Баллард обладает двумя присущими чуть ли не всем шифровальщикам качествами, констатировал Дэвид. Во-первых, он настоящий циник и, во-вторых, является подлинным кладезем разнообразнейшей информации. Циничное отношение ко всему, как считал Сполдинг, вырабатывается у представителей его профессии в силу того, что им приходится на протяжении многих лет заниматься дешифровкой различных материалов, содержащих чьи-то секреты, не представляющие, как правило, особой ценности. На формирование характера Балларда, предположил также Дэвид, оказало отрицательное воздействие и то обстоятельство, что нарекли его Робертом. В самом этом имени нет ничего плохого, но, когда за ним следует «Баллард», оно неизбежно преобразуется в Бобби. И получается – Бобби Баллард. Подобное сочетание невольно вызывает в памяти или образ общественного деятеля двадцатых годов, или одного из смешных персонажей, изображавшихся в карикатурном виде на наклейках, которыми украшались ящики с зерном.

В действительности же Роберт Баллард не имел сходства ни с тем, ни с другим. Лингвист с математическим складом ума, рыжеволосый, среднего роста крепыш, он произвел на Дэвида самое благоприятное впечатление.

– Здесь вот мы и обитаем, – проговорил Баллард. – Служебные помещения – просторные, несуразные, отделанные в стиле барокко и чертовски душные в это время года – вы уже видели. Надеюсь, вам больше повезет, чем нам, и у вас будут собственные апартаменты.

– А у вас разве их нет? Уж не хотите ли вы сказать, что и живете прямо здесь?

– Это действительно так, поскольку удобнее. Установленные в моем кабинете телефонные аппараты и прочие принимающие и передающие устройства совсем не жалеют меня, трещат день и ночь. Так что уж лучше здесь оставаться, чем тащиться сюда из Чакариты или Тельмо. К тому же тут не так уж и плохо, поскольку мы не мешаем друг другу.

– Как вас понять? Вы что, не один здесь живете?

– Да, не один. Помимо меня, в здании посольства остаются еще несколько человек: иногда – больше, иногда – меньше. Обычно же – шестеро. Грэнвилль занимает апартаменты в северном крыле. Кроме него, постоянно здесь проживают лишь двое: Джин Камерон и я. Вы встретитесь с Джин завтра, если только не столкнемся с ней прямо сейчас, когда они со стариком отправятся на диплоскуку: как правило, она всегда сопровождает его на подобного рода мероприятия.

– Простите, вы вот сказали: на диплоскуку. Что это значит?

– Под диплоскукой мы понимаем различного типа нудные встречи, на которых приходится присутствовать старику. Я удивлен, что он не употребил этого слова в разговоре с вами – ведь он так гордится сим «термином», выражающим суть работы посольства.

Сейчас они находились в огромной приемной, где не было никого, кроме них. Баллард открыл створки двери, ведущей на балкон. Вдали виднелись воды Рио-де-Ла-Платы и причалы Пуэрто-Нуэво, главного порта Буэнос-Айреса.

– Прекрасный вид, не правда ли?

– Чудесный. – Дэвид вышел на балкон вслед за Баллардом. – А что, Джин Камерон и посол… они?..

– Джин и старик? – Баллард громко и весело засмеялся. – Господи боже ты мой, конечно нет!.. Ну и рассмешили вы меня! Хотя многие так думают. Но это же просто нелепо.

– Почему?

– Ну что ж, объясню, – ответил Баллард. – Но предупреждаю заранее, что в действительности в этой истории мало смешного. Семьи Грэнвилль и Камерон одного круга: те и другие уходят своими корнями в далекое прошлое, когда их почтенные предки крутили в Мэриленде деньги. Яхт-клубы на Восточном побережье, яркие спортивные костюмы, теннис по утрам, – короче, сами понимаете, все то, что принято у дипломатов. Семья Джин тоже принадлежала к ним. Она вышла за Камерона, обручившись с ним чуть не с пеленок. Нежное детство, романтика. Когда они поженились, началась война. Отложив в сторону книги по юриспруденции, он добровольцем ушел на фронт и стал летчиком. Его сбили над заливом Лейте. Это было в прошлом году. Она немного помешалась. А может, и не совсем немного.

– И Грэнвилль взял ее сюда?

– Так точно.

– Тут, как представляется мне, просто идеальные условия для лечения, только не каждому дано попасть сюда.

