Стремительно развернувшись, Белнэп увидел высокого, долговязого мужчину, который когда-то был его лучшим другом. Поллуксом для него, Кастора. Вырисованный силуэтом на фоне дверного проема, Джаред Райнхарт казался необычайно худым, а пистолет 45-го калибра у него в руке – необычайно огромным.

– В такие моменты я жалею о том, что не ношу шляпу, – обратился к Белнэпу долговязый оперативник. – Тогда я мог бы снять ее перед тобой.

– Джаред… – хрипло выдавил Белнэп.

– Право, ты превзошел самого себя, – продолжал Райнхарт. – Ты был просто восхитителен. Поразителен. Я не сомневался в тебе. И вот все твои труды завершены. Остальное я беру на себя. – Он презрительно посмотрел на мальчишку. – Твой отец будет здесь с минуты на минуту, – его лицо исказила ледяная усмешка.

– Что я наделал! – ахнул Белнэп, чувствуя, как сердце пускается бешеным галопом. – Боже всемогущий, что я наделал!..

– Ты сделал то, что, кроме тебя, не смог сделать никто. Браво – и я говорю искренне, Тодд. Вся трудная работа выпала на твою долю. А что касается меня – что ж, я снова старый почтенный джентльмен в бриджах. Это известно всем охотникам. Для того чтобы поймать лисицу, нужно идти за ищейкой. Должен сказать, мы даже не подозревали, где прячется наша лиса. Сами бы мы не дошли до этого и за миллион лет. Однако теперь все встает на свои места.

– Ты использовал меня. Все это время ты…

– Я знал, мой добрый друг, что ты меня не подведешь. У меня глаз на настоящий талант. Я с самого начала понял, что ты представляешь из себя нечто выдающееся. Бюрократы из «Туманного дна»[1050] тебе страшно завидовали. Многие из них не представляли себе, как к тебе относиться. Но я знал. Я всегда тобой восхищался.

Обхаживал с самого начала. С 1987 года, с Восточного Берлина.

И снова Белнэп обнаружил, что слова застревают у него в горле.

– И все это время ты…

– Знал, из чего ты слеплен. Знал, на что способен. Лучше кого бы то ни было. Вместе мы всегда были непобедимы. Ничто не могло нас остановить, если я ставил какую-то цель. Мне хочется думать о случившемся как о нашем величайшем триумфе, а не просто как о последней победе.

– Ты натравил меня. Оставил приманку и пустил меня по следу. – Это болезненное открытие бушевало в душе Белнэпа тропическим циклоном. – Ты послал меня в погоню за Генезисом, потому что только так и надеялся его найти.

Приманка. Одно откровение накатывалось на Белнэпа за другим, поражая его в самое сердце, и даже воздух, казалось, превратился в липкую, обжигающую массу. Молодая итальянка. Оманский князек. Сколько их было? И все они, сами не ведая того, участвовали в хитроумном гамбите Райнхарта. Поддерживать иллюзию можно только в том случае, если поручительством ей служит реальность; участники игры не подозревали о замыслах гроссмейстера. И в том числе сам Кастор.

Осознание истины, словно тисками, сдавило Белнэпу череп. Когда в Таллине он раскрыл всю правду о Лагнере, предателе, ставшем торговцем оружием, иллюзия о Поллуксе дала трещину. Поэтому, чтобы ищейка и дальше шла по следу Генезиса, была внесена небольшая поправка: теперь приманкой стала Андреа. О господи!

В дьявольском замысле Райнхарта были задействованы все качества, благодаря которым Белнэп оставался человеком: любовь, верность, преданность.

«И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя».[1051]

Чувствуя, как по всему его естеству разливаются ярость и ненависть, порожденные предательством Райнхарта, Белнэп на мгновение пожалел о том, что не может вырвать с корнем саму способность испытывать человеческие чувства. Но нет! Он не превратится в чудовище: стать таким человеком, как Райнхарт, значило уступить своей Немезиде эту победу.

– Вот смотрю я на тебя сейчас, – тихо промолвил Белнэп, – и мне кажется, будто впервые тебя вижу.

