Авиалайнер компании «Пан-Америкэн» вылетел из Тампы в восемь часов утра. Согласно расписанию, прежде чем приземлиться, преодолев двенадцать сотен миль, в Буэнос-Айресе, он должен был сделать остановки в Каракасе, Сан-Луи, Сальвадоре и Рио-де-Жанейро. В списке пассажиров Дэвид Сполдинг значился под именем Дональда Сканлана из Цинциннати, штат Огайо, инспектора по рудникам. Это прикрытие было временным, только на время полета. Сразу же по прибытии в Буэнос-Айрес Дональд Сканлан должен был исчезнуть. Этим именем воспользовались лишь потому, что инициалы совпадали с инициалами Дэвида. Далеко не лишняя предосторожность. Сполдинг ведь мог позабыть где-либо какую-то вещь, помеченную подлинными его инициалами, или проставить их вместо подписи под первым же своим письмом из Аргентины. Ни того, ни другого нельзя исключать, если он вдруг заработается, или слишком устанет, или… будет чем-то напуган.
Свенсон был близок к панике, когда Дэвид позвонил ему из расположенного в Нью-Йорке офиса аэропорта Митчелл-Филд. Генерал с упорством охотничьей собаки, напавшей на след, требовал от своих подчиненных неукоснительного соблюдения заранее установленных правил игры. И считал недопустимым любое отклонение от плана, разработанного Кенделлом – именно Уолтером Кенделлом. Тем более что сам Кенделл должен был улететь в Буэнос-Айрес лишь на следующее утро.
Дэвид не стал терять время на подробный рассказ обо всех осложнениях. Он только сказал генералу, что, насколько ему известно, было уже три попытки убить его. Во всяком случае, только так, как ему представляется, можно объяснить то, что довелось ему пережить. И если генерал действительно нуждается в его услугах в Буэнос-Айресе, то ему, Дэвиду Сполдингу, лучше всего отправиться туда как можно быстрее, пока он еще жив и находится в форме.
Связаны ли как-то все те эпизоды, в которых Дэвида и впрямь можно было бы представить в роли жертвы, с Буэнос-Айресом? Свенсон задал этот вопрос таким тоном, будто боялся произнести вслух название этого аргентинского города.
Дэвид честно признался, что это ему неизвестно. Ответ можно было получить только в Буэнос-Айресе. Поэтому в настоящее время разумнее было бы говорить, что подобное вполне возможно, утверждать же что-либо нельзя.
– Такого же мнения придерживался и Пейс, – заметил Свенсон. – Он считал, что пока что мы можем лишь строить догадки, делать же какие-либо выводы еще рановато.
– Эд редко когда ошибался в подобных вещах.
– Пейс сказал мне как-то раз, что во время своего пребывания в Лиссабоне вы занимались порой и довольно грязными делами.
– Это правда. Хотя я сомневаюсь, что Эду были известны все детали. Но, что бы там ни было, он довольно точно определил характер моей работы. И в Португалии, и в Испании найдется немало людей, которые предпочли бы видеть меня мертвым. Или хотели бы, по крайней мере, надеяться, что увидят меня в гробу. Ведь заранее трудно предугадать, что и как. В общем, обычное дело, генерал.
На другом конце провода, связывавшего Вашингтон с городом Нью-Йорком, наступила тишина.
– Послушайте, Сполдинг, а вы думали когда-либо о том, что мы можем заменить вас? – спросил Свенсон, нарушая затянувшуюся паузу.
– Разумеется. Если хотите, можете сделать это прямо сейчас. – Дэвид не кривил душой. Больше всего ему хотелось вернуться в Лиссабон. Чтобы оттуда отправиться на север Испании. Точнее – в Вальдеро. И попытаться разузнать там что-нибудь поподробнее о шифровальщике по имени Маршалл.
– Поздно уже… Все зашло слишком далеко. Самое главное сейчас – чертежи. Остальное же все не имеет значения.