– Она, наверное, согласилась бы с вами. – Баллард с Дэвидом вернулись в приемную. – Однако большинство тех, кто знает ее, сказали бы вам, что она сполна оплачивает предписанный ей «курс санаторного лечения». Джин чертовски много работает и разбирается в своем деле. Порой ей приходится переступать через себя. Взять хотя бы эти диплоскуки.

– А где же миссис Грэнвилль?

– Понятия не имею. Она развелась со стариком десять или пятнадцать лет назад.

– И все же я скажу, работать при посольстве очень неплохо, если, конечно, удастся сюда устроиться. – Дэвид подумал непроизвольно о сотнях тысяч женщин, потерявших мужей и живущих одними воспоминаниями. И отогнал эти мысли. Что толку терзать себя ими?

– Миссис Камерон – отличный специалист.

– Что? – рассеянно переспросил Дэвид, разглядывая убранство в стиле рококо.

– Джин уже провела тут четыре года, когда была еще ребенком. Ее отец служил тогда в министерстве иностранных дел. Возможно, сейчас он был бы где-нибудь послом, если бы захотел… Идемте, я покажу кабинет, который Грэнвилль отвел для вас. Возможно, там успели уже навести порядок, – сказал с веселой улыбкой Баллард.

– Выходит, вам поручили развлекать меня, пока в кабинете идет уборка, – засмеялся Дэвид, покидая вслед за шифровальщиком приемную комнату.

– Это тоже дело. Вам отвели помещение в глубине здания. В самом дальнем углу. Я думаю, эту комнату использовали под кладовку.

– Значит, не зря толковал я с Грэнвиллем о предоставлении мне отдельного кабинета.

– Несомненно. Полагаю, ему не удалось разгадать, кто вы такой… Что же касается меня, то я и не пытаюсь это делать. – Баллард повернул налево, еще в один коридор. – Мы находимся в южном крыле. Кабинеты располагаются на первом и втором этажах. Их немного – по три на каждом. Третий и четвертый этажи используются под жилье. На крыше, довольно просторной, вы сможете принимать солнечные ванны, если, конечно, вам нравится подобное времяпрепровождение.

– В таких делах, я думаю, все зависит от того, кто будет во время этой процедуры находиться вместе с вами.

Когда они подходили к широкой лестнице, с площадки второго этажа раздался женский голос:

– Бобби, это ты?

– Это Джин, – объяснил Дэвиду Баллард и крикнул в ответ: – А кто же еще? Но я не один, со мной мистер Сполдинг. Спускайся вниз и познакомься с новым сотрудником, человеком настолько влиятельным, что для него сразу же сняли отдельные апартаменты.

– Скоро он увидит их.

Джин Камерон появилась на лестничной площадке. Высокая и стройная, одетая в длинное, элегантного покроя платье для коктейлей, она была несомненно красива. Светло-каштановые волосы спускались на плечи. Лицу ее придавало особое очарование сочетание строгости и нежности. Широко открытые голубые глаза, изящный, словно точеный носик, полные, но в меру губы, чарующая полуулыбка и, наконец, гладкая кожа, ставшая бронзовой под аргентинским солнцем, могли бы заставить учащенно биться многие сердца.

Дэвид заметил, что Баллард наблюдает за ним, стараясь определить, какое впечатление произвела на него красота женщины. Выражение лица самого Балларда было насмешливым, и Сполдинг понял: Роберт пытался когда-то добиться ее особого расположения, но она охладила его пыл, и он, получив вместо желанного напитка любви обычную воду, вынужден был смириться с положением ее друга, и только. Судя по всему, Баллард понимал, что не в его силах изменить что-либо.

Джин казалась смущенной. Она быстро спустилась по лестнице и улыбнулась Дэвиду. Он уже давно не видел, чтобы так улыбались. Искренне, без всяких подтекстов.

– Добро пожаловать. – Джин Камерон протянула Дэвиду руку. – Слава богу, у меня есть шанс извиниться перед вами до того, как вы увидите свою квартиру. Но вы можете отказаться от нее и поселиться здесь.

– Она так ужасна?

Вблизи женщина не выглядела столь юной, как с лестничной площадки. Дэвид дал ей лет тридцать с небольшим. Похоже, она понимала, что он изучает ее, но ей было совершенно безразлично, понравится она ему или нет.

– Квартира вполне сойдет как временное пристанище. Нам не удалось бы найти ничего подходящего, не будь мы американцами. Но она маловата.

Пожатие ее руки было крепким и дружеским.

– Я понимаю, что доставил вам много хлопот, и прошу за это прощения, – сказал Дэвид.