– Ты говоришь это с таким неодобрением. Ты на меня злишься? – произнес Райнхарт чуть ли не обиженно. В руке оперативника блеснул тяжелый пистолет. – Разве ты не понимаешь, что у группы «Тета» в данном случае не было выбора? Над самим нашим существованием нависла смертельная опасность, и, нет нужды повторять, все наши попытки установить ее источник оказались тщетными.

– Ты был козырным тузом «Теты», – сказал Белнэп. Он буквально слышал стук костяшек домино, длинной чередой падающих одна за другой. – Сотрудник американской разведки с высшей степенью допуска, способный передавать государственные секреты Соединенных Штатов. А тем временем, если «Тете» требовалось кого-то разыскать, ты что, фабриковал какое-нибудь правдоподобное объяснение, которое становилось оправданием операции ОКО? Все это время я полагал, что ты меня прикрываешь. – Подобно веществу, стиснутому огромным давлением, из груди Белнэпа вырывалась ярость. – А на самом деле ты вонзил мне нож в спину. Переметнулся к врагу, проклятый предатель!

– Наивно рассуждать о делении на друзей и врагов. На самом деле я стремился сблизить наши усилия. Если так можно сказать, объединить наши ведомства. Зачем вставлять друг другу палки в колеса? Группа «Тета», Отдел консульских операций – мы с Полем согласились, что в рациональном мире они должны работать вместе, подобно двум рукам одного тела. – Райнхарт мельком взглянул на мальчишку. – Кстати, не буду тебя обманывать. Я был просто сражен наповал, узнав, кто такой Генезис. Не просто одаренный ребенок, а самый настоящий блудный сын.[1052] Предатель, сидящий за одним столом. Близкий человек, оказавшийся незнакомцем. Кто мог такое представить?

«Близкий человек, оказавшийся незнакомцем». Белнэп не мог оторвать взгляд от Райнхарта. Мастер обмана. Виртуоз манипуляций. Какая часть жизни самого Белнэпа оказалась подчинена дирижерской палочке Райнхарта? Однако нельзя было отвлекаться на личную драму. Ставки были слишком большими. Украдкой взглянув на свой пистолет, который он оставил на полукруглом столике у входа, Белнэп мысленно выругал себя. Не было и речи о том, чтобы им воспользоваться; Райнхарт находился к пистолету ближе, чем он сам. А малейшее движение в ту сторону немедленно вызовет подозрение.

– Заходите сюда, – окликнул Райнхарт кого-то в коридоре, и в кабинет вошел Поль Банкрофт.

Судя по виду, его подняли с постели, и он успел только натянуть брюки и рубашку. В правой руке философ сжимал маленький револьвер.

– Познакомьтесь со своей Немезидой, – сказал Райнхарт. – И с нашей.

Престарелый ученый, опешив, уставился на мальчишку.

– Мой сын… – наконец выдохнул он.

– Я сожалею, – чуть ли не с нежностью промолвил Райнхарт. – Священное Писание начинается с Бытия, с Генезиса, а заканчивается Откровением. И вот это наше откровение.

С обезумевшим взглядом старик обернулся к Райнхарту.

– Несомненно, произошла какая-то ошибка. Этого не может быть!

– Однако, – настаивал Райнхарт, – это все объясняет, разве вы сами не видите? Это объясняет, каким образом в руки Генезиса попали наши самые секретные материалы. Это объясняет, почему…

– Брэндон, это правда? – взорвался Банкрофт. – Брэндон, скажи мне, это правда?

Мальчишка молча кивнул.

– Ну как ты мог так поступить со мной? – эти слова вырвались у отца диким завыванием, полным бессильной ярости. – Ну как ты мог решиться уничтожить дело всей моей жизни? Мы столько трудились, пытаясь сделать наш мир хоть немного лучше, – а ты готов затоптать все это в грязь? Чтобы повернуть ход истории вспять? Неужели ты настолько ненавидишь человечество? Неужели ты настолько ненавидишь меня?