Последующая часть разговора была посвящена таким вопросам, как транспортировка груза, операции с американской и аргентинской валютой, обеспечение специалистов необходимым оборудованием и доставка полученной документации к месту назначения. Поскольку речь, таким образом, шла о вещах, в которых генерал мало что смыслил, Дэвиду пришлось всю ответственность за подготовку и проведение операции возложить на себя.
Прощаясь, Сполдинг сказал:
– Никто в «Фэрфаксе» не должен знать о моем местонахождении. Ни одна живая душа в мире, кроме посла в Буэнос-Айресе. Но главное все же – это «Фэрфакс». Его-то уж непременно надо держать в полном неведении относительно меня.
– Почему? Уж не думаете ли вы, Сполдинг?..
– Вот именно, думаю, генерал. В «Фэрфакс» внедрена агентура противника. Можете прямо сейчас сообщить об этом в Белый дом.
– Но это же невозможно!
– Скажите об этом вдове Эда Пейса.
…Дэвид взглянул в иллюминатор. Только что пилот сообщил, что они пролетают над Миримом, самым большим озером на побережье Уругвая. Скоро они прибудут в Монтевидео, а еще через сорок минут приземлятся в Буэнос-Айресе.
Буэнос-Айрес… Как объединить в одно целое разрозненные фрагменты? Что общего между людьми, с которыми свела его в последнее время судьба и о которых он ничего толком не знал? А таких людей было не так уж мало. Это и Лэсли Дженнер-Хоуквуд, и шифровальщик Маршалл, и человек по имени Франц Альтмюллер, и незнакомые ему типы, упорно искавшие с ним встречи и на Пятьдесят второй улице, и на Тридцать восьмой, кто-то – затаившись в тени у подъезда, а кто-то – в служебном помещении по окончании рабочего дня и даже на лестнице. Или тот странный субъект, который напал на него в кабине лифта и которого сама смерть не могла устрашить. Враг, проявивший исключительную отвагу… или превратно понятую верность долгу. Маньяк, одним словом.
Разгадкой он начнет заниматься в Буэнос-Айресе. От аэропорта до города час пути, а ответ придется искать гораздо дальше. Если только его предположения верны, у него впереди не более трех недель. Время, за которое чертежи должны быть доставлены адресату.
Он начнет действовать не торопясь. Так, как делал всегда, приступая к решению новой задачи. Главное в такой ситуации – вжиться, слившись с легендой, в окружающую обстановку, вести себя свободно и непринужденно и, наконец, установить приятельские отношения со всеми, с кем свела тебя судьба. Для него это будет нетрудно. Его теперешнее прикрытие можно было назвать продолжением лиссабонского. Атташе со знанием трех языков и солидным состоянием. Родители – люди достойные. До войны был своим в элитарных кругах фешенебельных центров Европы и, соответственно, во время официальных и полуофициальных приемов сумеет найти общий язык с гостями посольства. Короче говоря, едва ли кто лучше, чем он, сможет вписаться в тонкую, требующую исключительного такта атмосферу, царящую в столице нейтрального государства. И ничего страшного, если кто-то и подумает, что свой пост, спасающий от фронта, он получил лишь благодаря деньгам и широким связям. Конечно, подобное предположение он будет отвергать, но не слишком уж настойчиво. Зачем давать повод для новых догадок?
Инструкция, касавшаяся пребывания Дэвида Сполдинга в Буэнос-Айресе, исключительно четко определяла характер возлагавшихся на него обязанностей, в силу которых его возводили на время операции в ранг сверхсекретного агента. Официально он выступал в роли посредника между финансовыми кругами Нью-Йорка и Лондона, с одной стороны, и немецким эмигрантом Эрихом Райнеманом, с другой. Вашингтон, само собой разумеется, одобрительно отнесся к организации подобной миссии: после войны финансирование восстановительных работ и промышленного строительства в наиболее пострадавших районах станет проблемой глобального значения. И тогда не обойтись без Райнемана: такого и быть ведь не может, чтобы о нем не вспомнили в роскошных, облицованных мрамором холлах Берна и Женевы.