– Никто другой не смог бы предложить вам ничего, кроме номера в отеле, – произнес Баллард, касаясь плеча Джин. «Словно защищает ее от кого-то», – подумал Дэвид. – Portenos доверяют только «матери Камерон», и больше никому из нас.

– Portenos – это коренные жители Би-Эй[911], – сказала она в ответ на вопросительный взгляд Сполдинга.

– А Би-Эй, что ни говорите, это вам не Монтевидео! – воскликнул Дэвид.

– Заметь, нам прислали умницу, – проговорил весело Баллард, стоявший рядом с женщиной.

– Вы привыкнете к этому сокращению, – продолжала Джин. – Все, кто проживает в английских или американских колониях, называют его Би-Эй. Не Монтевидео, конечно, а Буэнос-Айрес. – Она улыбнулась. – Насколько я могу судить, подобная аббревиатура довольно часто встречается и в наших отчетах: мы используем ее машинально.

– Все это требует своего разъяснения, – вмешался Баллард. – Дело в том, что сочетание гласных в слове «Буэнос-Айрес» трудно для произношения. Носителей английского языка оно просто ставит в тупик.

– Вы тут и еще кое-что узнаете за время своего пребывания, мистер Сполдинг, – промолвила Джин Камерон, выразительно глядя на Балларда. – Но будьте осторожны, не высказывайте своего мнения Бобби. Он любит поспорить.

– Ты не права, – ответил шифровальщик. – Просто я хочу подготовить моих подопечных ко всяким неожиданностям. Чтобы они знали все тонкости и не доверяли каждому встречному.

– Мне пора идти, посол, наверное, заждался меня. Чего доброго устроит разгон. Еще раз добро пожаловать, мистер Сполдинг.

– Меня зовут Дэвид.

– А меня – Джин. Привет! – произнесла девушка. Спускаясь по лестнице в холл, она оглянулась на Балларда: – Бобби, ты уже взял ключ от квартиры Дэвида и адрес?

– Само собой разумеется. Так что можешь напиваться спокойно, я позабочусь обо всем.

Услышав ответ, Джин исчезла за дверью.

– Она мила, – сказал Сполдинг. – Похоже, вы друзья. Я должен извиниться…

– Не стоит, – перебил Баллард. – Не за что извиняться. Просто вы сделали поспешный вывод из нескольких фактов. Со мной было то же самое. А раз вы изменили свое мнение, то ни к чему и извиняться.

– Она права, вы любите поспорить… Начинаете дискутировать еще до того, как узнаете, с чем именно вы не согласны. А когда выясняете, начинаете опровергать самого же себя. И так до тех пор, пока от прежней вашей точки зрения не остается и следа.

– У вас действительно сложилось такое мнение? Ну что ж, я учту. Ужасно, если это и в самом деле так.

– Таких, как вы, едва ли чем смутишь, – рассмеялся Дэвид, выходя вслед за Баллардом в небольшой коридор.

– Давайте сначала быстренько осмотрим вашу камеру в посольстве, а потом отправимся в хибару. Она находится в Кордобе, мы же в Корриентесе. Доберемся туда за десять минут.

* * *

Дэвид еще раз поблагодарил Бобби Балларда за заботу и закрыл за ним дверь своей новой обители. Выпроваживая шифровальщика, он сослался на то, что перелет его просто вымотал, и, сообщив доверительно, что ему еще довелось накануне повеселиться вовсю в одном чрезмерно гостеприимном доме в Нью-Йорке, – бог свидетель, все так и было, – спросил в заключение, не сможет ли тот раздобыть для него пригласительный билет на званый обед.

Оставшись один, он еще раз обошел квартиру. Она ему понравилась. Маленькая и уютная: спальня, гостиная, служившая также и кухней, и ванная. К тому же она обладала достоинством, о котором Джин Камерон не упомянула в разговоре с ним. Квартира располагалась на первом этаже, и прямо из нее можно было выйти через заднюю дверь в мощенный кирпичом небольшой внутренний дворик, окруженный высокой стеной из бетона, увитой виноградом и заставленной поверху горшками с цветущими растениями. Посреди этого милого патио росло какое-то неизвестное Дэвиду дерево со странными шишковидными плодами. Напротив него стояли полукругом три плетеных стула весьма почтенного возраста, но с виду довольно удобные. По мнению Сполдинга, о подобном дополнении к квартире можно было только мечтать.

Баллард объяснил, что эта часть Авенида-Кордоба граничила с деловым районом Буэнос-Айреса. Жилых домов сравнительно мало, зато много магазинов и ресторанов, что значительно облегчало жизнь тем, кто был плохо знаком с этим городом.

