежащем одному моему другу, — объяснил Джэнсон. — В Ломбардии. В округе Брианца. В десяти милях к северу отсюда Лаго-ди-Кома. Место очень уединенное, очень спокойное.
Отвечая ей, он обратил внимание на то, что состояние ссадин и синяков еще больше ухудшилось; но это свидетельствовало о начале выздоровления. Впрочем, даже эти страшные напоминания о встрече с Ратко не могли скрыть простую красоту молодой женщины.
— Давно... здесь?
— Три дня, — ответил Джэнсон.
Ее взгляд наполнился недоверием, тревогой, страхом. Но постепенно, по мере возвращения памяти, она успокоилась и расслабилась.
Через несколько часов Джэнсон, вернувшись в комнату, сел у изголовья кровати, просто глядя на женщину. «Она не знает, где находится. Не знает, как сюда попала». В который раз Джэнсон задавал себе один и тот же вопрос: зачемон взял ее с собой? Его решение было продиктовано болью и состраданием: до этого же своей живучести он был неизменно обязан холодному, трезвому рассудку. Но сейчас холодный, трезвый рассудок постоянно твердил, что эта женщина может стать его гибелью, — что он взял ее с собой, подчиняясь чувствам. Чувствам, которые могут стоить ему жизни. Какое имеет значение то, что в Амстердаме за ней самой охотились? Нельзя забывать, что она несколько раз пыталась убить Джэнсона и была очень близка к успеху. Но она сказала: "Я обязательнодолжна узнать, где правда, а где ложь". И Джэнсон поверил, что она говорит искренне.
Этой женщине пришлось пережить ужас, который, несомненно, усугубился тем, что до этого она считала себя неуязвимой. Джэнсону это было слишком хорошо известно, известно из первых рук. Насилию в первую очередь подверглось не ее тело, а представление о себе.
Джэнсон положил ей на лоб новый компресс, и через некоторое время она снова зашевелилась.
На этот раз женщина провела пальцами по лицу, нащупала вздувшиеся ссадины. В ее глазах зажегся стыд.
— Полагаю, после Амстердама ты мало что помнишь, — сказал Джэнсон. — Такое часто бывает при подобных контузиях. Тут приходится полагаться лишь на время.
Он протянул ей стакан воды.
— Чувствую я себя дерьмово, — проговорила женщина так, словно рот у нее был набит ватой.
Схватив стакан, она жадно припала к нему.
— Мне доводилось видеть последствия и похуже, — заметил Джэнсон.
Закрыв лицо руками, женщина откинулась на подушку и отвернулась от него, словно стесняясь своего вида. Через несколько минут она спросила:
— Мы приехали сюда в лимузине?
— Нет, он остался в Амстердаме. Разве ты не помнишь?
— Мы закрепили на бампере пеленгатор, — объяснила женщина.
Она перевела взгляд на потолок, расписанный пухлыми херувимами, резвящимися в облаках.
— Я так и подумал, — сказал Джэнсон.
Не хочу, чтобы нас нашли, — прошептала женщина.
Джэнсон нежно провел кончиками пальцев по ее щеке.
— Напомни, почему.
Некоторое время она молчала, затем медленно уселась в кровати. На ее распухшем лице, покрытом ссадинами, появилась ярость.
— Мне лгали, — тихо произнесла женщина. — Лгали, -повторила она, и на этот раз в ее голосе прозвучала сталь.
— Ложь будет всегда, — заметил Джэнсон.
— Эти ублюдки меня подставили, — сказала она, дрожа то ли от холода, то ли от злости.
— Нет, полагаю, подставили все-таки меня, — спокойно поправил ее Джэнсон.
Он снова наполнил стакан, и женщина, поднеся к растрескавшимся губам, осушила его залпом.
— По большому счету, это одно и то же, — отрешенно произнесла она. — Когда с тобой так поступают твои боевые товарищи, это можно назвать только одним словом. Предательство.
— Ты думаешь, тебя предали? — спросил Джэнсон. Женщина закрыла лицо руками, и слова полились неудержимым потоком.
— Меня подставили, чтобы тебя убить, но почему-то я не считаю себя виноватой. Мне только кажется, что... что о меня вытерли ноги. Я в бешенстве. — У нее дрогнул голос. — И мне чертовски стыдно. Меня обвели вокруг пальца. И я начинаю думать: все то, во что я верила, это правда? Ты представляешь себе, каково мне приходится?
— Да, — просто ответил Джэнсон. Она помолчала.
— Ты смотришь на меня как на раненое животное, — наконец сказала она.
— Быть может, мы оба раненые животные, — мягко возразил Джэнсон. — А нет ничего опаснее раненого зверя.
Пока женщина отдыхала, Джэнсон спустился вниз, в комнату, превращенную Аласдэром Свифтом, владельцем коттеджа, в рабочий кабинет. Перед ним лежали статьи, скачанные через Интернет из газет и других периодических изданий. Все статьи были посвящены Петеру Новаку — сотни рассказов о жизни и работе великого филантропа.
Джэнсон читал их как одержимый, охотясь на то, что, скорее всего, ему было не суждено найти: ключ, наводка, случайная крупица информации, имеющей огромное значение. Что-то — все равно что, — что объяснит, почему был убит великий человек. Что-то, что позволит сузить круг поисков. Джэнсон искал рифму -мелочь, ничего не значащую для других, но входящую в резонанс с тем, что укрыто где-то в глубинах его подсознания. «Нам известно больше, чем мы знаем», — как любил говорить Демарест: человеческая память хранит множество фактов, которые человек не может извлекать оттуда сознательно. Джэнсон читал, просто впитывая информацию: не пытаясь решить проблему, а лишь надеясь усвоить то, что читал, без предубеждений и ожиданий. Будет ли это беглое упоминание об обозленном конкуренте? О скрытой неприязни, тлеющей в международном финансовом сообществе? О конфликте со своими предшественниками? Или с каким-то другим, еще неизвестным врагом? Джэнсон не знал наперед, что именно он ищет, и не строил догадок на пустом месте, так как это лишь ослепило бы его, помешало увидеть то, что можно заметить только непредвзятым взглядом.
Враги Новака — не обольщает ли он себя? — теперь были и егособственными врагами. Если это так, что еще у них общего? Нам известно больше, чем мы знаем.Однако чем дольше Джэнсон вчитывался, до рези в глазах, тем крепче становилось его убеждение, что он знает все меньше и меньше. Время от времени он подчеркивал какое-то место, поражаясь, как мало отличались друг от друга эти подробности. Бесчисленные пересказы финансовых подвигов Петера Новака, бесчисленные упоминания о его детстве в разоренной войной Венгрии, бесчисленные славословия в адрес его благотворительных акций. В «Дальневосточном экономическом обозрении» Джэнсон прочитал:
В декабре 1992 года Петер Новак объявил о своей новой амбициозной программе. Он выделил 100 миллионов долларов на поддержку ученых из бывшего Советского Союза. Его программа была направлена на то, чтобы замедлить утечку мозгов из страны, избавить советских ученых от соблазна принять заманчивые предложения в таких государствах, как Ирак, Сирия и Ливия. Это лучший пример деятельности Новака. Пока Западная Европа и Соединенные Штаты, заламывая в отчаянии руки, гадали, как помешать распылению научных талантов бывшей сверхдержавы, Новак делал что-то конкретное в этом направлении.