Мысли Дэвида снова вернулись к книге, лежавшей у него на коленях. Это был второй из шести томов, выбранных для него Эженом Леоном.
Дональд Сканлан без труда прошел таможенный досмотр. Даже сотрудник посольства, регистрировавший всех без исключения американцев, доставленных сюда самолетом, и тот, казалось, не знал, что под этим именем скрывается кто-то другой.
С чемоданом в руке, единственным своим багажом, Дэвид подошел к стоянке такси и, ступив на бетонированную площадку для пассажиров, принялся изучать шоферов, стоявших у своих машин. Расставаться с образом Дональда Сканлана он не спешил: успеет еще снова стать Сполдингом. И не собирался прямо отсюда ехать в посольство. Поскольку сначала хотел убедиться, что ему удалась роль Дональда Сканлана и его принимают как раз за того, за кого выдает он себя, – за инспектора рудников. И что к нему никто не проявляет повышенного интереса – большего, чем может вызвать к себе любой человек, похожий на сотни других. Если же окажется вдруг, что он стал объектом пристального внимания со стороны неизвестных ему людей, то вывод из этого может быть только один: кому-то уже стало известно, что в действительности под именем Дональда Сканлана в Аргентину прибыл Дэвид Сполдинг, бывший американский резидент в Лиссабоне, связанный и с военной разведкой, и с секретным объектом «Фэрфакс».
Свой выбор он остановил на полном, симпатичном шофере, чья машина занимала четвертое место в ряду, образованном таксомоторами.
Водители передних такси запротестовали, но Дэвид притворился, что не понимает их. Если бы даже Дональд Сканлан и знал в какой-то мере испанский, то уж вникнуть в глубинный смысл эпитетов, которыми дружно награждали Дэвида водители, раздосадованные потерей клиента, едва ли сумел бы.
Усевшись на заднее сиденье, Дэвид объяснил таксисту, что его будут встречать лишь через час, – правда, где именно, он не сказал, – и, таким образом, в запасе у него целый час. А затем попросил устроить ему краткую экскурсию по Буэнос-Айресу. Совершая подобного рода поездку, он смог бы сделать сразу два дела: во-первых, проверить, нет ли за ним слежки, и, во-вторых, ознакомиться с городом.
Водитель, восхищенный безукоризненной, грамматически правильной испанской речью, прозвучавшей из уст его пассажира, охотно взял на себя роль гида. По узким, извилистым дорожкам машина уверенно двинулась к выходу из огромного парка Третьего Февраля, на территории которого и располагался аэропорт.
За первые же тридцать минут Дэвид, старавшийся ничего не упустить, исписал в своем блокноте с десяток страниц. Буэнос-Айрес произвел на него впечатление современного европейского города, перенесенного каким-то чудом на южный континент. Насколько смог судить Сполдинг по первым своим наблюдениям, аргентинская столица представляла собой удивительнейшее смешение стилей, напоминая одновременно и Париж, и Рим, и города Центральной Испании. Вместо привычных городских улиц здесь пролегли бульвары – просторные, обрамленные рядами вечнозеленых деревьев. Авенида Девятого Июля если и отличалась чем-то от Виа-Венето или Сен-Жермен-де-Пре, так только размерами, превосходя и ту и другую и своей шириной, и протяженностью. В кафе, расположенных вдоль тротуара под ярко разукрашенными тентами и отгороженных от прохожих сотнями ящиков с декоративными растениями, шла бойкая торговля, обычная для летнего дня. О том же, что день и впрямь был летний, Дэвиду красноречивей всяких слов говорили и взмокшая шея, и потное пятно на груди рубашки. Шофер, глядя на него, заметил, что солнце сегодня просто нещадно палит: если сейчас и меньше восьмидесяти градусов[909], то ненамного.