Дэвид поднял телефонную трубку. Гудки хоть и с задержкой, но зазвучали. Он положил трубку на место, подошел к холодильнику, произведенному в США, и, открыв его, улыбнулся. Джин или кто-то еще проявили подлинную заботу о нем. Здесь были не только такие продукты питания, как молоко, масло, хлеб, яйца и кофе, но и две бутылки превосходного вина, лицезрение коих доставило ему подлинное наслаждение. Довольный увиденным, он закрыл холодильник и отправился в спальню.

Открыв чемодан – единственный, с которым он прибыл сюда, – Дэвид извлек из него бутылку виски и тут же вспомнил о том, что завтра утром ему нужно будет пополнить свой гардероб. Баллард предложил ему сходить вместе с ним в магазин мужской одежды на Калле-Флорида, – если, конечно, не затрезвонят внезапно эти чертовы аппараты. Затем он достал из чемодана книги, которые дал ему Эжен Леон, и положил их на столик у кровати. Прочитав две из них, он понял, что начал мало-помалу постигать язык аэрофизики. Теперь, чтобы чувствовать себя уверенней, ему следовало бы ознакомиться и с соответствующей литературой на немецком языке. Завтра он обойдет книжные магазины в немецкой колонии. Какие-то конкретные работы ему не нужны: ведь главное для него – разобраться в терминологии. Впрочем, все это – лишь малая толика того, что предстоит ему сделать в связи с полученным им заданием.

Затем мысли его обратились к Уолтеру Кенделлу. Кенделл или уже в Буэнос-Айресе, или прибудет сюда в течение ближайших часов. Бухгалтер покинул Соединенные Штаты примерно в то же самое время, что и он, но самолет, на котором Кенделл летел из Нью-Йорка, следовал более коротким маршрутом и делал в пути значительно меньшее число остановок.

Сполдинг раздумывал, стоит ли ехать сейчас в аэропорт, чтобы на месте узнать что-либо о Кенделле. Если бухгалтер не прибыл еще, его можно было бы подождать прямо там, в аэропорту, а если он уже в городе, то было бы проще поискать его в отелях. Баллард сказал, что приличных гостиниц в Буэнос-Айресе не более трех-четырех.

Однако ему никак не улыбалась перспектива посвятить этому пройдохе слишком уж много времени – сверх того, что диктуется необходимостью. Кенделл, понятно, не будет в восторге, встретившись неожиданно для себя в Буэнос-Айресе с Дэвидом: ведь он еще не просил Свенсона отправлять сюда Сполдинга. Бухгалтер, несомненно, потребует объяснений, причем захочет знать больше того, что Дэвид желал бы ему сообщить. А затем, возможно, забросает разгневанными телеграммами бригадного генерала, который и без того пребывает в расстроенных чувствах.

В общем, он ничего не выиграет, если разыщет Кенделла раньше, чем тот ожидает увидеть его здесь. Только поставит себя в сложное положение.

Ему и так есть чем заняться: нужно свести все концы воедино. Будет намного лучше, если он возьмется за это один.

Дэвид, с бутылкой виски в руке, вернулся в гостиную, служившую одновременно и кухней, и достал из холодильника поднос со льдом. Приготовив себе питье, он взглянул на двойную дверь, за которой скрывался дворик. Было бы неплохо в этот летний январский вечер посидеть там немного в тишине и покое, наслаждаясь легким бризом, дующим с моря на Буэнос-Айрес.

Расположившись под фруктовым деревом, сквозь густую листву которого пробивались оранжевые лучи предзакатного солнца, Дэвид откинулся блаженно на стуле и вытянул ноги. Он прекрасно понимал, что если на секунду закроет глаза, то сон сморит его, и тогда он проспит бог знает сколько. Долгий опыт оперативной работы приучил его хотя бы немного поесть перед сном.

Правда, еда как таковая давно уже перестала быть для него источником наслаждения, и в продуктах питания он видел теперь лишь средство пополнения своих энергоресурсов. Он не знал точно, станет ли когда-либо вновь получать удовольствие от еды. И вообще удастся ли ему вернуться к тому образу жизни, от которого давно отказался. Впрочем, в том, что касается продовольствия, жилья и комфорта, с Лиссабоном не смог бы сравниться ни один из крупнейших городов ни в Северной Америке, ни в Европе, за исключением одного лишь Нью-Йорка. И вот сейчас он в Южной Америке. В городе, который словно нарочно демонстрирует всем и каждому безусловную роскошь – и не только по меркам сегодняшнего дня.