«Сказать по правде, мне проще деньги зарабатывать, чем тратить», — широко улыбаясь, говорит Новак. В личной жизни он остается человеком простым, невзыскательным. Каждое утро начинается со спартанского завтрака из гречневой каши. Новак подчеркнуто избегает роскошных курортов и великосветской жизни, так любимой плутократами.
Даже маленькие, милые чудачества Новака — подобно неизменной гречневой каше по утрам — переходили из одной статьи в другую: постоянно присутствующий «осадок» ткани, из которой соткана человеческая личность, затертые штампы, устилающие дно газетных сообщений. Время от времени попадались упоминания о расследовании деятельности Новака после «черной среды» в Великобритании и заключении, суммированном главой МИ-6, — словами, процитированными Филдингом: «Единственным законом, который нарушил этот тип, был закон средних величин». В другой широко цитируемой фразе Петер Новак объяснял свою относительную сдержанность в общении с прессой. «Разговаривать с журналистом — все равно что танцевать с доберманом, — сострил он. — Никогда не знаешь, что он сделает в следующий момент: лизнет тебе руку или вцепится в горло». Красной нитью проходили высказывания государственных деятелей старшего поколения относительно роли Новака в восстановлении гражданского общества и содействии в разрешении конфликтов. Вскоре абзацы журналистской прозы начали сливаться друг с другом; одни и те же фразы повторялись с незначительными изменениями, словно вышедшие из одной пресс-формы. Вот, например, лондонская «Гардиан»:
"Время, когда можно было отмахнуться от Петера Новака, осталось в прошлом, — говорит Уолтер Горовиц, бывший посол Соединенных Штатов в России.— Теперь он стал игроком, притом одним из самых значительных. Он ни от кого не зависит. Новак приезжает туда, куда хочет, и делает то, что считает нужным. Он очень нетерпелив в общении с государственными учреждениями. Это единственное частное лицо, проводящее собственную внешнюю политику— и воплощающее ее в жизнь". Горовиц озвучил мысль, получающую все большее распространение во внешнеполитическом ведомстве его страны: у правительств больше нет возможностей и желания претворять определенные инициативы, и этот вакуум заполняется самопровозглашенными частными властелинами вроде Петера Новака.
Помощник Генерального секретаря ООН по делам Совета Безопасности Йаако Торвальдс говорит: «Работать с ним — все равно что иметь дело с дружелюбной, миролюбивой, независимой величиной. ООН старается согласовать свой подход к зонам конфликта с Германией, Францией, Великобританией, Россией — и с Петером Новаком».
В «Ньюсуике» повторяются те же самые хвалебные отзывы:
Что так выделяет венгерского аристократа? Начнем с его небывалой уверенности в своей правоте, абсолютной убежденности, сквозящей в его речах и поступках. «Я занимаюсь государственными делами не для того, чтобы пощекотать себе нервы», — говорит Петер Новак. Безукоризненно скроенный костюм не скрывает его физическую силу. Сейчас, после того, как он многократно вступал в единоборство с мировым рынком и почти неизменно одерживал победы, эта игра, должно быть, перестала его волновать. Однако помощь в возрождении гражданского общества в таких беспокойных регионах, как Босния и государства Средней Азии, является серьезным испытанием даже для такого человека, как Петер Новак.
Через несколько часов Джэнсон услышал негромкие шаги босых ног по терракотовым плиткам. Женщина наконец вышла из своей спальни, накинув хлопчатобумажный халат. Джэнсон встал. У него в голове слились в сплошной хоровод имена и даты, мутный поток фактов, из которого он еще не отфильтровал крупицы правды.
— Шикарное место, — сказала женщина. Джэнсон был рад возможности отвлечься.
— Триста лет назад здесь, на склоне горы, был построен монастырь. Затем почти все здания были разрушены, а то что осталось, заросло лесом. Мой друг, купив это место, вбухал в него много денег, превратив развалины в этот уютный коттедж.
Джэнсона привлекли сюда не красоты здешних мест, а положение дома, уединенное и изолированное. В окна фасада был виден зазубренный горный пик, возвышающийся над лесом. Зеленое покрывало тут и там разрывалось серыми полосами обнаженных каменных россыпей — издалека деревья казались мхом, облепившим склоны горы. Пик вырисовывался на фоне лазурного неба, в котором кружили, медленно поднимались и стремительно падали вниз черные птицы. Их движения казались координированными, но какими-то бесцельными. Вдалеке стояла увитая виноградом беседка, а рядом с ней возвышалась колокольня, одно из немногих уцелевших сооружений монастыря, насчитывающая несколько столетий.
— То, где я была, нисколько не напоминает обычный коттедж, — заметила женщина.
— Ну, мой друг в ходе восстановительных работ обнаружил много уцелевших фресок. Кроме того, он собирал настенную живопись и в других виллах. У него на этот счет маленький бзик.
— Да, кстати, а кто этот друг?
— Один бизнесмен из Монреаля. «Друг» — это преувеличение. Если бы этот коттедж действительно принадлежал моему другу, я обошел бы его стороной — риск был бы слишком велик. Аласдэр Свифт — всего лишь человек, которому я в прошлом оказал кое-какие услуги. Он всегда приглашал меня заглянуть сюда, если я буду проездом в Северной Италии. Сам он проводит здесь несколько недель в июле, все остальное время в коттедже никто не живет. Я решил, что мы сможем перевести здесь дух. Кроме того, тут имеется качественное оборудование: спутниковая тарелка, высокоскоростная выделенная линия Интернета. Все, что может понадобиться современному деловому человеку.
— Все, кроме горячего кофе.
— На кухне есть пакет кофе. Почему бы тебе не приготовить нам по чашечке?
— Поверь мне, — возразила женщина, — это не лучшее предложение.
— Да я не слишком привередливый, — заверил ее Джэнсон.
Она мрачно выдержала его взгляд.
— Я не готовлю и не варю кофе. Можно было бы сказать, что я неистовая феминистка, но на самом деле я просто не умею. Я этим вовсе не хвалюсь. Наверное, это все потому, что моя мама умерла, когда я была еще совсем маленькой.
— По-моему, это, наоборот, должно было превратить тебя в стряпуху.
