Если не считать местоположения — прямо напротив здания штаб-квартиры Фонда Свободы, — это было ничем не примечательное скромное здание на берегу канала, так называемый voorhuis. Находящийся в доме Ратко Павич смотрел на обстановку с чисто утилитарной точки зрения. В воздухе чувствовался слабый аромат стряпни — кажется, гороховый суп, не так ли? Суп варили еще вчера вечером, но запах успел впитаться. Ратко с отвращением сморщил нос. Ладно, больше в доме ничего похожего готовить не будут. Ратко мысленно представил себе два трупа, сваленные в ванну наверху; вытекающая из них кровь сливалась прямо в канализацию. Ратко не мучился угрызениями совести: пожилая супружеская пара, нанятая присматривать за домом на то время, пока владельцы отдыхали на Корфу, были помехой. Несомненно, это были преданные слуги, но от них требовалось избавиться. И на то были веские причины: устроившись у небольшого квадратного окошка, не зажигая света, Ратко Павич прекрасно видел особняк напротив, а два параболических микрофона позволяли достаточно отчетливо слушать разговоры в помещениях, выходящих окнами на улицу.

Все равно утро тянулось невыносимо медленно. Между половиной девятого и четвертью десятого в здание шли на работу обслуживающий персонал и технические работники. Приходили посетители, заранее договорившиеся о встрече: высокопоставленный сотрудник министерства иностранных дел Нидерландов, затем заместитель министра по делам образования, культуры и науки. Верховный комиссар ООН по вопросам беженцев, затем директор Отделения развития при ООН, а за ним чиновник из Европейской экономической комиссии. Остальные члены группы Ратко наблюдали за зданием, окружив его по всему периметру. Один из них, Симич, разместился на крыше того же самого voorhuis, на высоте четвертого этажа. Никто из них еще не видел никого похожего на Пола Джэнсона. Что было неудивительно. Попытка проникнуть в здание Фонда Свободы среди бела дня была бы чистейшим безумством, хотя Джэнсон был знаменит тем, что делал невозможное как раз потому, что это было невозможно.

Сидеть в засаде было муторно и нудно, но эта задача требовала абсолютной незаметности, что как раз устраивало Павича, так как он был «меченым». Рваный блестящий шрам, пересекающий лицо от правого глаза до подбородка, — наливающийся кровью, когда Ратко злился, — делал его внешность очень запоминающейся. Он меченый: эта мысль не покидала его сознание с тех пор, как его полоснули ножом для резки рыбы. Боль рассеченной плоти померкла перед сознанием того, что он больше никогда не сможет заниматься оперативной работой. Разумеется, как снайпер он был невидим, как и его винтовка «вальмет» с глушителем, готовая в любую минуту выпустить пулю. Но по мере того, как время шло, Ратко начинал все больше сомневаться, наступит ли когда-нибудь эта минута.

Борясь со скукой, он время от времени наводил прицел на миниатюрную рыжеволосую секретаршу за столиком у входа. Наблюдая за движениями ее бедер, Ратко ощущал прилив приятного тепла в области паха. У него есть что ей предложить — это точно. Ратко вспоминал боснийских женщин, с которыми он и его приятели развлекались несколько лет назад, — вспоминал лица, искаженные ненавистью и страхом, что так напоминало выражение вожделения. Для этого требовалась лишь небольшая работа воображения. Овладевая ими, Ратко получал самое большое наслаждение от сознания полной беспомощности своих жертв. Ничего подобного он не испытывал прежде, общаясь с женщинами. Не имело никакого значения, что у него изо рта плохо пахнет, что от него несет потом: они были полностью в его власти. Эти женщины понимали, что должны покориться, сделать все, что от них требуют, иначе их родителей, мужей и детей расстреляют у них на глазах, после чего с ними самими без жалости расправятся. Настроив оптический прицел, Ратко представлял себе рыжеволосую, связанную и распятую на кровати, с закатившимися глазами и посеревшим лицом, отдающую свое нежное тело его сербскому мужскому естеству.