Но для него Буэнос-Айрес – лишь поле битвы, такое же, каким были недавно северные районы Пиренейского полуострова. Такое же, как Баскония и Наварра… Холодные ночи в Галисийских горах. Мертвящая тишина в глухих лощинах. Засады на несших патрульную службу немецких солдат, которых предстояло убить…

Столько было всего! Того, о чем не хотелось бы вспоминать. Дэвид приподнял голову со спинки стула, поднес ко рту стакан с виски и, сделав большой глоток, снова откинулся назад. В листве дерева заверещала встревоженно какая-то птица, раздраженная, как решил он, его вторжением на ее территорию. Это напомнило Дэвиду о том, как он прислушивался внимательно к таким же вот птахам, когда находился в Северной Испании. Они заранее извещали его взволнованным щебетом или свистом о приближении людей, которых он еще не видел. Научившись со временем различать малейшие оттенки в характере издаваемых ими звуков, он начал – или думал, что начал, – определять по поднимаемому ими шуму численность направлявшихся в его сторону вражеских солдат, совершавших свой каждодневный обход территории.

Однако вскоре Дэвид понял, что это не он взволновал пичужку: по-прежнему вереща, только еще энергичнее и тревожнее, она перепорхнула с нижней ветки на верхнюю, так и не взглянув на него.

Раз дело не в нем, значит, в ком-то другом.

Сквозь полуприкрытые веки Дэвид посмотрел осторожно вверх, по ту сторону дерева. Он не шевелился, делая вид, что совсем разомлел и вот-вот погрузится в сон.

Четырехэтажное здание завершалось слегка покатой коричнево-красной черепичной крышей. Большинство окон на верхних этажах были открыты, открывая доступ бризу, дувшему со стороны Рио-де-Ла-Платы. До слуха Дэвида доносились обрывки негромкого разговора, приглушенного расстоянием. Спокойного, без резких, повышенных нот. Ничего, что могло бы вызвать тревогу. В Буэнос-Айресе этот час – время сиесты, как успел сообщить Дэвиду Баллард. Ничего общего с полуденным отдыхом в Риме или с ленчем в Париже. По понятиям всего остального мира, обедали в Би-Эй очень поздно: в десять, в половине одиннадцатого, а то и в полночь, что тоже случалось нередко.

Обитатели жилого дома в Кордобе никак не могли потревожить продолжавшую верещать птицу. Казалось бы, пора и успокоиться. Но что-то не давало ей, однако, покоя.

Наконец Дэвид понял причину охватившего птаху волнения.

На крыше затаились два человека. Хотя эти типы и прятались за ветвями плодового дерева, тем не менее их силуэты проглядывали сквозь листву.

Лежа на черепице, они смотрели вниз. Смотрели, он был уверен, на него.

Отметив для себя положение толстой ветви, отходившей от ствола чуть ли не под прямым углом и в какой-то мере служившей ему прикрытием, он притворился, будто заснул. Голова покоилась на плече, рука со стаканом почти касалась земли.

Уловка удалась, теперь он мог разглядеть их получше. Не слишком хорошо, но достаточно, чтобы заметить, как блеснул в лучах солнца винтовочный ствол. Оружие лежало под рукой человека, находившегося справа. Никто не стал поднимать винтовки и, соответственно, целиться из нее. Она покоилась мирно, никому и ничем не угрожая.

И от этого веяло, как подумалось Сполдингу, чем-то особо зловещим. Он ощущал примерно то же, что чувствует приговоренный к смертной казни заключенный, стоя перед расстрельным взводом. Солдаты, зная, что перепрыгнуть через тюремную стену и скрыться от них арестанту никак не удастся, не спешат привести в исполнение приговор: времени впереди предостаточно, и они успеют еще вскинуть ружья и выстрелить.

Дэвид решил продолжить игру. Приподняв слегка руку, он выронил стакан с остатками виски. Звон разбитого стекла «пробудил его ото сна». Сполдинг встряхнул головой и потер глаза. Откинув при этом, словно случайно, голову назад, он взглянул на крышу. Находившиеся там люди поползли, прижимаясь к черепичному покрытию, вверх по скату. Стрельбы не будет. Во всяком случае, в данный момент никто уж не станет открывать по нему огонь.

Он поднял с земли осколки разбитого стекла, не торопясь встал со стула и направился устало в квартиру с видом человека, раздраженного своей неловкостью. Боясь переиграть, он старался вести себя как можно естественней.