– Папа, я тебя люблю, – тихо промолвил Брэндон. – Дело не в этом.

Джаред Райнхарт кашлянул, прочищая горло.

– Сейчас не время сюсюкаться. Совершенно ясно, чтó мы должны сделать.

– Пожалуйста, Джаред! – вырвалось у седовласого ученого. – Пожалуйста, дай нам объясниться!

– Нет, – бесстрастно промолвил оперативник. – Всего несколькими нажатиями клавиш ваш сын мог отправить комиссии Керка информацию, которая уничтожила бы нас, полностью и необратимо. Уничтожила бы все то, созданию чего вы посвятили всю свою жизнь. Теперь ваши действия должны подчиняться вашим моральным принципам.

– Но…

Голос Райнхарта наполнился ледяной стужей.

– Если же вы сейчас не последуете своим собственным моральным принципам, значит, вся ваша жизнь была одной сплошной ложью. Максимальное благо для максимального количества людей – вы сами всегда говорили, что от этой цели нельзя отступать ни в коем случае. Помните, чему вы нас учили? «Какое волшебство скрывается в местоимении „мой“?» Да, Генезис – ваш сын, но это всего лишь одна человеческая жизнь. Ради дела всей вашей жизни, ради блага всего человечества вы должны ее отнять.

Поль Банкрофт поднял маленький револьвер. Его рука заметно дрожала.

– Или, если хотите, это сделаю я, – предложил Райнхарт.

Брэндон, продолжавший сидеть в кресле, повернулся и посмотрел в глаза отцу. Его взгляд был проникнут любовью, решимостью и разочарованием.

– Твой путь, не мой, о Господи, каким бы темным он ни был, – дрожащим, ломающимся дискантом запел мальчишка. У него по щеке покатилась слеза. Однако Белнэп почувствовал, что он скорбит не по себе, а по своему отцу.

– Он хочет сказать, что никто не имеет права играть в бога, – сказал Белнэп, пристально глядя на философа.

Заносчивость и самоуверенность извратили идеализм Поля Банкрофта, превратив его в нечто чудовищное. В конечном счете оказалось, что он вовсе не бог, а человек – человек, это не вызывало сомнений, любящий своего сына больше всего на свете.

Сломленный, сраженный, парализованный горем, Поль Банкрофт повернулся к Райнхарту.

– Поверь мне, он прислушается к голосу разума. И в конечном счете проникнется разумом. – Затем он продолжал, обращаясь к сыну, возбужденно, страстно: – Дитя мое, ты говоришь, что каждая жизнь является священной. Но это язык религии, а не разума. Мы же говорим, что каждая жизнь имеет цену. Каждую жизнь нужно принимать в расчет. И поэтому нельзя бояться считать. Считать жизни, которые можно спасти. Подсчитывать положительные последствия болезненных действий. Ты же прекрасно это понимаешь, ведь так? – Ученый говорил быстро, истово, защищая свою точку зрения от могучего скептицизма, которым был наполнен взгляд мальчишки. – Всю свою жизнь я посвятил служению человечеству. Старался усовершенствовать наш мир. Потому что именно ты, мой сын, и есть будущее.

Брэндон лишь медленно покачал головой. Поль Банкрофт продолжил:

– Есть те, кто не хочет рожать детей, чтобы тем не пришлось жить в нашем неспокойном мире. На моем веку мир пережил страшные войны, геноцид, концентрационные лагеря, голод, порожденный человеком, чудовищные зверства, терроризм, – десятки миллионов жизней были загублены вследствие человеческой нерациональности. Двадцатый век был призван стать величайшим в истории человечества, однако он оказался столетием небывалой жестокости. Не такой мир я хочу оставить тебе в наследство, мой дорогой, мой самый дорогой сын. И разве я в этом не прав?

– Пожалуйста, отец… – начал было мальчишка.