— Ты не знаешь моего отца. Он не хотел, чтобы я болталась на кухне. Вроде бы это было неуважением к памяти матери или что-то в таком духе. Правда, он научил меня разогревать в микроволновке готовый обед и выскребать его из фольги на тарелку.
Джэнсон пожал плечами.
— Горячая вода. Молотый кофе. Как-нибудь сама догадаешься.
— С другой стороны, — продолжала женщина, заливаясь краской, — я чертовскихорошо обращаюсь с оружием. И меня считали мастером в оперативной работе — слежка, скрытое наблюдение и тому подобное. Так что, если бы ты захотел, то мог бы с толком использовать меня. Но ты ведешь себя так, будто у тебя в башке только сопли и ореховая скорлупа.
Джэнсон расхохотался.
Она не ожидала от него такой реакции.
— Так говорил мой отец, — смущенно объяснила она. — Но я готова повторить эти слова. Не считай меня никчемной дешевкой. Как я уже говорила, я смогу тебе пригодиться. И ты сам это знаешь.
— Я даже не знаю, кто ты.
Он задержал взгляд на сильных, правильных чертах лица, на высоких скулах и полных губах, поймав себя на мысли, что уже почти перестал замечать синяки и ссадины.
— Меня зовут Джессика Кинкейд, — сказала женщина, протягивая руку. — Свари-ка ты нам кофе. И мы посидим и поговорим по душам.
Пока содержимое кофейника переправлялось в чашки, а затем в желудки, в сопровождении яичницы и ломтей хлеба, оторванных руками от большого круглого каравая, Джэнсон успел кое-что узнать о своем несостоявшемся палаче. Джессика родилась и выросла в крохотном городке Ред-Крик, штат Кентукки, затерявшемся в Кемберлендских горах. Ее отец содержал единственную в городе заправочную станцию и тратил почти все свои деньги в местном оружейном магазине.
— Он всегда хотел, чтобы я была мальчиком, — объяснила Джессика, — и я нередко забывала, что родилась девочкой. Первый раз он взял меня с собой на охоту, когда мне было еще лет пять-шесть. Отец считал, что я должна заниматься спортом, уметь починить машину и бить утку влет пулей, а не зарядом дроби.
— Маленькая Энни Оукли[71].
— Черт, — усмехнулась она, — именно так меня звали ребята в школе. Наверное, я вселяла в них страх:
— Кажется, я начинаю понимать, что к чему. Машина ломается, твой дружок направляется пешком к ближайшему телефону-автомату, а ты тем временем перебираешь карбюратор. И через несколько минут двигатель с ревом оживает.
— Что-то вроде того, — подтвердила она, улыбаясь воспоминаниям, вызванным его словами.
— Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что ты не вписываешься в стандарт обыкновенного сотрудника Кон-Оп.
— И в Ред-Крике я выделялась из толпы. Мне было шестнадцать, когда я закончила школу. На следующий день я выгребла всю выручку из кассы заправки, села на автобус и тронулась в путь. Рюкзак был набит дешевыми детективами в бумажных переплетах, про агентов ФБР и прочее дерьмо. И так я добралась до Лексингтона. Не поверишь, я еще ни разу в жизни там не была. Я вообще нигде не была — отец не хотел и слышать об этом. Таких больших городов я еще не видела. Направилась прямиком в отделение ФБР. Там за столом сидит толстая секретарша в годах. Я уговариваю ее дать мне анкету. Я тогда была еще нескладным подростком, кожа да кости, в основном кости, но тут появляется молодой федерал, и я начинаю как сумасшедшая строить ему глазки. Он говорит что-то вроде: «Ты уже прошла собеседование?» А я ему: «А почему бы вам самому не устроить мне собеседование, потому что вы непременно возьмете меня на службу, и это будет лучшее, что вы сделаете в жизни». — При воспоминании об этом Джессика густо покраснела. — Ладно, я была молодой. Даже не знала, что для того, чтобы стать агентом, требуется высшее образование. Так вот, этот парень и еще один тип в костюме начинают надо мной смеяться, поскольку работы у них в тот день все равно не было. А я им говорю, что могу попасть во все, во что прицелюсь. Они ради смеху ведут меня в тир в подвале. Дескать, «мы понимаем, что ты хвастаешь, но все же дадим тебе попробовать». И вот я в тире, они советуют мне заткнуть уши и спрашивают, умею ли я обращаться с пистолетом 22-го калибра.
— Дальше можешь не говорить. Ты выбила максимум.
— Черт! Один выстрел — одно попадание в яблочко. Четыре выстрела — четыре попадания в яблочко. Спокойно, без суеты. Тут они притихли, это точно. Стали выставлять новые мишени, а я их выбиваю одну за другой. Отвели меня на стрельбище, дали в руки винтовку, я и показала, на что способна.
— И меткого стрелка приняли на работу.
— Не совсем так. Меня зачислили в учебный отряд. Тем временем я должна была закончить колледж. Пришлось проштудировать горы книг. Оказалось, это совсем не трудно.
— Особенно для голубоглазой девушки с машинным маслом под ногтями и бездымным порохом в волосах.
— Ну а в учебном центре в Квантико вообще все было проще простого. По канату я забиралась быстрее всех в классе. Подъем на одних руках, проникновение на второй этаж, перелезание через заборы и все прочее. Наши бугаи за мной не поспевали. Я подала прошение зачислить меня в отделение национальной безопасности ФБР, и меня взяли. А через несколько лет, когда я выполняла одно задание ОНБ, меня заметил кто-то из Кон-Оп. Вот и все.
— Как кто-то однажды заметил Лану Тернер[72] на скамье у фонтана в супермаркете, — улыбнулся Джэнсон. — Мне почему-то кажется, что ты пропустила самые интересные подробности.
— На самом деле ничего интересного в этом нет, — сказала женщина. — Я в Чикаго, на позиции. Обычное задержание. Обычное дело, промышленный шпионаж. Только шпион на самом деле работает на Китайскую Народную Республику. Им занимаются ребята из Кон-Оп, а федералы обеспечивают поддержку и прикрытие. У меня задача простая: наблюдать. Но все идет не совсем так, как задумано. Этот тип ускользает из сетки. У него с собой куча микрофильмов, это мы знаем, поэтому ему определенно нельзя дать уйти. Каким-то образом ему удается выскочить из здания, и он бежит к своей машине. Если он до нее добежит, он ушел, потому что у нас нет прикрытия на колесах. Понимаешь, никто не ожидал, что он сможет уйти так далеко. Поэтому я прошу разрешения отстрелить ручку на двери его машины. Выиграть время. Руководитель операции говорит «нет» — он считает, это слишком опасно, я могу зацепить этого типа и вызвать международный скандал. Черт, на самом деле он просто дрожал за свою задницу. Я знаю, что не промахнусь. Риск нулевой. Руководитель меня не знает, поэтому он говорит: «Не стрелять. Ждать указаний. Красный свет. Табу».