Но, войдя в дом, Дэвид быстро выкинул осколки стакана в мусорную корзину и пробежал в спальню. Там он открыл верхний ящик бюро, откинул несколько носовых платков и достал револьвер.

Дэвид засунул его за пояс, взял со стула пиджак и, надев его, проверил, не видно ли из-под него оружия.

Затем прошел в гостиную и осторожно открыл входную дверь.

Увидев лестницу, он чертыхнулся про себя, помянув недобрым словом архитектора, построившего это здание на Авенида-Кордоба, а заодно и выразив свое недовольство по поводу того, что в Аргентине не испытывается недостатка в деловой древесине. Воск, которым до блеска натерли ступени, не мог скрыть того бесспорного факта, что лестницу соорудили еще в стародавние времена. А это значило, что она почти наверняка отчаянно скрипела.

Закрыв за собой дверь, Сполдинг подошел к лестнице и ступил на первую ступень.

Она застонала протяжно, словно несмазанная дверь в захудалой антикварной лавчонке.

Дэвиду предстояло преодолеть четыре этажа. Первые три не имели особого значения. И поэтому вначале он шагал через две ступеньки, опираясь при этом руками о стену: так, заметил он, меньше шума.

Через минуту он очутился перед дверью, на которой своеобразной кастильской вязью – черт бы ее побрал – была выведена краткая надпись: «El Techo». «Крыша».

Дверь, ведущая на крышу, была тоже старой, доски рассохлись и едва держались в пазах.

Если даже открывать ее медленно, она все равно заскрипит.

Приняв единственно правильное в данных условиях решение, он достал револьвер, сделал шаг назад и осмотрел дверной проем. Затем, набрав в легкие побольше воздуха, резким ударом распахнул дверь и, очутившись на крыше, метнулся вправо и прижался к бетонной стене.

Двое мужчин ошеломленно повернулись. Они находились в тридцати футах от Дэвида, у самого края крыши. Человек с винтовкой так растерялся, что не сразу поднял ее. Когда же он попытался сделать это, было уже поздно: револьвер Сполдинга смотрел ему прямо в грудь.

Как понял Дэвид, наблюдая за своим противником, устраивать пальбу не входило в его намерение, и этим-то только и объясняется, что незнакомец не взял на изготовку оружие в тот же момент, как увидел его, но никак не паникой или нерешительностью.

Второй мужчина крикнул Дэвиду по-испански:

– Сеньор, не стреляйте, пожалуйста!

Сполдинг сразу же определил по акценту, что имеет дело с жителем Южной Испании, а не Аргентины.

– Опустите винтовку сейчас же! – приказал он на английском, чтобы проверить, знают ли те этот язык или нет.

Неизвестный подчинился. Теперь он держал оружие за приклад, дулом вниз.

– Вы ошиблись, – сказал он на ломаном английском. – Мы здесь выслеживаем ladrones… как бы это сказать по-английски?.. бандитов, орудующих в этом районе.

Держа пришельцев под прицелом пистолета, Дэвид перешагнул через выступавший из-под черепицы поперечный металлический брус.

– Звучит не очень-то убедительно. Se dan corte, amigo[912]. Вы не из Буэнос-Айреса.

– Сеньор, в этой части города полно людей со всего света, таких, как мы, перемещенных лиц, – произнес второй. – Здесь нас, не являющихся местными жителями, целая община.

– Хотите сказать, что явились сюда не по мою душу? Что не следили за мной?

– Произошло недоразумение, честное слово, – ответил человек с винтовкой.

– Es la verdad[913], – вмешался второй. – На прошлой неделе избили двух habitaciones[914]. Полиция тянет волынку, мы для них extranjeros, иностранцы… то есть. Поэтому защищаем себя сами.

Сполдинг внимательно посмотрел на них и не заметил на их лицах ни страха, ни замешательства. Дэвид решил: они не лгут.

– Я сотрудник посольства Соединенных Штатов Америки, – произнес он.

Его слова не произвели на extranjeros никакого впечатления.

– Покажите свои документы.

– Que cosa?[915] – переспросил человек с винтовкой.

– Бумаги. Где указаны ваши имена… Certincados.[916]

– Роr cierto, en seguida[917], – сказал второй и полез в задний карман брюк.

Сполдинг слегка приподнял револьвер. Человек засуетился, впервые выказывая испуг:

– Только registro, senor[918]. Мы обязаны иметь его всегда при себе… Пожалуйста. Он здесь в моем cartera.[919]

Дэвид взял из его рук дешевый кожаный бумажник.