На этот раз ему не пришлось прибегать к оптическому прибору. Небольшой кортеж из трех черных «Мерседесов» величественно свернул с Стадехойдерскаде на Лейдсестраат и остановился у подъезда штаб-квартиры Фонда Свободы. Водитель в форме, вышедший из среднего лимузина, почтительно открыл заднюю дверь. Мужчина в темном костюме, очках в роговой оправе и шляпе с мягкими полями постоял у лимузина, наслаждаясь величественной картиной прямой как стрела Принсенграхт. Водитель в форме, судя по всему, по совместительству секретарь министра, нажал кнопку звонка у резной двери. Ровно через десять секунд дверь отворилась. Водитель обратился к рыжеволосой секретарше:

— Мадам, министр иностранных дел Чешской республики Ян Кубелик.

Уловленные двумя направленными микрофонами, голоса были глухими, но достаточно внятными.

Бросив своему помощнику несколько слов по-чешски, министр знаком отпустил его. Водитель вернулся в лимузин.

— У вас такой вид, будто вы меня не ждали, — сказал мужчина в элегантном темно-синем костюме секретарше.

Та широко раскрыла глаза.

— Ну что вы, мистер Кубелик. Мы очень рады видеть вас у себя.

Ратко улыбнулся, вспомнив, какой переполох вызвал среди сотрудников фонда телефонный звонок, случившийся тридцать минут назад, в котором их предупредили, что недавно назначенный министр иностранных дел Чешской республики сможет встретиться с исполнительным директором в назначенное время. Перепуганные чиновники проверяли и перепроверяли свои записи, ибо нигде не было никаких указаний на то, что существовала предварительная договоренность об этой встрече. Никто не хотел взять на себя вину за ошибку в планировании распорядка дня, однако найти виновного нужно было обязательно. В свой оптический прицел «шмидт и бендер» Ратко злорадно наблюдал беспокойство миниатюрной рыжеволосой секретарши. «Всего две недели назад вы назначили на одно и то же время встречи с мини стром иностранных дел Швеции и сотрудником программы разоружения ООН», — заявила она, отчитывая одного особо тупоголового младшего секретаря. Тот попытался было возразить, что в данном случае он не виноват, однако прозвучавшая в его голосе растерянность была принята за признание вины. Пришедший на помощь младшему секретарю старший секретарь предположил, что в ошибке, скорее всего, виновна чешская сторона, однако прямо сообщить об этом было бы немыслимым нарушением дипломатического протокола.

Ратко проследил, как рыжеволосая секретарша провела министра в роскошный холл, и изображение и звук стали неразборчивыми. Серб включил устройство, повышающее разрешающую способность оптического прицела, и переключил направленные микрофоны в режим цифровой обработки входного сигнала, позволяющий отсечь паразитный шум.

— Исполнительный директор встретит вас с минуты на минуту, — услышал он наконец голос рыжеволосой.

— Вы очень любезны, — рассеянно заметил чешский дипломат, снимая шляпу. — Как у вас тут красиво! Вы не возражаете, если я прогуляюсь здесь?

— Сэр, вы окажете нам большую честь, — заученно ответила секретарша.

Глупый чешский бюрократ — пытается определить, какие советы дать своей супруге насчет внутреннего убранства их дома. Возвратившись в убогий президентский дворец в Праге, он будет рассказывать своим друзьям про изысканную роскошь амстердамского логова Петера Новака.

В бытность существования Варшавского пакта Ратко принимал участие в совместных учениях с чешскими солдатами, задолго до того, как шесть республик Югославии, разделившись, начали воевать друг с другом. Ему всегда казалось, что у чехов повышенное самомнение. Сам он не разделял этого взгляда.

Его внимание привлек мужчина, очень медленно идущий вдоль подъезда особняка: неужели у Джэнсона все же хватило наглости? Мужчина, с виду турист, остановился у невысокого парапета на набережной канала и неторопливо достал карту.