— Но ты все-таки выстрелила.
— Влепила в ручку пулю в стальной оболочке, оторвала ее к чертовой матери. Этот тип не может попасть в машину, он наложил от страха в штаны. Он просто застывает на месте, читая молитвы Всевышнему, и наши ребята спокойно его скручивают. У него оказывается целая куча микрофильмов, полные технические характеристики всех систем связи.
— Ты спасла операцию.
— И получила за это по заднице. «Действие в нарушение приказа» и прочее дерьмо. Меня на два месяца отстранили от оперативной работы, а затем направили дело на рассмотрение дисциплинарной комиссии. Но только тут вмешиваются ребята из Кон-Оп и говорят, что им нравится мой стиль и не хочу ли я вести жизнь, полную путешествий и приключений.
— Кажется, я получил общее впечатление, — сказал Джэнсон, и это действительно было так.
Скорее всего, насколько было ему известно по собственному опыту вербовщика, кадровики Отдела консульских операций сначала проверили послужной список Джессики. Судя по всему, он произвел на них впечатление, потому что Кон-Оп, как правило, невысокого мнения о федералах. Разглядев в ней талант, Кон-Оп дернул кое за какие веревки в бюро и спровоцировал ее увольнение — просто чтобы упростить перевод в другое ведомство. Если Кон-Оп захочет кого-нибудь заполучить в свои ряды, он своего обязательно добьется. Сценарий, описанный Джессикой Кинкейд, выглядел правдоподобно, но был не полным.
— Это еще не все, — смущенно добавила она. — Поступив на службу в Отдел, я должна была пройти курс интенсивной подготовки. В моем классе все должны были подготовить реферат о каком-нибудь знаменитом разведчике.
— Ах да, биография великого шпиона. И кого ты выбрала — Мату Хари?
— Нет. Одного легендарного специалиста по имени Пол Джэнсон. Провела подробный анализ его тактических приемов.
— Ты шутишь.
Джэнсон разводил огонь в камине. Наложив дров, он подсунул туда скомканные газетные листы. Сухое дерево сразу же занялось ровным пламенем.
— Ты потрясающая личность, что я могу сказать? Но я также определила, какие мелкие ошибки ты можешь совершить. Выявила твои... слабые места.
В ее глазах горел веселый огонь, но тон был совершенно серьезным.
Джэнсон отпил глоток горячего, крепкого кофе.
— Незадолго до матча 1986 года на первенство мира по боксу между Риком Фразьером и Майклом Спинксом тренер Фразьера объявил всему свету, что он выявил «слабые места» в позиции Спинкса. Тогда это вызвало много споров и пересудов. И вот Рик Фразьер вышел на ринг. Во втором раунде Спинке отправил его в нокаут. — Он улыбнулся. — Итак, что ты говорила о слабых местах?
Уголки губ Джессики Кинкейд, дрогнув, поползли вниз.
— Видишь ли, именно поэтому выбрали меня. Я имею в виду, для того, чтобы тебя...
— Потому что ты в буквальном смысле изучила Пола Джэнсона. Узнала меня лучше кого бы то ни было. Да, логика мне понятна. Держу пари, руководитель операции самодовольно потирал руки, придумав такое.
— Это точно. Мысль о засаде рядом с домом Григория Бермана — ее предложила я. И я не сомневалась, что из Англии ты отправишься в Амстердам. Многие были уверены, что ты постараешься как можно быстрее вернуться в Штаты. Но только не я.
— Да, только не ты, можно сказать, защитившая диссертацию по «джэнсоноведению».
Она помолчала, разглядывая гущу на дне чашки.
— Я давно хотела задать тебе один вопрос.
— Валяй.
— Мне это никак не давало покоя. В 1990 году тебе поручили убрать Джамаля Наду, главаря крупной террористической организации. Из достоверных источников поступила информация, проверенная тобой, о конспиративном доме в Аммане, где он скрывался, о машине, на которой он должен уехать. Старый, оборванный нищий приближается к машине, его прогоняют, он падает на колени, принося свои извинения, и покорно ковыляет прочь. Но только этот нищий — не кто иной, как Пол Джэнсон, наш дорогой доктор Джи, и, пресмыкаясь перед охранниками, он успел закрепить под днищем машины бомбу.
Джэнсон молча смотрел на нее.
— Через час Джамаль Наду действительно садится в машину. Вместе с четырьмя роскошными дамами — иорданскими шлюхами, которых он снял. Ты уведомляешь руководство об изменившихся обстоятельствах и получаешь приказ действовать как ни в чем не бывало. В отчете ты написал, что пытался взорвать машину, но детонатор отказал. Операция сорвана вследствие технической неполадки.
— Такое бывает.
—Но только не с тобой, — возразила Джессика. — Понимаешь, именно поэтому я ни на минуту не верила официальному отчету. Ты во всем добиваешься совершенства, черт побери. Ты сам изготовил тот детонатор. Так вот, два дня спустя Джамаль Наду возвращается со встречи с ливийцами, и вдруг его мозг начинает вытекать на воротник рубашки, потому что кто-то одним прицельным выстрелом снес ему половину черепа. Ты пишешь в отчете, что предположительно это дело рук соперничающей террористической группировки «Хамас».
— И к чему ты клонишь?
— По-моему, все очевидно. Четыре женщины в машине — у оперативника не хватило духу их убить. Быть может, он не увидел в этом необходимости. Быть может, решил, что найдет возможность расправиться с сукиным сыном, не трогая невинных. А у его начальства, наверное, был другой взгляд на вещи. Быть может, боссам был нужен громкий, яркий взрыв, а до шлюх никому не было дела. В общем, ты постарался, чтобы все произошло именно так, как, по-твоему, и должно было произойти.
— И все же, что ты хочешь этим сказать?
— Но самый любопытный вопрос, на мой взгляд, заключается вот в чем. На устранении такой знаковой фигуры, как Наду, можно было бы сделать себе карьеру в спецслужбах. Что же это за человек, который делает дело, но отказывается от заслуг?
— Надеюсь, ты мне скажешь.
— Может быть, он не хочет, чтобы его начальство могло хвастаться крупной победой?
— Раз уж ты все знаешь, скажи мне еще кое-что. Кто руководил этой операцией?
— Наш директор, Дерек Коллинз, — ответила Джессика. — В то время он возглавлял ближневосточный сектор.
— В таком случае, если у тебя есть какие-то вопросы, можешь обсудить их с ним лично.
— Спасибо за предложение. — Она помолчала. — Мне пришлось изрядно поломать голову, чтобы тебя понять.
— То есть?