– Должен же ты это понимать, – с затуманенным взором продолжал Банкрофт. – Сын мой, мой единственный, прекрасный сын! Все, что мы делаем, оправдано с точки зрения логики и морали. Нашей целью никогда не была власть во имя власти. Мы стремились нести пользу людям. Не смотри на действия группы «Тета» как на нечто изолированное, оторванное. Постарайся увидеть в них часть великого целого. И как только это произойдет, ты сможешь постичь стоящий за всем бесконечный альтруизм. Группа «Тета» – это альтруизм в действии. – Банкрофт умолк, чтобы передохнуть. – Да, иногда приходится нести боль, проливать кровь. Но то же самое можно сказать и про хирургию. Неужели хирургам надо запретить заниматься своим ремеслом только ради того, чтобы избежать краткосрочных страданий, которые они причиняют? В таком случае почему…

– Вы напрасно теряете время, – резко оборвал его Райнхарт. – При всем своем уважении к вам должен напомнить, что у нас здесь сейчас не семинар.

– Отец, – тихо промолвил Брэндон, – неужели ты действительно готов оправдать боль одного человека счастьем другого?

– Послушай меня…

– Правда – это очень важно. Ты лжешь людям, манипулируешь ими по собственному усмотрению, так как считаешь, что это в их же собственных интересах. Однако решать это не тебе. Своей ложью ты что-то отнимаешь у людей. Обращаешься с ними лишь как со средством достижения некой цели. Никто не давал тебе такого права, папа. Если только ты не господь бог, ты должен постоянно принимать во внимание, что можешь ошибаться. Что твои теории могут оказаться ложными. «Не чего Я хочу, а чего Ты».[1053] Слова Христа на кресте.

Райнхарт снова многозначительно кашлянул.

– Каждая человеческая жизнь является священной, – повторил Брэндон.

– Пожалуйста, дитя мое… – попытался было начать снова Поль Банкрофт.

– Я очень тебя люблю, папа, – остановил его Брэндон. Его глаза наполнились спокойствием. – Но есть то, что не вправе решать ни один человек. Есть поступки, которые не имеет права совершить ни одно существо, считающее себя человеком.

Престарелый философ снова торопливо заговорил:

– Брэндон, ты меня не слушаешь…

– Я только хочу сказать, а что, если ты ошибаешься?

У Поля Банкрофта заблестели глаза.

– Брэндон, пожалуйста!

Но голос мальчишки оставался чистым и спокойным.

– А что, если ты всегда ошибался?

– Сын мой, пожалуйста…

– Ну же, не тяните, – вмешался Райнхарт. Бросив на Банкрофта стальной взгляд, он махнул пистолетом. Его глаза были сухими. Как всегда, он оставался деловым и решительным. Его собственное выживание зависело от устранения Генезиса. – Поль, именно этого требует ваша логика. Пристрелите мальчишку. Или это сделаю я. Вы меня понимаете?

– Я тебя понимаю, – тихим, дрожащим голосом выдавил доктор Банкрофт. Он моргнул, прогоняя слезы, крепче стиснул револьвер, повернул руку на двадцать градусов вправо и выстрелил.

На белой рубашке Райнхарта, в нескольких дюймах под горлом, расцвело красное пятно.

Широко раскрыв глаза, Райнхарт мгновенно вскинул пистолет и выстрелил в ответ. Он был профессионал; пуля попала Полю Банкрофту в лоб, и смерть наступила мгновенно. Престарелый ученый, обмякнув, свалился на ковер.

Мальчишка сдавленно вскрикнул. Его лицо, белое, как полотно, исказилось от страданий. Райнхарт повернулся к нему. Из дула огромного пистолета 45-го калибра вилась струйка дыма.

– Я ненавижу себя за то, что сделал это, – сказал долговязый оперативник. – А такое со мной случается нечасто. – В его голосе прозвучало слабое бульканье, и Белнэп догадался, что легкие Райнхарта медленно наполняются кровью. Оставалось еще секунд пятнадцать-двадцать, после чего наступит смерть от удушья. – Я отнял его жизнь во имя его идей. Он бы меня понял. А теперь я должен сделать то, что он не смог.

Пока Райнхарт говорил, Белнэп метнулся к Брэндону, прикрывая его своим телом.

– Все кончено, черт побери! – крикнул он.