Когда Дэвид попросил показать ему Сан-Тельмо, владелец такси понимающе кивнул, прикидывая, сколько можно содрать с богатого американца.
Оказавшись там, Сполдинг сразу же убедился, что этот район был именно таким, как описал его Кенделл: элегантным, уединенным и тихим. Поддерживаемые в образцовом порядке старинные особняки соседствовали с многоквартирными доходными домами, украшенными балюстрадами из кованого железа. Чистенькие улочки утопали в пышной зелени и благоухали экзотическими цветами.
Леону здесь будет удобно.
Из Сан-Тельмо шофер повернул назад, в центральную часть города, и, достигнув вскоре берега Рио-де-Ла-Платы, вновь приступил к обязанностям гида. Плаца-де-Майо, Кабильдо, Каса-Росада, Калле-Ривадавия… Дэвид едва успевал заносить в блокнот названия улиц, площадей, районов, которые встречались на его пути. Он должен как можно быстрее познакомиться со всеми этими местами, чтобы свободно ориентироваться в незнакомом ему прежде городе.
Ла-Бока. Портовый район в южной части Буэнос-Айреса. Как объяснил шофер, туристам путь сюда закрыт.
Калле-Флорида. Здесь располагались самые богатые магазины во всей Южной Америке. Таксист предложил Дэвиду свести его с несколькими знакомыми ему лично владельцами магазинов, где этот американец смог бы приобрести чудесные вещи.
Дэвид лишь выразил сожаление, что ограничен во времени. И тут же пометил в блокноте, что на Калле-Флорида движение транспорта запрещено.
Машина с Авенида-Санта-Фе свернула к Палермо – самому красивому району Буэнос-Айреса.
Но Дэвида интересовала не только красота Палермо. Для него куда важнее было то обстоятельство, что здесь раскинулся громадный парк, фактически представлявший собой своеобразный комплекс отдельных, переходящих один в другой парков. Привлекли его внимание и огромный пруд с тихими безлюдными берегами, и простершийся на много акров чудесный ботанический сад, и, конечно же, роскошный зоопарк с бесконечными рядами клеток и различных строений.
Тут, несомненно, необычайно красиво. Но главное все же заключается в том, что это идеальное, практически безопасное место для встреч, которое может еще пригодиться.
Прошел уже час. Достаточно времени, чтобы убедиться, что за такси не увязались другие машины. И за Дональдом Сканланом никто не следит.
Дэвид Сполдинг мог теперь смело выйти на сцену.
Поскольку вокруг все спокойно и тихо.
Он попросил таксиста высадить его на стоянке у входа в зоопарк Палермо: у него здесь назначена встреча с друзьями. Шофер огорчился. Может быть, подождать сеньора? Отвезти его в отель? Или еще куда-нибудь, если он пожелает?..
Сполдинг, не обращая внимания на настойчивые увещевания таксиста, спросил лишь, сколько с него причитается, и тотчас отдал водителю запрошенную сумму, давая тем самым понять, что не нуждается больше в его услугах.
Следующие пятнадцать минут Дэвид провел в зоопарке, по-настоящему наслаждаясь прогулкой. Купил у лоточника мороженое, побродил между клеток с мартышками и орангутангами, находя у них сходство и со многими своими знакомыми, и кое с кем из врагов. Когда же ощутил в душе покой и равновесие – насколько, естественно, это возможно для секретного агента, – вышел на остановку такси.
Он подождал минут пять, пока мамаши и гувернантки с находившимися под их присмотром детьми не разъехались по домам, а затем и сам сел в машину.
– В американское посольство, пожалуйста.