Ратко направил на него прицел; угол был далеким от идеального, но, рассмотрев туриста внимательно, серб понял, что ошибся. Как бы умело ни маскировался Джэнсон, ему не удастся притвориться двадцатилетней женщиной.

Ратко снова ощутил прилив тепла в паху.

Джэнсон обвел взглядом красиво обставленный зал. На стенах со стремлением к симметрии, граничащим с одержимостью, развешаны картины художников голландского Возрождения. Камин выложен из затейливого резного мрамора, белого с голубыми прожилками. Все выдержано в духе голландского особняка: вдали от любопытных глаз можно было забыть о хваленой северной умеренности.

Пока что все идет прекрасно, мысленно отметил Джэнсон. Куперу удалось сравнительно хорошо отмыться; облачившись в эту глупую форму, он вел себя достаточно прилично, не скатываясь в пародию. Его движения были четкими и официальными; в поведении сквозила подобострастная помпезность, свойственная преданному слуге важной государственной шишки. Джэнсону пришлось положиться на то, что никто не имеет понятия, как выглядит министр иностранных дел Чешской республики. В конце концов, он находился в этой должности всего две недели. И его страна была далеко не первой в списке горячих точек Фонда Свободы.

Лучшей маскировкой стало полное отсутствие маскировки: чуть седины в волосах, очки в том стиле, какой популярен в Восточной Европе, костюм, одинаковый для всех дипломатов Старого Света... и манеры, поочередно любезные и величественные. Конечно, помогло и то, что мать Джэнсона была чешкой, правда, в основном тем, что ему удалось разбавить свой английский убедительным чешским акцентом. Естественно, чешский дипломат в такой стране, как Голландия, будет говорить по-английски.

Джэнсон посмотрел на рыжеволосую секретаршу сквозь очки в роговой оправе.

— А Петер Новак? Он здесь?

Миниатюрная женщина мечтательно улыбнулась.

— Нет-нет, сэр. Он почти все время находится в пути, перелетает из одного места в другое, Иногда мы не видим его по несколько недель кряду.

Направляясь в штаб-квартиру Фонда Свободы, Джэнсон не знал, опустилось ли на нее покрывало траура. Но то, что сказал ему Аггер, оставалось справедливым: похоже, в фонде никто не имел понятия о том, что случилось с его знаменитым основателем. — Что ж! — заметил Джэнсон. — В его руках весь мир, не так ли?

— Можно и так сказать, сэр. Но сегодня здесь находится его супруга, Сюзанна Новак. Она занимается программой развития бедных регионов.

Джэнсон кивнул. Судя по всему, Петер Новак, опасаясь похитителей, настоял на том, чтобы его семья была спрятана подальше от глаз широкой публики. Сам он постоянно находился на виду, но это было необходимо для успеха его работы; скрепя сердце Новак все же разрешал средствам массовой информации освещать деятельность фонда. Но он не был голливудской звездой, и охота журналистов на его семью была строжайше запрещена: он дал понять это много лет назад, и пресса вынуждена была придерживаться этих правил. То обстоятельство, что его жилище находилось в Амстердаме, упрощало дело: бюргерская мораль жителей города помогала оберегать частную жизнь великого человека.

Укрыться от любопытных взглядов на глазах у всех.

— А там что? — спросил Джэнсон, указывая на помещение слева от главного зала.

— Это кабинет Петера Новака, — объяснила секретарша. — Где вы обязательно встретились бы с мистером Новаком, если бы он находился в Амстердаме, — он настоял бы на этом. — Открыв дверь, она показала на картину на противоположной стене. — Этот холст кисти Ван Дейка. Замечательно, вы не находите?

Портрет дворянина XVII века, изображенный неброскими синими и коричневыми красками, но тем не менее живой и выразительный.

Включив свет, Джэнсон подошел к картине и внимательно в нее всмотрелся.

— Поразительно, — сказал он. — Знаете, Ван Дейк — один из моих самых любимых художников. Разумеется, Чешская республика может похвастаться богатым художественным наследством. Но, между нами, у нас в Праге нет ничего подобного.