— Вот почему случай с Джамалем Наду был для меня загадкой. Трудно определить, что тобой движет. Трудно совместить то, что я видела, с тем, что я услышала. Черт возьми, ты далеко не пай-мальчик. И ходят страшные рассказы о том, что тебе пришлось пережить во Вьетнаме...
— Это все чушь собачья, — резко оборвал ее Джэнсон, удивляясь прозвучавшей в его голосе злости.
— Я только говорю, какие ходят слухи. По ним получается, ты там вляпался в настоящее дерьмо.
— Мало ли кто что придумает.
Джэнсон пытался сохранять спокойствие, но это удавалось ему с трудом. И он никак не мог понять, что с ним происходит.
Джессика как-то странно посмотрела на него.
— Ладно, я тебе верю. Я хочу сказать, ты ведь единственный, кто знает правду, так?
Джэнсон яростно ткнул кочергой в огонь, и сосновые поленья сердито затрещали и зашипели. Солнце зашло за вершину горы.
— Надеюсь, ты не обидишься, если я попрошу напомнить, сколько тебе лет, мисс Кинкейд, — спросил он.
Жесткие черты ее лица смягчились в теплых отблесках пламени в камине.
— Можешь звать меня Джесси, — сказала она. — Двадцать девять.
— Ты годишься мне в дочери.
— Эй, человек молод, если чувствует себя молодым.
— Это делает меня древним, словно библейский Мафусаил.
— Возраст — это лишь цифра.
— В твоем случае это главное. Но не в моем.
Он поворошил красные дымящиеся головешки, и они вспыхнули ярким желтым пламенем. Его мысли вернулись к Амстердаму.
— Вот тебе один вопрос. Ты когда-нибудь слышала о компании «Юнитех лимитед»?
— Ну да, разумеется. Она работает на нас. Внешне совершенно независимая компания.
— Но используется как ширма Отделом консульских операций.
— Да, независима она не больше чем собачья лапа, — подтвердила Джессика, проводя рукой по своим коротким, жестким волосам.
— Или кошачья[73], — уточнил Джэнсон.
Смутные воспоминания всплыли на поверхность: в течение многих лет компании «Юнитех» отводилась второстепенная роль в проведении различных операций; как правило, она обеспечивала прикрытие агентам, снабжая их липовыми документами о работе в компании. Иногда «Юнитех» переводила суммы на счета участвующих в крупных операциях.
— Кто-то из руководства «Юнитех» связался с исполнительным директором Фонда Свободы, предложив обеспечить поддержку образовательных программ в Восточной Европе. Зачем?
— Спроси кого-нибудь другого.
— Давай предположим, что кто-то, какая-то группировка захотела получить возможность сблизиться с Петером Новаком. Узнать, где он находится.
— Кто-то? Ты хочешь сказать, с ним расправился Отдел консульских операций? Мое начальство?
— Точнее, оно устроило так, чтобы это случилось. Сдирижировало события.
— Но зачем? — спросила Джесси. — С какой целью? Это же совершенно бессмысленно.
С этим было трудно не согласиться. Неужели Отдел консульских операций действительно подстроил гибель Новака? И почему о его смерти нигде не сообщалось? С каждым днем это становилось все более странным: ближайшие соратники великого гуманиста, похоже, даже не подозревали о случившейся катастрофе.
— Что ты читал все это время? — спросила Джесси, махнув в сторону вороха распечаток.
Джэнсон объяснил.
— Ты правда думаешь, что в открытой печати можно найти что-то ценное?
— Пусть тебя не обманывает таинство «сбора разведданных» — половину информации в донесениях о положении в иностранных государствах агенты черпают, читая местные газеты.
— Это ты мнерассказываешь? Но у тебя ведь всего одна пара глаз...
— И это говорит женщина, едва не просверлившая мне дырку под третий.
Она пропустила мимо ушей его шпильку.
— За один присест ты не сможешь прочитать все это. Дай половину мне. Я тоже почитаю. Еще одна пара глаз, верно? Хуже от этого не будет.
Они читали до тех пор, пока Джэнсон не ощутил, как на него начинает давить усталость. Ему требовалось выспаться, он не мог сосредоточить взгляд на напечатанных плотным мелким шрифтом листах.
Встав, Джэнсон потянулся.
— Мне пора на боковую, — объявил он.
— Ночи стоят холодные — тебе точно не понадобится горячая грелка? — спросила Джесси, протягивая руки.
Ее голос звучал насмешливо, но глаза оставались серьезными.
Джэнсон поднял брови.
— Для того чтобы согреть мои кости, потребуется кое-что побольше горячей грелки, — небрежно бросил он. — Так что, думаю, мне лучше отказаться.
— Да, — согласилась Джесси, — я тоже так думаю. — В ее голосе прозвучало что-то похожее на разочарование. — А я, наверное, посижу еще немного, поработаю.
— Какая хорошая девочка, — подмигнув, сказал Джэнсон и побрел наверх.
Он устал, очень устал. Заснет он быстро, но сон его будет беспокойным.
В сердце джунглей была база. На базе был штабной домик. В домике был кабинет. В кабинете стоял письменный стол. За столом сидел мужчина.
Его командир. Человек, научивший его почти всему, что он знал.
Человек, на которого он сейчас смотрел.
Из маленьких колонок восьмиканального магнитофона лейтенанта-коммандера звучал григорианский напев XII века. Святая Хильдегарда.
— Зачем ты хотел меня видеть, сынок?
Мясистое лицо Демареста изображало полное непонимание. Казалось, он искренне недоумевал, зачем Джэнсон пришел к нему.
— Сэр, — сказал Джэнсон, — я собираюсь подать рапорт.
— Разумеется. Отчет о проведенной операции.
— Нет, сэр. Рапорт насчет вас. С описанием вашего поведения, противоречащего статье пятьдесят третьей, определяющей правила обращения с военнопленными.
— А, вот оно что. — Демарест помолчал. — Ты считаешь, я вел себя слишком грубо с тем чарли?
— Сэр? — растерявшись, Джэнсон повысил голос.
— И ты не можешь понять почему, да? Что ж, валяй. А у меня сейчас мысли заняты другим. Видишь ли, пока ты будешь строчить свои доносы, я должен буду придумать, как спасти жизни шестерых наших людей, попавших в плен: Ты их хорошо знаешь, потому что они служат под твоим началом — точнее, служили.
— О чем вы говорите, сэр?
— Я говорю о том, что солдаты твоего отряда были захвачены в плен в окрестностях Лон Дук Тхана. Они выполняли специальное задание, проводили разведку совместно с подразделением сил специального назначения морской пехоты. Попали в засаду.
— Почему меня не поставили в известность относительно этой операции, сэр?
— Тебя весь день нигде не могли найти — кстати, прямое нарушение статьи пятнадцатой. Времени ждать не было. Ладно, сейчас ты здесь, но думаешь только о том, где бы найти острый карандаш.
— Сэр, разрешите говорить откровенно.