Открывая «картеру», он ощутил неловкость. Было что-то беспомощное в облике обоих extranjeros. Подобное ему уже приходилось наблюдать, и не раз: фалангисты Франко знали, как нагнать страх на людей.

Сполдинг посмотрел на помутневшее от времени целлофановое окошечко в бумажнике.

И тотчас ощутил резкую боль в правой руке: вооруженный винтовкой шарахнул Дэвида прикладом. В следующее же мгновение его ловко схватили за запястье обездвиженной ударом руки и начали выворачивать кисть. Сполдингу ничего не оставалось, как разжать пальцы и выпустить револьвер: если бы он не сделал этого, ему сломали бы руку. Единственное, что смог он при этом позволить себе, это попытаться подальше отбросить ногой упавшее на черепицу оружие.

Только он отпихнул револьвер, как его левую руку прижали ему чуть ли не к самому горлу и завели за правое плечо. Проделано это было с исключительным мастерством. Но Дэвид не думал сдаваться. Он двинул ногой безоружного extranjeros, который стоял у него за спиной. Пригнувшись слегка, он заехал правым локтем ему в пах. Бедолага скорчился от боли и, пытаясь сохранить равновесие, невольно отпустил его левую руку.

Но распрямиться он не успел. Дэвид, резко повернувшись налево, врезал ему коленом в горло. Винтовка, ударившись с грохотом о крышу, заскользила по черепичному скату. Владелец ее также упал. Изо рта, где зубы порвали плоть, сочилась кровь.

Сзади раздался шорох. Дэвид оглянулся. Но было уже поздно. Первым сбитый им с ног extranjeros, молниеносно налетев на него, прижал его крепко к себе рукой, и Дэвид услышал лишь, как разрезает со свистом воздух его же собственный револьвер, чтобы через какую-то долю мгновения с силой обрушиться ему на голову.

Внезапно Дэвида окутал беспросветный мрак. И он ощутил только то, что летит в бездонную пропасть.

* * *

– Они правильно обрисовали обстановку, вот только район города назвали другой, – объяснил Баллард, сидя напротив Дэвида, лежавшего в кровати с холодным компрессом на голове. – Extranjeros проживают в основном в западной части округа Ла-Бока. Там пышным цветом цветет преступность. Полицейские неохотно заглядывают на заселенные этим людом улицы, предпочитая патрулировать в парках. Grupo – ГОУ то есть – также не испытывает к extranjeros никаких теплых чувств.

– Мне-то от этого не легче, – простонал Сполдинг, сдвигая компресс ближе к затылку.

– Они не собирались убивать вас. Если бы это входило в их планы, то им не надо было бы даже стрелять. Они запросто могли бы сбросить вас с крыши или подтащить ваше тело к самому ее краю. Пять к одному, что вы бы непременно свалились оттуда сами и упали на землю с высоты четырехэтажного дома, а это не шутка!

– То, что они и не думали меня убивать, я понял и сам.

– Каким образом?

– Им ничего не стоило бы покончить со мной и раньше, еще до того, как я появился на крыше. Скорее всего, как мне кажется, они поджидали, когда я выйду из дома. Моя персона как таковая не представляла для них особого интереса. А вот квартира – иное дело.

– Что вы хотите сказать?

– Думаю, им поручили осмотреть мои вещи. Кое-кто уже проделал это один раз.

– Кого вы имеете в виду?

– Черт меня подери, если я знаю!

– Не мог бы я помочь вам чем-нибудь?

– К сожалению, нет… Скажите мне, Бобби, кто конкретно знал, что я должен прилететь сюда? И как вам об этом сообщили?

– Отвечаю на первый вопрос: о том, что вы появитесь здесь, знали лишь три человека. Во-первых, я, потому что принимать поступающие сюда сообщения входит в прямые мои обязанности. Потом, само собой разумеется, Грэнвилль. И наконец, Джин Камерон: старик попросил ее подыскать для вас квартиру… Но это вы и сами знаете… А теперь перейдем ко второму вопросу. Сообщение о том, что вы должны прибыть в Буэнос-Айрес, носило особо секретный характер. Вместе с соответствующими распоряжениями оно поступило к нам, как вам и самому должно быть ясно, только прошлой ночью. И не откуда-нибудь, а прямо из Вашингтона. Джин Камерон и Грэнвилль играли в шахматы в его апартаментах, когда я принес послу «яичницу»…

– Что-что? – перебил Балларда Дэвид.