Сунув руку в карман, Джэнсон нажал кнопку сотового телефона, вызывая из памяти запрограммированный заранее номер. Это был прямой номер рыжей секретарши.

— Прошу прощения, — извинилась та, услышав звонок своего телефона.

— Ничего страшного, — успокоил ее Джэнсон.

Секретарша поспешила к телефону, а он тем временем бегло пролистал бумаги, аккуратно уложенные на письменном столе Новака. В основном это были послания от правительственных ведомств и благотворительных учреждений; особенно широко были представлены голландские министерства. Но одна бумага пробудила в сознании Джэнсона какой-то смутный, неуловимый образ — на мгновение мелькнувшее в густом тумане судно. Внимание его привлекло даже не малозначительное содержание короткой записки, а шапка: «ЮНИТЕХ ЛИМИТЕД». Название этой компании должно было о чем-то сказать ему — но кому, Полу Джэнсону, консультанту по проблемам внутренней безопасности, или Полу Джэнсону, бывшему сотруднику Отдела консульских операций? Определить сразу он не смог.

— Господин министр Кубелик? — Женский голос.

— Да?

Обернувшись, Джэнсон увидел высокую светловолосую улыбающуюся женщину.

— Я жена Петера Новака. От его лица рада приветствовать вас здесь. Наш исполнительный директор все еще беседует с представителем Нидерландов при ООН, но он скоро освободится. — Она говорила с нейтральным американским акцентом.

У нее было красивое лицо в духе американской актрисы Грейс Келли, одновременно аристократическое и чувственное. Ее словно тронутая влажным инеем помада была чересчур смелой для строгого делового тона, но это ей шло, как и изумрудно-зеленый костюм, подчеркивающий изгибы тела чуть откровеннее необходимого.

Про нее никак нельзя было сказать, что она в трауре. Жена Новака ни о чем не знала. Но как такое могло быть?

Подойдя к ней, Джэнсон учтиво поклонился. Стал бы на его месте чешский дипломат целовать руку? Он решил ограничиться крепким рукопожатием. Но ему никак не удавалось оторвать от нее взгляд. Ее внешность казалась знакомой. Навязчиво знакомой. Зелено-голубые глаза цвета моря у Лазурного берега, длинные, изящные пальцы...

Мог ли он где-нибудь видеть ее недавно? Джэнсон принялся лихорадочно рыться в памяти. Где? В Греции? В Англии? Это была лишь мимолетная встреча, успевшая запечатлеться только в подсознании? Он не находил себе места, не в силах ответить на этот вопрос.

— Вы американка? — спросил Джэнсон.

Женщина пожала плечами.

— Можно сказать, я родом отовсюду, — сказала она. — Как и Петер.

— А как себя чувствует этот великий человек? — поинтересовался Джэнсон, и в его вопросе прозвучал коварный подтекст.

— Как всегда, — после непродолжительной паузы ответила женщина. — Благодарю за то, что спросили об этом, доктор Кубелик.

Ее взгляд был чуть ли не игривым, граничащим — готов был поклясться Джэнсон — с флиртом. Но, несомненно, это объяснялось исключительно тем, что некоторые женщины осваивают такие манеры специально для общения с международными знаменитостями.

Джэнсон кивнул.

— Как у нас в Чехии говорят: «Как всегда — это лучше, чем хуже». По-моему, в этом есть определенный, крестьянский здравый смысл.

— Пойдемте, — предложила женщина. — Я провожу вас наверх в зал совещаний.

Второй этаж оказался менее величественным и более уютным; потолки были высотой десять футов, а не пятнадцать, и обстановка не так слепила взгляд роскошью. Зал совещаний выходил на канал, и утреннее солнце заглядывало в переплетчатое окно, покрывая золочеными параллелограммами длинный стол из полированного тика. Джэнсона встретил невысокий мужчина с аккуратно уложенными седыми волосами.