Посол Хендерсон Грэнвилль уделил новому атташе полчаса. У них еще будет время поболтать побольше, но по воскресеньям он слишком занят. Все остальные жители Буэнос-Айреса могут ходить в церковь или предаваться развлечениям, а дипломаты должны работать. Он еще должен показаться на двух полуофициальных приемах на открытом воздухе, под сенью садовых деревьев. А это значит, что придется заранее выяснять по телефону, когда заявятся туда гости из Германии и Японии и сколько времени пробудут они там, и, соответственно, обговорить точное время собственного его прибытия и отбытия. После второго такого приема его ожидает званый обед в бразильском посольстве. Правда, туда, насколько это известно ему, немцы с японцами не приглашены: Бразилия старается избегать по возможности острых углов.
– Итальянцев, как вы понимаете, никто теперь в расчет не берет, – улыбнулся посол. – Впрочем, так было и раньше. Во всяком случае, в Буэнос-Айресе. Большую часть времени они заняты тем, что подкарауливают нас в ресторанах в надежде излить свою душу или же, позвонив по телефону-автомату прямо сюда, в наше посольство, объясняют занудно, до какого ужасного состояния довел их страну Муссолини.
– В общем, насколько я понял, обстановка здесь примерно та же, что и в Лиссабоне.
– Боюсь, что это не так, хотя на первый взгляд и может показаться, что Буэнос-Айрес такое же приятное место, как и Лиссабон… Я не собираюсь надоедать вам скучным перечислением всех тех проблем, с которыми приходится сталкиваться нам ввиду довольно сложной внутриполитической обстановки в этой стране. Сами понимаете, постоянные волнения, перевороты… Однако надеюсь, краткий обзор происходящего здесь с соответствующими акцентами поможет вам получить общее представление о нынешней ситуации. Я полагаю, кое о чем вы уже читали.
– У меня было мало времени для этого. Я прилетел из Лиссабона всего неделю назад. Но мне известно, что правительство Кастилло было свергнуто.
– Да, в июне прошлого года. Иного и быть не могло… Рамон Кастилло оказался таким же бездарным правителем, как и его предшественники – предыдущие президенты этой страны. В общем, Аргентине вновь не повезло. И в этом – одна из главных причин разыгравшейся тут трагикомической буффонады. Экономика развалена. Сельское хозяйство и промышленность пришли фактически в полный упадок. Возглавляемый им кабинет министров не сделал ровным счетом ничего, чтобы, воспользовавшись ситуацией, попытаться хотя бы частично покрыть дефицит, возникший на рынке говядины после вступления в войну Англии. А это следовало бы сделать в интересах страны, если даже кое-кто из членов правительства и полагал, будто конец Джона Буля уже предрешен. Короче, Кастилло вполне заслужил свою участь… К сожалению, мне приходится констатировать все же, что едва ли нам стало легче после того, как у власти встали другие – те, кто, прошествовав в стройных фалангах до Ривадавии, сместил прежнее руководство страны.
– Во главе Аргентины встал военный совет, не так ли? Хунта иначе?
Грэнвилль сделал неопределенный жест, на его четко очерченных губах появилась скептическая усмешка.
– Формально – Grupo de Oficiales Unidos![910] В действительности же – банда отъявленных негодяев… Из тех проходимцев, которых, осмелюсь сказать, можно встретить повсюду… Вы знаете, конечно, что местную армию обучали кадровые офицеры вермахта. Если к этому веселенькому факту добавим еще горячий латиноамериканский темперамент, экономический хаос и провозглашенный сверху нейтралитет, в который так никто и не поверил, то что же у нас получается? Неустойчивое положение государственного аппарата и, как следствие этого, неспособность правительства контролировать положение в стране и осуществлять мероприятия по стабилизации внутренней обстановки. Установленный здесь полицейским режим коррумпирован снизу и доверху.
– Так что же тогда обеспечивает нейтралитет Аргентины?