— Не разрешаю, — оборвал его Демарест. — Делай что хочешь, черт возьми. Но твои подчиненные попали в плен, люди, доверившие тебе свои жизни, и именно ты должен возглавить операцию по их освобождению. Если, конечно, тебе есть до них хоть какое-то дело. О, ты считаешь, я вел себя жестоко и негуманно по отношению к тем чарли. Но у меня были на то причины, мать твою! Я уже потерял слишком много людей из-за связи вьетконговцев со своими кузенами из Северного Вьетнама. Что произошло с тобой у Нок-Ло? Ты сказал, что попал в засаду. В западню. И ты был прав, черт побери! План операции проходил по каналам КВПВ, и один чарли рассказал о нем другому. Это происходит сплошь и рядом, и каждый раз кто-нибудь из наших погибает. Хардэвея убили у тебя на глазах, да? Ты держал его на руках, а его внутренности вываливались в джунгли. Хардэвея убили за несколько дней до того, как заканчивался его срок, его изрешетили пулями, и ты был рядом. А теперь скажи мне, как ты себя чувствуешь? Сентиментальные вздохи и ахи? Или тебе на все насрать? У тебя есть яйца, или их отбили, когда ты играл в футбол за свой университет? Быть может, это вылетело у тебя из головы, Джэнсон, но мы служим в контрразведке, и я не допущу, чтобы моих людей трахали ублюдки чарли, превратившие КВПВ в телефонный узел Ханоя, мать твою! — Демарест говорил не повышая голоса, однако это лишь подчеркивало эффект его слов. — Во время боевых действий командир в первую очередь отвечает за своих подчиненных. А когда речь заходит о жизни моих людей, я пойду на все, чтобы их защитить, — если только это не идет вразрез с той миссией, которую мы здесь выполняем. Мне наплевать на доносы, которые ты на меня настрочишь, мать твою. Но если ты настоящий солдат, если ты мужчина,ты сначала выручишь из беды своих людей: это твой долг. А потом можешь заниматься любым крючкотворством, какое только подсказывает тебе твоя бюрократическая душонка. — Он сложил руки на груди. — Итак?
— Жду от вас координат, сэр, — вытянулся Джэнсон.
Угрюмо кивнув, Демарест протянул ему листок голубой бумаги, мелко исписанный характеристиками операции.
— Вертолет уже прогревает двигатели. — Он взглянул на большие круглые часы, висящие на противоположной стене. — Ребята будут готовы к вылету через пятнадцать минут. Надеюсь, и ты тоже.
Голоса.
Нет, одинголос.
Негромкий. Так говорят, когда не хотят быть услышанным. Но шипящие согласные разносились далеко.
Джэнсон открыл глаза. Темнота спальни смягчалась лишь свечением ломбардской луны. Его охватило беспокойство.
Гость? Не очень далеко отсюда — в пятидесяти минутах езды на машине — при генеральном консульстве США в Милане, на виа Принсипе-Амадео, есть представительство Отдела консульских операций. Неужели Джесси удалось каким-то образом связаться со своими коллегами? Встав с кровати, Джэнсон нашел свой пиджак и ощупал карманы. Сотового телефона не было.
Джесси стащила его, пока он спал? Или он просто оставил телефон внизу? Накинув халат, Джэнсон достал из-под подушки пистолет и бесшумно направился на звуки голоса.
Голоса Джесси. Доносящегося снизу.
Спустившись до половины каменной лестницы, Джэнсон огляделся вокруг. Свет горел только в кабинете; асимметричное освещение обеспечит ему необходимую защиту — яркий свет внутри, полумрак снаружи. Еще несколько шагов, и он увидел Джесси, стоящую в кабинете лицом к стене, прижимающую к уху телефон. Тихо говорящую в трубку.
Джэнсон почувствовал, что у него защемило сердце: именно этого он и боялся.
По обрывкам разговора, доносившимся в открытую дверь, было очевидно, что Джесси разговаривает со своим коллегой в Вашингтоне. Джэнсон приблизился к комнате, и голос молодой женщины стал отчетливее.
— Значит, приказ прежний: «уничтожить», — повторила она. — При обнаружении объекта действовать, не дожидаясь дальнейших указаний.
Она убеждается, что приказ его убить остается в силе.
Джэнсона мороз по коже продрал. У него нет иного выхода, кроме как сделать то, что он должен был сделать гораздо раньше. Или он убьет сам, или будет убит. Эта женщина — профессиональный убийца: неважно, что он когда-то занимался тем же ремеслом. У него нет выбора, кроме как убрать ее; эмоции, стремление выдать желаемое за действительное, а также уверенная болтовня Джессики заслонили прописную истину.
Вечерний воздух наполнился стрекотом цикад — окно в кабинете было открыто. Джэнсон переложил пистолет в правую руку, водя дулом вслед за движениями расхаживающей фигуры. Внезапное осознание того неизбежного, что ему сейчас предстоит сделать, наполнило его отвращением к самому себе. Однако другого выхода нет. Или он убьет сам, или будет убит:страшная тайна существования, которое, как надеялся Джэнсон, осталось в прошлом. Не смягчавшее главную, окончательную истину его карьеры: убивать ибыть убитым.
— И что говорят последние данные перехватов? — говорила Джесси. — Не пытайся уверить меня, что вы работаете вслепую.
Джэнсон хладнокровно окинул взглядом стройную женскую фигуру. Округлые формы груди и бедер скрадывались по-мужски накачанными мышцами; Джессику можно было даже назвать по-своему красивой. Он знал, на что она способна, — ему были известны из первых рук ее поразительная меткость, необычайная сила и ловкость, быстрый и проницательный ум. Она была создана для того, чтобы убивать, и ее ничто не остановит.
— Наши ребята на огневой позиции или прохлаждаются в консульстве? — Джесси говорила тихо, но в ее голосе звучал жар, задиристость. — Господи! Этому нет оправданий. Мы выставляем себя на посмешище. Черт, правильно говорят: если хочешь, чтобы дело было сделано как надо, делай его сам. Только сейчас я поняла истинный смысл этих слов. Что произошло с нашим отрядом?
Еще одна безжизненная, неодухотворенная пуля разнесет вдребезги еще один череп, и еще одна жизнь оборвется, сотрется, превратится в гниющие органические остатки, из которых состояла. Это не движение вперед, а как раз обратное. Джэнсон вспомнил Тео и остальных, убитых — во имя чего? Да, отчасти переполнившая его ярость была направлена на него самого. И что с того? Эта женщина умрет — умрет в высокогорном коттедже стоимостью пять миллионов долларов, в Альпийской Ломбардии, в стране, где не бывала до этого ни разу в жизни. Она умрет у него на руках, и это будет мгновение высшей интимной близости.