— Я доктор Тильсен, — представился он. — Моя должность — исполнительный директор по вопросам Европы. Название вводит в заблуждение, не так ли? — Мужчина издал сухой, аккуратный смешок. — Исполнительный директор нашей европейской программы — так будет точнее.

— Вам будет безопаснее с доктором Тильсеном, — сказала Сюзанна Новак. — Гораздо спокойнее, чем со мной, — добавила она, предоставив Джэнсону гадать, был ли в ее словах какой-то скрытый смысл.

Джэнсон сел напротив бледного доктора Тильсена. О чем с ним говорить?

— Надеюсь, вы догадываетесь, почему я захотел с вами связаться, — начал он.

— Думаю, да, — подтвердил доктор Тильсен. — В последние годы правительство Чешской республики, безоговорочно поддерживавшее одни наши программы, к другим относилось весьма прохладно. Мы понимаем, что наши цели не всегда совпадают с теми, которые ставят перед собой правительства отдельных государств.

— Вот именно, — согласился Джэнсон. — Вот именно. Но я тут подумал, а не были ли мои предшественники чересчур поспешны в принятии своих решений. Возможно, существует надежда установить более гармоничные взаимоотношения.

— Мы с радостью рассмотрим ваши предложения, — оживился доктор Тильсен.

— Естественно, если вы обрисуете круг вопросов, которые собирается решать Фонд Свободы в моей стране, я смогу более конкретно обсудить их со своими коллегами и помощниками. Если честно, я пришел к вам для того, чтобы слушать.

— В таком случае, я удовлетворю ваше любопытство и расскажу о наших задачах, — улыбнулся доктор Тильсен.

Говорить — именно в этом и состояла суть его работы, и в течение следующего получаса Тильсен старался изо всех сил, описывая ворох инициатив, программ и проектов. После первых нескольких минут слова превратились в своеобразный звуковой занавес, сплетенный из штампов и заявлений, которые так любят профессиональные идеалисты: неправительственные организации... упрочнение институтов сознательной демократии... приверженность борьбе за нравственные и духовные ценности открытого демократического общества... Отчет Тильсена был подробным и четким, и Джэнсон поймал себя на том, что его начинает клонить ко сну. Натянув на лицо застывшую улыбку, он время от времени кивал, но его мысли были в другом месте. Входит ли жена Петера Новака в число заговорщиков? Не она ли сама подстроила смерть своего мужа? Подобное предположение казалось невероятным, однако чем еще могло объясняться ее странное поведение?

А что можно сказать об этом докторе Тильсене? Он производил впечатление человека честного, добросовестного, трезвомыслящего, хотя и излишне высокого мнения о себе. Может ли такой участвовать в низком заговоре, ставящем целью уничтожение самого главного проводника прогресса в нашем хрупком мире? Джэнсон следил за тем, как оживленно говорил Тильсен, видел его неровные зубы, потемневшие от кофе, самодовольное выражение, с которым он произносил свой монолог, то, как он одобрительно кивал, соглашаясь с собственными аргументами. Неужели за этой маской скрывается зло? Поверить в это было очень трудно.

Стук в дверь. В зал вошла миниатюрная рыжеволосая секретарша с первого этажа.

— Прошу прощения, доктор Тильсен. Вам звонят из канцелярии премьер-министра.

— А, — сказал доктор Тильсен. — Прошу меня извинить.

— Ну разумеется, — ответил Джэнсон. Предоставленный сам себе, он бегло изучил довольно скудную обстановку зала, а затем подошел к окну и стал смотреть на оживленный канал внизу.

Вдруг у него по спине пробежал холодок, словно ему за шиворот бросили льдинку.

В чем дело? Что-то в поле зрения — и снова какая-то аномалия, на которую Джэнсон инстинктивно среагировал еще до того, как смог ее проанализировать и найти рациональное объяснение.

В чем дело?

О господи! За колоколообразным коньком на крыше дома напротив мелькнула тень человека, распластавшегося на уложенной внахлестку черепице. Знакомая ошибка: солнце меняет свое положение на небе, и тени появляются там, где их не было, выдавая спрятавшегося наблюдателя —или снайпера. Кого именно? Солнечный блик в объективе бинокля или оптического прицела не ответил на этот вопрос.