В коридоре послышались шаги.

Райнхарт покачал головой.

– Тодд, ты думаешь, я не смогу тебя убить? Надо бросить кости, или ты не в игре.

Его остекленевший взгляд никак не мог сфокусироваться, движения стали дергаными и нескоординированными. Райнхарт выстрелил. Белнэп ощутил обжигающий удар в грудь, чуть ниже ключицы. Только надетый под рубашку кевларовый бронежилет остановил пулю, однако и ему не удалось защитить от энергии удара. Несколько дюймов выше – и пуля оказалась бы смертельной. Интуиция кричала, требуя пригнуться или бежать. Однако Белнэп не мог это сделать, не подставив мальчишку под выстрелы.

– Отлично, Тодд. Ты подготовился. Мой ученик.

Белнэп протянул руку за спину, удерживая мальчишку на месте, заслоняя его своим телом.

– Ты умираешь, Джаред. И сам это прекрасно понимаешь. Все кончено. – Он посмотрел Райнхарту прямо в глаза, стараясь связаться с ним на каком-то непосредственном уровне, рассудок с рассудком, удерживая бывшего друга взглядом, словно крюком.

– Говорят, тот, кто увидел лицо Генезиса, обязательно умрет, – дрогнувшим голосом произнес Джаред, по-прежнему держа пистолет направленным на Белнэпа. – Так что, можно сказать, я был предупрежден. Как и ты.

– Ты уже труп, Джаред, – сказал Белнэп.

– Да? Что ж, как я всегда говорил, пусть враги гадают.

Вдруг Белнэп почувствовал, что Брэндон метнулся в сторону, и Райнхарту теперь приходилось решать, с какой целью расправиться в первую очередь.

Внезапно раздался женский голос. Голос Андреа.

– Райнхарт! – хрипло крикнула она.

Остановившись в дверях, молодая женщина схватила со столика пистолет Белнэпа и прицелилась в долговязого оперативника. Пистолет был снят с предохранителя; достаточно было только нажать на спусковой крючок.

Джаред оглянулся.

– Ты!.. – пробормотал он. Это слово вырвалось у него, как стон, как скрежет гвоздя, выдираемого из толстой доски.

– Какая у тебя группа крови, Райнхарт? – Свой вопрос Андреа подчеркнула грохотом пистолета, дернувшегося у нее в руке. Пуля попала высокому мужчине в грудь, где через мгновение появился алый ручеек.

Белнэп лихорадочно переводил взгляд с Андреа на Райнхарта. «Ты не мог бы просто умереть? – беззвучно взывал он к своему бывшему другу. – Заклинаю тебя, ты не мог бы просто умереть?»

Краем глаза Белнэп заметил, что Брэндон, забившись в угол, уселся на пол, обхватил колени руками и уронил голову. Его лицо было спрятано в тени. Только подрагивающие плечи указывали на то, что мальчишка плачет.

Невероятно, но Райнхарт оставался стоять на ногах.

– Ты стреляешь как девчонка, – презрительно бросил он, затем снова повернулся к Белнэпу. – Она тебе совсем не подходит, – доверительно сообщил он. Ему приходилось делать усилие, чтобы говорить. Его легкие непрерывно наполнялись жидкостью; голос пропитался хрипящим бульканьем. – Все твои женщины тебе совсем не подходили.

Андреа нажала на спусковой крючок еще раз, затем еще. На компьютерный экран брызнула кровь.

Райнхарт, по-прежнему пристально глядя на Белнэпа, начал снова поднимать пистолет, но тот выскользнул у него из руки. Из уголка рта потекла струйка крови. Дважды кашлянув, Райнхарт жадно глотнул воздух, пошатываясь на ногах. Он начинал быстро терять контроль над своими мышцами. Белнэпу была знакома эта картина: перед ним был человек, который медленно захлебывался собственной кровью.

– Кастор… – с громким присвистом выдавил Райнхарт.

Затем, за мгновение до того, как рухнуть на пол, он шагнул вперед, протягивая к Белнэпу руки, словно собираясь его задушить – или обнять.