– Прежде всего противоречия внутри самой хунты. В ГОУ – так называем мы сокращенно Grupo de Oficiales Unidos, – насчитывается еще больше фракций, чем в рейхстаге двадцать девятого года. Каждая из них стремится во что бы то ни стало занять ключевые позиции во властных структурах. И само собой разумеется, немалую роль играет тут и страх перед американским флотом и авиацией, до которых, как говорится, рукой подать… В последние пять месяцев ГОУ неоднократно меняла свои ориентиры. Полковники начинают уже сомневаться в успешном завершении тысячелетнего крестового похода своих учителей. Дело в том, что на них произвели необычайно огромное впечатление и наши поставки в их родную страну, и то, как сумели наладить мы здесь производство нужной нам промышленной продукции.
– Реакция их на это вполне понятна. Ведь мы…
– Имеется и еще один аспект проблемы, о которой я сейчас говорю, – перебил Дэвида Грэнвилль, сидевший с задумчивым видом. – В этой стране проживает небольшая, но весьма состоятельная еврейская община. К примеру, один из ее представителей – уже знакомый вам Эрих Райнеман. ГОУ не собирается отстаивать в открытую провозглашенные Джулиусом Стрейчером основные принципы решения еврейского вопроса… Иначе не может и быть: она же пользуется вовсю принадлежащими евреям деньгами, заимствуя их в виде кредита, что делал до них – и с немалым успехом – Кастилло. Деньги же им нужны для того, чтобы пустить их в оборот. Следует отметить также, что полковники боятся прогореть, если сами займутся проведением финансовых операций: военные, как правило, все таковы. Но на этой войне можно все же неплохо нажиться. И они не намерены упускать такой шанс… Ну как, удалось мне обрисовать ситуацию?
– Да. И неплохо.
– Надеюсь, что это так… Мы здесь исходим из одного положения, в правоте которого убеждались не раз. Тот, кто считается нынче нашим другом, завтра может спокойненько перекинуться в стан стран Оси. И точно так же нельзя исключать и того, что немецкий курьер, только вчера прибывший сюда из Берлина, через день или два продаст себя противной стороне – нам, если уж быть точным. В общем, необходимо держать ухо востро, а мысли хранить при себе. При встречах с местной публикой лучше всего отделываться общими, ничего не значащими фразами, которые никого ни к чему не обязывают. Никто вас не осудит за это.
– Поскольку другого от нас и не ждут?
– Совершенно верно.
Дэвид зажег сигарету. Ему хотелось переменить разговор. Старый Грэнвилль был одним из тех послов, которые, обладая научным складом мышления, готовы до бесконечности излагать монотонным, профессорским тоном результаты своих аналитических изысков в области, непосредственно связанной с родом их деятельности, если только найдут терпеливого слушателя. Такие люди, как правило, – отличные дипломаты, но для оперативной работы подходят из них лишь единицы. Что же касается самого Хендерсона Грэнвилля, то он как нельзя лучше соответствовал занимаемой им должности. Во взгляде его читались озабоченность текущими делами и понимание всех сложностей сложившейся ситуации.
– Полагаю, из Вашингтона уже сообщили вам в самых общих чертах о цели моего приезда?
– Да. Я был бы весьма рад сказать вам сейчас, что полностью одобряю вашу миссию. Но это, увы, не так. Впрочем, вас лично мое негативное отношение к данному заданию не касается: вы же действуете согласно полученной вами инструкции. Я полагаю, что международные финансовые связи не прервутся и после того, как этот герр Гитлер испустит последний вздох… Боюсь, что в финансовых вопросах я не меньший профан, чем члены пресловутой ГОУ. По моему мнению, в большинстве случаев дела, связанные так или иначе с деньгами, ведутся нечисто.
– Полностью разделяю ваше мнение. Насколько я понимаю, дурно пахнет и та, в частности, сделка, которую я должен курировать.
– Согласен с вами. Эрих Райнеман – компаньон ненадежный, на час. Он пользуется огромным влиянием, никогда не допускает ошибок, но совести у него ни на йоту. В моральном плане это настоящий подонок, готовый преступить все границы. Признаюсь, таких подлых людей, как он, я еще не встречал. И по-моему, и в Лондоне и в Нью-Йорке ведут себя просто преступно, налаживая с ним связи только потому, что у него уйма денег.