— Гдеон? Как где?Проклятье, это я вам точно могу сказать. — Помолчав, Джесси Кинкейд снова заговорила со своим невидимым собеседником; — Олухи, неужели вы сами еще не догадались? В Монако, дурья твоя башка. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Вам же известно, что у Новака там есть вилла. — Еще одна пауза. — Разумеется, открытым текстом Джэнсон это не говорил. Но я слышала, как он шутил со своим дружком насчет рулетки — дальше сам прикинь, что к чему. Ребята, вы же считаетесь мозговым центром, так почему бы вам не раскинуть мозгами?
Она лгала.
Лгала радинего.
Убрав пистолет в кобуру, Джэнсон ощутил прилив облегчения, от которого у него едва не закружилась голова. Его удивила и озадачила сила этого чувства. Джесси попросили сказать, где он находится, и она солгала, выгораживая его. Окончательно определившись, на чьей она стороне.
— Нет, — продолжала Джесси, — никому не говори, что я тебе звонила. Пусть этот разговор останется между нами, хорошо? Только я и ты, котик. Нет, можешь приписать всю заслугу себе, я ничего не имею против. Передай начальству, я ничего не знаю, валяюсь в коме где-то в Нидерландах, и голландская медицина оплачивает дорогое лечение, потому что у меня нет при себе никаких документов. Передай все это, и, уверяю тебя, никто и пальцем не пошевелит, чтобы поскорее вернуть меня в Штаты.
Отключив телефон, она обернулась и вздрогнула, увидев стоящего в дверях Джэнсона.
— Кто такой котик? — скучающим голосом спросил он.
— Пошел ты к черту! — взорвалась Джесси. — Ты за мной шпионил? Знаменитый Пол Джэнсон превратился в старую бабку, подсматривающую за своими соседями?
— Я спустился, чтобы выпить молока, — сказал Джэнсон.
— Мать твою! — в сердцах выругалась она, заливаясь краской — Это толстозадая канцелярская крыса из Госдепа, управление анализа и исследований. Но парень неплохой. По-моему, я ему нравлюсь, поскольку всякий раз, когда я рядом, его язык вылетает изо рта, словно Майкл Джордан, выполняющий подбор мяча под сеткой. Ты удивлен? Но гораздо удивительнее то, что он рассказал мне о Пуме.
— О Пуме?
— Кодовое имя Петера Новака. И, опережая твой вопрос, ты у нас Сокол. Так вот, меня очень беспокоит информация насчет Пумы. Получается, мое начальство считает, что он жив.
— Ему что, нужен некролог в «Нью-Йорк таймс»?
— Версия такова, что ты взял деньги, чтобы организовать его смерть. Но потерпел неудачу.
— Он погиб у меня на глазах, — печально покачал головой Джэнсон. — Господи, как бы мне хотелось, чтобы это было не так. Я даже передать тебе не могу.
— Ого, — сказала Джесси. — Ты что, хочешь приписать себе его смерть?
— Боюсь, или твой знакомый вешал тебе лапшу на уши, или, что вероятнее, он просто ничего не знает. — Джэнсон закатил глаза. — Вот на что тратятся деньги налогоплательщиков.
— Он упомянул о том, что сегодня в новостях Си-эн-эн был сюжет о Новаке. Здесь принимается Си-эн-эн? Наверняка еще повторяются утренние «Заголовки».
Включив телевизор с огромным плоским экраном, Джесси отыскала канал Си-эн-эн. Найдя чистую кассету, она подключила видеомагнитофон и включила запись.
Специальный репортаж о тяжелом положении дел в федеральной резервной системе. Новое обострение отношений между Северной и Южной Кореей. Последнее модное увлечение японской молодежи. Выступления против генетически видоизмененных продовольственных товаров в Великобритании. На кассете уже было записано сорок минут. Затем последовал сюжет про одну женщину в Индии, основавшую в Калькутте клинику для больных СПИДом. Диктор назвал ее «нашей матерью Терезой». И кульминация сюжета — состоявшаяся вчера церемония награждения этой женщины. Мужчина солидного вида вручил ей специальную премию за благотворительность. Тот самый мужчина, кто помог финансировать строительство клиники.
Петер Новак.
Покойный великий Петер Новак.
Потрясенный Джэнсон не мог оторвать глаз от огромного экрана. Или это какой-то технический трюк, или, что вероятнее, сюжет был снят раньше, значительно раньше.
Несомненно, это выяснится при внимательном просмотре.
Они с Джесси перемотали назад записанную видеокассету. Это действительно был Петер Новак. Знакомое лицо, фигура. Улыбаясь, он говорил в микрофон: «У меня есть любимая венгерская пословица: Sok kisci sokra megy. To есть, „Много мелочей, объединившись вместе, могут сложиться в нечто великое“. Мне выпала большая честь наградить эту замечательную женщину, которая своими бесчисленными маленькими проявлениями доброты и сострадания подарила миру нечто действительно великое...»
Этому должно быть какое-то простое объяснение. Обязательнодолжно быть.
Они снова и снова просматривали отрывок, кадр за кадром.
— Останови здесь! — вдруг воскликнула Джесси.
Они смотрели сюжет уже в четвертый раз. Молодая женщина указала на краешек обложки журнала, лежавшего на столике, за которым сидел Новак во время интервью после церемонии награждения. Сбегав на кухню, она вернулась со свежим номером «Экономиста», купленного Джэнсоном в деревне сегодня утром.
— Один и тот же номер, — сказала Джесси.
Та же самая фотография на обложке. Журнал поступил в продажу только в этот понедельник. Значит, это не повторение старой записи. Съемки были сделаны недавно, послекатастрофы на Ануре.
Но если Петер Новак жив, кто погиб в небе над Анурой?
А если Петер Новак погиб, кого они видят на экране?
Джэнсон почувствовал, что у него начинает кружиться голова.
Это какое-то безумие!
Кого они видели? Двойника? Выдающего себя за настоящего Петера Новака?
Неужели Новака убили и... заменили двойником? В это дьявольское предположение невозможно было поверить. Кто мог пойти на подобное?
Кто еще знает об этом? Схватив сотовый телефон, Джэнсон связался с отделениями Фонда Свободы в Нью-Йорке и Амстердаме. Срочное сообщение для Петера Новака. Речь идет о его личной безопасности.
Джэнсон использовал все известные ему слова тревоги — и снова безрезультатно. Ответ был неизменный: скучающий, флегматичный, беспечный. Сообщение будет передано; никаких указаний на то, последует ли ответ. Никакой информации относительно местонахождения мистера Новака. Марта Ланг — если это было ее настоящее имя — также оставалась неуловимой.
Четверть часа спустя Джэнсон стиснул голову руками, пытаясь навести порядок в бешено мечущихся мыслях. Что произошло с Петером Новаком? Что произошло с ним самим? Подняв взгляд, он увидел перед собой встревоженную Джесси Кинкейд.