– «Яичницу». Данное слово применяется в нашей системе связи в качестве условного обозначения особо важных, сверхсекретных материалов. Под этим-то закодированным грифом и была получена нами по радио переданная из Вашингтона шифровка относительно вас. Иметь дело с документом, помеченным указанным кодом, из рядовых сотрудников могут только я и мой непосредственный начальник. Мы обязаны сразу же по получении такого сообщения передавать его лично послу.

– О’кей. Что еще?

– Ничего, все остальное вам и так известно.

– Подумайте хорошенько.

Собираясь с мыслями, Баллард глубоко вздохнул.

– В гостиной у посла нас было только трое. Я уже знал содержание шифровки. А в ней, черт бы ее подрал, содержалось вполне четкое указание о необходимости подыскать вам отдельную квартиру. Грэнвилль, судя по всему, решил, что никто не сделает это лучше, чем Джин. И поэтому сообщил ей о вашем предстоящем приезде и попросил подобрать вам жилье получше – насколько, понятно, это возможно за столь короткое время. – Шифровальщик оглядел комнату и посмотрел на дверь, которая вела во внутренний дворик. – Надо сказать, она неплохо справилась со своим заданием.

– По-видимому, они раскинули сеть по всему городу. В этом нет ничего необычного. Все места, где могут остановиться приезжие, – сдаваемые в аренду коттеджи, пустующие квартиры в доходных домах и, конечно же, отели, – взяты ими на заметку.

– Я не уверен, что понимаю вас, – признался Баллард.

– Человек способен на многое, Бобби, но есть одна вещь, изменить которую он все же не в силах: ему необходимо иметь какое-то пристанище, где он смог бы поспать и принять ванну.

– Теперь-то я понял, о чем это вы. В данном случае, однако, ситуация иная. Сами посудите: если завтра ваше появление здесь ни для кого не будет секретом, то сегодня об этом не знает никто. Из округа Колумбия нам сообщили, что встречать вас нет никакой необходимости: вы, мол, сами доберетесь до посольства. Мы не имели ни малейшего представления, когда именно и каким это образом прибудете вы сюда… Джин сняла эту квартиру не для вас. Точнее, не на ваше имя.

– Вот как? – Эти слова лишь частично отразили душевное состояние Дэвида, который не знал, что и думать. Не сомневался он только в одном: те двое extranjeros должны были подняться на крышу еще до его появления в квартире. Или, в крайнем случае, сразу же в течение каких-то минут – после того, как он переступил через порог своего временного места обитания. – Так как же все-таки сняла она квартиру? На чье имя? В мои планы никак не входило, чтобы меня прикрывали. Мы никого не просили об этом.

– Надо же, а я-то думал, что и так все объяснил! Что ж тут непонятного? Воскресенье – это воскресенье, понедельник – это понедельник. В воскресенье мы еще не знаем вас, в понедельник – знаем. Так нам сказали из Вашингтона. Там не хотели, чтобы кто-то заранее узнал о вашем приезде. И если бы вы вдруг решили еще какое-то время оставаться в тени, то мы, согласно полученной нами инструкции, должны были бы помочь вам в этом. Уверен, Грэнвилль еще спросит вас, как намерены вы провести завтрашнее утро… С квартирой же все проще простого. Зная Джин, нетрудно предположить, что она, скорее всего, придумала какую-нибудь историю, из которой нетрудно понять, что у господина посла завелась девчонка. Местные жители – эти portenos – просто обожают подобного рода вещи. Буэнос-Айрес ведь тот же Париж, только в Южной Америке. Он мало чем отличается от своего французского собрата… Как бы там ни было, вашего имени она ни за что не назвала бы, это я знаю точно. И не допустила бы ничего такого, что могло бы вызвать подозрение, как бывает всегда, когда кому-то слишком уж явно создается прикрытие. Вместо того чтобы хитрить и лукавить, она пошла прямым путем: сняла квартиру на свое же собственное имя.

– Боже мой! – простонал Сполдинг, сдвигая в сторону пузырь со льдом и ощупывая голову. Потом посмотрел на свои пальцы. На них была кровь.

– Надеюсь, вы не будете изображать из себя героя. Вам нужен врач.

– Какой там герой, – улыбнулся Дэвид. – У меня разошлись швы. Было бы неплохо, если бы сюда и в самом деле заглянул какой-нибудь врач. И поскорее. Вы не могли бы устроить это прямо сейчас?

– Мог бы. Но где это вас зашивали?

– На Азорах. Несчастный случай.

– Господи боже, так вы, выходит, разъезжаете по всему белу свету?

– Что-то вроде того. И кто-то при этом опережает меня.