– Может, лучше не употреблять слово «преступно»? Ведь люди иногда вынуждены действовать не так, как хотелось бы нам, а в силу суровой необходимости.
– Уверен, что в любом случае у этой сделки найдется рационалистическое объяснение.
– Этой же точки зрения придерживаюсь и я.
– Не сомневаюсь. Простите старика за его болтовню и не принимайте близко к сердцу, если я сказал что-то не так. Я не собирался ссориться с вами, а лишь излагал свое мнение. Итак, у вас предписание, придерживаться которого – ваша прямая обязанность. Что же мог бы я сделать для вас? Как полагаю, не так-то уж много, ведь правда?
– Да, сэр. От вас и в самом деле требуется лишь самая малость: внести меня в список сотрудников посольства и предоставить мне отдельный кабинет с телефоном. И еще я хотел бы познакомиться с вашим шифровальщиком. У меня с собой коды для срочных сообщений в центр.
– Звучит впечатляюще, – улыбнулся Грэнвилль, но как-то невесело.
– Обычная рутина, сэр. Ответы из Вашингтона будут исключительно кратки: только «да» или «нет».
– Что ж, главного шифровальщика зовут Баллард. Отличный парень: говорит на семи или восьми языках, знает массу забав. Можете встретиться с ним прямо сейчас. Что еще?
– Мне бы хотелось поселиться…
– Да, мы знаем, – перебил Дэвида Грэнвилль, бросив быстрый взгляд на настенные часы. – Миссис Камерон уже подыскала для вас кое-что. Она надеется, вы одобрите… Поскольку из Вашингтона нам не сообщили, сколько вы здесь пробудете, миссис Камерон сняла апартаменты на три месяца.
– Срок слишком большой. Но я сам все улажу. Сделаю, как надо… Думаю, господин посол, это почти все, чем вы могли бы мне помочь. Я знаю, вы очень спешите.
– Должен признать, что это действительно так.
Дэвид встал со стула. Так же поступил и Грэнвилль.
– Простите, еще одно дело, сэр. У Балларда есть список сотрудников посольства? Мне бы хотелось с ним ознакомиться.
– Нас здесь немного, – сказал Грэнвилль сухо, с ноткой неодобрения в голосе. – Число сотрудников, с которыми вы будете встречаться обычно, – не более восьми-десяти человек. И должен заметить, нам тут приходится принимать свои собственные меры безопасности.
Дэвид проглотил упрек.
– Это не моя прихоть, сэр. Мне действительно необходимо ознакомиться со штатным расписанием.
– Понимаю. – Грэнвилль вышел из-за стола, чтобы проводить Дэвида до двери. – Поболтайте с моим секретарем несколько минут, пока я буду искать Балларда. Он вам все покажет.
– Спасибо, сэр. – Сполдинг протянул руку Грэнвиллю. Только теперь он заметил, какой тот высокий.
– Знаете ли, – сказал посол, пожав Дэвиду руку, – мне хотелось бы задать вам один вопрос, ответить же на него вы можете как-нибудь в другой раз: я и так уже опаздываю.
– Слушаю вас.
– Я вот все думаю, почему эти парни с Уолл-стрит и Стренда послали сюда именно вас. Мне как-то трудно представить себе, чтобы в Нью-Йорке или Лондоне перевелись вдруг опытные финансисты. Но, может быть, у вас на этот счет другое мнение?
– Вовсе нет. О нехватке финансистов, как я понимаю, не может быть и речи. Что же касается лично меня, то я самый обычный посредник, выступающий в роли связующего звена между партнерами: информацию, как мне кажется, лучше передавать из рук в руки, – так будет надежней. У меня уже есть кое-какой опыт подобной работы… Опыт, который приобрел я в одной нейтральной стране.
Грэнвилль опять улыбнулся, и снова невесело.
– Да-да, конечно. Уверен, что вас прислали сюда не просто так.