Джэнсон быстро обвел взглядом мансардные окна дома напротив, ища что-то необычное. Вот оно:маленький участок большого двустворчатого окна вымыт, чтобы в него было удобнее смотреть.

И балка с блоком: она тоже была какая-то странная. Через мгновение Джэнсон понял, в чем дело. Это была вовсе не балка — вместо нее из стены торчал ствол винтовки.

А может быть, все это плод его перегретого воображения? Он видит что-то зловещее в тенях, точно так же как дети превращают корявые ветви дерева в когти неведомого чудовища? Ссадина на темени ныла. Быть может, он испугался призраков?

Внезапно маленький прямоугольник стекла словно взорвался, и послышался глухой треск расщепленного дерева. Пуля вонзилась в паркет. Затем лопнуло еще одно стекло, потом еще одно, поливая дождем блестящих осколков длинный стол.

Штукатурка на стене напротив окна покрылась сетью неровных трещин. Со звоном разлетелось еще одно стекло, и новая пуля ударила в штукатурку всего в нескольких дюймах над головой Джэнсона. Упав на пол, он покатился к двери.

Выстрелы без звука выстрела: пули были выпущены из винтовки с глушителем. Ему уже следовало бы к этому привыкнуть.

И вдруг громкий раскат, прозвучавший странным контрапунктом к бесшумной стрельбе. На улице послышались другие звуки: визг тормозов. Шум открывшейся и закрывшейся двери автомобиля.

А где-то в глубине здания пронзительные крики.

Безумие!

На зал совещаний обрушился настоящий шквал огня. Посланцы смерти вспарывали воздух; одни вышибали все новые стекла, другие пролетали в уже выбитые квадраты. Они вгрызались в стены, потолок, пол. Отражаясь от бронзовых подсвечников, рикошетом разлетались в непредсказуемых направлениях.

Пульсирующий стук в висках стал таким настойчивым, что Джэнсону потребовалось усилие воли только для того, чтобы сфокусировать взгляд.

Думай! Oндолжен думать. Что-то переменилось. Чем объяснить разнообразие оружия и нападение с разных сторон?

На него охотятся два отряда снайперов. Действующие независимо друг от друга.

Должно быть, на него донесла миссис Новак. Да, теперь Джэнсон был в этом уверен. Она раскусила его с самого начала, а затем играла с ним, как кошка с мышкой. Отсюда озорной взгляд. Она одна из них.

Укрыться от выстрелов можно было только в глубине дома, в одном из внутренних помещений: однако, несомненно, его противники рассчитывают как раз на то, что он бросится туда. А это значит, вместо спасения он шагнет навстречу опасности.

Джэнсон со своего сотового позвонил Барри.

Купер вышел из состояния обычной невозмутимости.

— Чума, Пол! Черт возьми, что здесь происходит? Похоже, новое сражение у атолла Мидуэй!

— У тебя в поле зрения есть кто-нибудь?

— Гм, ты хочешь сказать, вижу ли я кого-либо? Время от времени мелькают. Парочка в камуфляже. Настоящие громилы. Похоже, призыв забыть о войне и заниматься любовью до них не дошел, Пол.

— Слушай, Барри, заказывая лимузин, мы особо подчеркнули, чтобы у него были пуленепробиваемые стекла. Так что в машине самое безопасное место. Но будь готов по моему сигналу оторвать свою задницу от сиденья.

Рывком добежав до двери, Джэнсон бросился вниз по лестнице на первый этаж. Добежав до площадки, он увидел, как охранник, расстегивая кобуру, подходит к окну на улицу. Вдруг пистолет, вывалившись у него из руки, гулко ударился об пол.