— Я прошу тебя только об одном, — сказала она. — Знаю, я прошу слишком много, и все же, пожалуйста, не лги мне. Я уже наслушалась столько лжи — проклятие, я самастолько лгала! Относительно того, что произошло на Ануре, у меня есть только твой рассказ. Скажи мне, чемуя должна верить? — Ее глаза стали влажными, и она отчаянно заморгала. — Комуя должна верить?
— Я не сомневаюсь в том, что видел, — тихо промолвил Джэнсон.
— Значит, теперь нас двое, — сказала Джесси, кивнув в сторону телевизора.
— Что ты хочешь сказать? Ты мне не веришь?
— Я хочутебе верить. — Она глубоко вздохнула. — Я хочу верить кому-нибудь.
Джэнсон помолчал.
— Замечательно, — наконец произнес он. — Я тебя ни в чем не виню. Слушай, я сейчас вызову такси, и тебя отвезут в отделение Кон-Оп в Милане. Ты расскажешь обо всем, что с тобой произошло. Поверь, начальство обрадуется возвращению такого специалиста. А к тому времени, как сюда пришлют группу захвата, меня уже и след простынет.
— Подожди, — остановила его Джесси. — Не так быстро.
— Я думаю, это наилучший выход, — сказал Джэнсон.
— Для кого?
— И для меня, и для тебя.
— Не говори за нас обоих. Говори только за себя. — Она принялась молча расхаживать по комнате. — Ну хорошо, сукин ты сын. — Она вдруг резко застыла на месте. — Ты видел то, что видел. Черт бы тебя побрал, ты видел то, что видел. Черт, вот про таких я говорю: «трахнутый по голове». — Язвительная усмешка. — Не веди себя так во время первого свидания, иначе к утру тебя уже перестанут уважать.
Джэнсон запутался в собственных мечущихся мыслях. Петер Новак:кто же эта живая легенда, человек, молнией прорвавшийся из неизвестности до мировой величины? У него в голове толпились бесчисленные вопросы, но все они были без ответов. Давая выход своим чувствам, Джэнсон швырнул чашку в камин, и она разбилась о массивную мраморную плиту. Ему стало чуть легче, но лишь на время.
Джэнсон вернулся в потертое кожаное кресло у камина. Подойдя к нему сзади, Джесси принялась растирать его ноющие плечи.
— Не хочу подливать масла в огонь, — сказала она, — но если мы собираемся выяснить, что происходит вокруг, нам нужно срочно убираться отсюда. Как ты думаешь, много ли потребуется времени Кон-Оп на то, чтобы нас найти? В их распоряжении вся информация. Поверь мне, специалисты работают круглосуточно, пытаясь установить твою машину, другие возможные средства передвижения и все прочее. Судя по тому, что сообщил мой знакомый, пока что у них нет ничего конкретного — сообщения о том, что тебя якобы видели в самых разных местах. Но скоро обязательно появится что-то серьезное. Сейчас ребята перетрясают всех твоих знакомых в Европе, хватаются за тысячи запутанных концов, просматривают видеозаписи с постов на автомагистралях и пограничных пунктов. Обычное киберкриминалистическое дерьмо. И рано или поздно кто-то выйдет на ниточку, ведущую сюда.
Она права. Джэнсон вспомнил девиз великого гуманиста: «Sok kisci sokra megy». Венгерская народная мудрость. А его собственные маленькие усилия сложатся в крупный результат? Он подумал о словах Филдинга: «В Венгрии до сих пор можно встретить его самых восторженных почитателей и самых беспощадных врагов». И о замечании Марты Ланг: «Плохо это или хорошо, именно Венгрия сделала его таким, какой он есть. А Петер не из тех, кто забывает свои долги».
Венгрия сделала его таким, какой он есть.
Каким именно?
Венгрия сделала его таким, какой он есть. Значит, именно туда должен направиться Джэнсон.
Только так у него появится возможность познакомиться с заклятыми врагами Петера Новака — с теми, кто знает его дольше всех и, возможно, лучше всех.
— Ты похож на человека, только что принявшего важное решение, — чуть ли не робея, заметила Джесси.
Джэнсон кивнул.
— А ты?
— Что ты хочешь спросить?
— Я думал о том, каким будет мой следующий шаг. А твой? Ты вернешься в Кон-Оп?
— А ты как думаешь?
— Не отвечай вопросом на вопрос.
— Хорошо, разложу все по полочкам. Я докладываю о случившемся руководителю операции, и меня отстраняют от оперативной работы по крайней мере на год, а то и на больший срок. И все это время со мной будут проводить длительные «беседы». Я знаю наши порядки. Вот что ждет меня впереди, и не пытайся убедить меня в обратном. Но это еще не самое главное. Главное заключается в том, что я не представляю себе, как смогу вернуться в мир, не зная, кому можно верить, а кому нет. Понимаешь, я знаю слишком много и в то же время недостаточно; и по этим причинам я не могу вернуться назад. Мне остается идти только вперед. Лишь так я смогу жить с чистой совестью.
— Жить с чистой совестью? Ты существенно уменьшаешь шансы остаться в живых, болтаясь рядом со мной. Тебе это хорошо известно. Я тебе уже говорилоб этом.
— Слушай, все имеет свою цену, — тихо промолвила Джесси. — Если ты мне позволишь, я поеду вместе с тобой. Если нет, я из кожи вон вылезу, стараясь тебя выследить.
— Ты даже не знаешь, куда я собираюсь направиться.
— Милок, это не имеет никакого значения. — Джесси потянулась, разминая свое стройное, упругое тело. — Так куда ты собираешься направиться?
Джэнсон мялся всего одно мгновение.
— В Венгрию. Туда, где все началось.
— Туда, где все началось, — тихо повторила она. Джэнсон встал.
— Если хочешь идти со мной — иди. Но помни, попытаешься связаться со своими дружками из Кон-Оп — можешь считать себя трупом. Раз ты садишься в поезд, ты должна выполнять дорожные правила. А правила эти устанавливаю я. В противном случае...
— Лады, — остановила его Джесси. — Хватит бурить, ты уже наткнулся на нефть.
Джэнсон окинул ее холодным взглядом с ног до головы, оценивая Джесси как оперативного работника. Если честно, ему действительно не обойтись без напарника. Никто не может сказать, что ждет их впереди. Если Джесси будет действовать хотя бы вполовину также эффективно, как действовала против него, сражаясь теперь на его стороне, это будет серьезным козырем.
До того как лечь спать, ему предстояло сделать много телефонных звонков, воскресить старые легенды, подготовить дорогу.
Разумеется, куда приведет эта дорога, сейчас сказать невозможно. Но разве у него есть выбор? Каким бы ни был риск, только так можно проникнуть в тайну Петера Новака.