Охранник изумленно раскрыл рот, и у него над левой бровью появился красный кружок. Вырвавшийся фонтанчик крови захлестнул немигающий глаз. И все это время охранник стоял, словно превращенный в окаменевшее изваяние. Затем, словно в какой-то danse macabre[70], его ноги задрожали, подогнулись, и он рухнул на старинный китайский ковер. Подбежав к нему, Джэнсон подобрал с пола его оружие, пистолет «глок».

— Мистер Кубелик, — окликнула его рыжеволосая секретарша, — нам всем приказали отойти в дальнюю часть здания. Я не могу объяснить, что происходит...

Она осеклась, завороженная зрелищем высокопоставленного государственного чиновника, решительно упавшего на пол и покатившегося вперед, сжимая пистолет в руке.

Это позволило Джэнсону добраться до входной двери, оставаясь в двух футах от пола. Такой способ был гораздо быстрее, чем ползание по-пластунски, а сейчас для него главным была скорость.

— Бросьте мне мою шляпу.

— Что?

— Бросьте мне мою шляпу, черт побери! — крикнул Джэнсон. И уже тише: — Она в метре от вашей левой руки. Бросьте мне ее.

Секретарша сделала то, что он просил, — так подчиняются приказам разъяренного сумасшедшего — и кинулась в глубь здания.

Небольшой квадрат в углу двустворчатого окна, более чистый, чем остальные: снайпер находится там.

Он должен воспользоваться массивной входной дверью как движущимся щитом. Прыгнув вперед, Джэнсон надавил на ручку и приоткрыл дверь.

Два глухих удара: пули завязли в толстом дереве. Пули, которые попали бы в него, если бы он выскочил за дверь.

Теперь массивная створка была открыта, всего на двадцать дюймов, но для прицельного выстрела достаточно. Сверкающий квадрат стекла, отмытый от грязи, — если повезет, он попадет в него отсюда даже из пистолета.

У его врагов оружие с оптическим прицелом; он же лишен этого преимущества. С другой стороны, у оптического прицела тоже есть свои недостатки. Чем больше увеличение, тем более ограничено поле зрения. А после того, как цель быстро изменит свое положение, потребуется от десяти до двадцати секунд на то, чтобы перенастроить прицел.

Джэнсон подполз к убитому охраннику, распростертому на бледно-голубом ковре, потемневшем от крови. Он перетащил тело в фойе, зная, что его прикрывают четыре фута кирпичной стены под окном. Достав носовой платок, Джэнсон быстро вытер охраннику лицо и, натянув на него свой пиджак, нахлобучил ему на голову фетровую шляпу. Крепко схватив его за волосы на затылке, он высунул труп в щель, оставленную приоткрытой дверью, и покрутил его головой из стороны в сторону, изображая движения осторожно оглядывающегося человека.

Голову увидят мельком, в профиль и с большого расстояния.

Пара отвратительных шлепков подтвердила худшие подозрения Джэнсона. Голова мертвеца приняла в себя две крупнокалиберные пули, прилетевшие с противоположных направлений.

Пройдет еще несколько секунд, прежде чем неавтоматическая винтовка сможет сделать еще один выстрел. Джэнсон вскочил, выпрямившись во весь рост. Прицелы снайперов наведены на то место, где появилась голова убитого охранника; Джэнсон же покажется в нескольких футах выше. Он должен прицелиться и выстрелить практически мгновенно.

Время превратилось в тягучий сироп.

Выглянув за дверь, Джэнсон отыскал взглядом маленький блестящий квадрат стекла и один за другим сделал три выстрела. Если повезет, он хотя бы разобьет снайперу прицел. Пистолет в его руке дернулся, посылая пули, и Джэнсон снова укрылся за толстой дверью. Из-за разбитого окна наверху донеслась хриплая ругань, сообщившая ему, что какого-то попадания он все-таки добился.

Можно надеяться, один стрелок выведен из строя. Но сколько их еще осталось? Джэнсон изучил две новые раны в голове охранника. Одна из пуль прилетела по крутой траектории, судя по всему, с крыши дома напротив. Другая, попавшая в щеку, была выпущена под острым углом, указывая на то, что снайпер находится где-то справа.

Конечно, можно было попросить Купера подогнать бронированный лимузин, но несколько футов открытого пространства, под огнем находящихся поблизости опытных снайперов, окажутся смертельными. По крайней мере один стрелок держит под прицелом парадный подъезд.

Подняв труп, Джэнсон толкнул его вперед, так, чтобы это движение было видно в окно. Пуля из винтовки без глушителя разбила оставшееся стекло, а за ним тотчас же послышались два глухих шлепка, выстрелы из винтовки с глушителем, ничуть не менее смертельные. Сколько?Сколько еще винтовок наведены на здание, сколько еще снайперов готовы сделать прицельный выстрел? По крайней мере, пять, а в действительности их число могло быть гораздо больше.

Боже милосердный!Штаб-квартира Петера Новака подверглась настоящему нападению. И это вызвано его появлением здесь? Поверить в это можно было с трудом, но сейчас для Джэнсона весь мир, казалось, сошел с ума.

Он твердо знал одно: ему необходимо выбраться из этого здания, но при этом пользоваться дверями нельзя. Джэнсон бросился к лестнице. Один пролет, другой, и он, поднявшись на третий этаж, очутился перед закрытой дверью. Есть ли у него в запасе время? Он должен это выяснить — должен сделатьтак, чтобы у него появилось время. Джэнсон дернул за ручку; дверь оказалась запертой. Выбив ее ногой, он оказался в небольшом кабинете.

Письменный стол, полка с картонными коробками ультранадежной, ультрадорогой службы доставки «Каслон Курьер». За ней черный металлический шкаф. Тоже запертый, но замок поддался без труда. Внутри папки с докладами о неправительственных организациях и библиотеках в Словении и Румынии. И корреспонденция компании «Юнитех лимитед»; похоже, тоже ничего значительного. Ах да, «Юнитех» — снова это знакомое название, но сейчас у Джэнсона не было времени. Единственной его целью было остаться в живых, и все его мысли должны быть направлены исключительно на это. Он потратил на осмотр шкафа тридцать секунд; бросившись дальше, Джэнсон поднялся еще на два лестничных пролета и взобрался по грубой деревянной стремянке на чердак под крышей. Здесь было невыносимо душно, но отсюда можно выбраться на крышу, укрытую коньком. В этом его единственный шанс. Через минуту Джэнсон, отыскав слуховое окно, вылез на черепицу. Скат крыши оказался круче, чем он думал, и ему пришлось ухватиться за кирпичную трубу, возвышавшуюся подобно одинокому дереву в джунглях. Укрываясь за трубой, Джэнсон осмотрел крыши соседних домов, ища своих врагов.

То, что он оказался наверху, вывело его из-под огня большинства снайперов. Но не всех.

Справа, на крыше более высокого соседнего здания, Джэнсон увидел беспощадную брюнетку из Риджент-Парка. В Лондоне она едва не попала в него с огромного расстояния. Сейчас же до нее было не больше ста футов. Отсюда она не сможет промахнуться. Она не промахнулась, стреляя в огромную куклу, которую Джэнсон сделал из трупа охранника. Он понял, что пуля, попавшая в щеку под острым углом, была выпущена именно брюнеткой.

Обернувшись, Джэнсон, к своему ужасу, увидел, что на соседней крыше, всего в каких-то тридцати пяти футах слева, устроился еще один стрелок.

Должно быть, тот услышал скрежет ботинок Джэнсона по черепице и теперь наводил на него свою винтовку.

Привлеченная движением стрелка в камуфляже, брюнетка подняла прицел до уровня крыши. В разбитом затылке Джэнсона снова вспыхнула невыносимая боль, едва не оглушившая его.

Он оказался зажатым между двумя снайперами, вооруженный одним пистолетом. Джэнсон увидел, как женщина прищурила один глаз, прильнув к окуляру прицела, увидел зловещее черное дуло ее винтовки. Он смотрел на свою смерть.

На этот раз брюнетка не промахнется.