Выйдя из остановившегося на посыпанной щебнем парковочной площадке лимузина «Даймлер», Эллен Уитфилд на секунду замерла перед величественным зданием.

Замок де Гурнэ, находящийся всего в сорока минутах езды от Парижа, настоящее сокровище архитектуры восемнадцатого века, может быть, не столь показушное, как расположенный неподалеку Версаль, но не менее впечатляющее в том, что касается деталей. Спроектированный Франсуа Мансаром для некоего герцога времен правления Людовика XIV, замок входит в число наиболее замечательных памятников своего времени. Его зал — апофеоз классицизма, его выточенный из камня буфет растиражирован в тысячах фотографий. Одиннадцать спален сохранились в неприкосновенном виде, как и появившиеся в более позднюю эпоху теннисный корт и пруды. В последнее полстолетия замок не раз становился местом проведения международных конференций, совещаний крупнейших промышленников и медийных магнатов. В данный момент его арендовал щедро финансируемый консервативный научный центр со штаб-квартирой в Вашингтоне. В свою очередь, центр всего лишь отозвался на просьбу профессора Эштона Палмера, возглавлявшего одну из программ «Тихоокеанского Кольца» и всегда предпочитавшего декорации, которые выражали наилучшие достижения цивилизации.

В фойе заместителя государственного секретаря встретил одетый в ливрею слуга.

— Мсье Палмер ожидает вас в Голубой гостиной, мадам, — сказал француз. Это был мужчина лет пятидесяти шести — пятидесяти восьми со сломанным носом, квадратной челюстью и фигурой борца, обладавший, похоже, опытом не только слуги. Уитфилд не удивилась бы, узнав, что Палмер нанял ветерана Французского Легиона; профессор всегда верил в прислугу «двойного назначения» — камердинер мог знать несколько языков, а дворецкий исполнять обязанности телохранителя. Такая склонность к многообразию объяснялась увлечением Палмера эстетикой эффективности: он верил, что человеку по силам играть на сцене истории больше одной роли; что тщательно рассчитанное действие может иметь не один, а несколько эффектов. Именно доктрина множественности лежала в основе разыгрываемого сейчас сценария.

Голубая комната оказалась восьмиугольным залом с видом на конюшни. Высокий, по меньшей мере в двенадцать футов, сводчатый потолок, широкие старинные ковры, достойные места в музее канделябры. Заместитель госсекретаря подошла к окну. Бывшие конюшни, при строительстве которых камень удачно сочетали с деревом, были давно превращены в жилые помещения.

— Кое-что они умели, верно?

Голос Эштона Палмера.

Эллен Уитфилд повернулась — профессор появился в комнате незаметно, пройдя через боковые двери — и улыбнулась.

— Как вы всегда говорили, дело не в умении, а в степени умения.

— Это и есть самая примечательная черта двора Короля-солнце: высочайший уровень цивилизованности, умение ценить достижения литературы, искусства, науки. И в то же время они не видели того, что представляется нам таким очевидным: критической нестабильности общественного порядка. Того базиса революции, которая спустя всего столетие поглотила их детей. Они жили в иллюзорном мире, содержавшем семена саморазрушения. Люди быстро забыли то, чему учил нас еще Гераклит: «Война привычна, соперничество неизбежно, и все происходит из-за раздоров и нужды».

— Я так рада встрече с вами, Эштон, — с теплой улыбкой сказала Уитфилд. — Мы живем, как говорили китайцы, в интересные времена.

Эштон Палмер тоже улыбнулся. Его посеребренные волосы изрядно поредели с тех пор, когда Уитфилд была его студенткой, лоб как будто стал еще выше, чуть прищуренные глаза лучились интеллектом. В нем ощущалось что-то вневременное, что-то выходящее за пределы обыденности. За свою карьеру Эллен Уитфилд встречала немало тех, кто претендовал на место в истории, но всегда считала, что только Эштон Палмер, во многих отношениях истинный провидец, достоин подлинного величия. Как ей повезло, она понимала еще тогда, когда встретилась с ним в свои двадцать с небольшим.

— Пока все идет точно так, как вы и предрекали. — Глаза ее блеснули. — Нет, лучше сказать, как вы и предвидели. — Она повернулась к большому венецианскому зеркалу. Проникающий через освинцованное стекло жидкий свет французской зимы подчеркивал ее высокие скулы и сильные, выразительные черты. Аккуратно разделенные пробором каштановые волосы были тщательно завиты; для визита Эллен Уитфилд выбрала светло-вишневый костюм, из украшений — нитку жемчуга. Мягкие тени выявляли голубизну глаз. — Удачное место.

— Центр политических исследований собирается провести здесь конференцию. «Валютные регуляции: Восток — Запад». Как вы объяснили свою поездку?

— Конференция в нашем плане мероприятий, так что не беспокойтесь.

— Мы не должны забывать о мерах предосторожности.

— Понимаю. — Заместитель госсекретаря села за позолоченный столик. Профессор присоединился к ней.

— Помню вашу первую лекцию, — глядя в окно, заговорила она. — Я была студенткой колледжа Рэдклифф, а вы вели обзорный курс по «глобальному господству» в театре Сандерса. Вы написали на доске три немецких слова: Machtpolitik, Geopolitik и Realpolitik. Кто-то из задних рядов крикнул: «Мы что, будем говорить на немецком?» — и вы ответили, нет, не будем, но есть язык, который нам придется выучить, и что лишь немногие научатся говорить на нем достаточно бегло, — это язык политики.

Палмер кивнул.

— Я считал своим долгом предупредить вас.

— Верно. Вы сказали, что у большинства из нас просто нет необходимых способностей. Что только некоторые освоят этот язык на высшем уровне, тогда как остальные собьются на вялые клише исторической ничтожности, приняв точку провинциального олдермена. Я не ошиблась? Вы нас не жалели.

— Вы и тогда отличались ментальной выносливостью. Это дано не многим.

— Помню, говоря о Чингисхане, вы сказали, что он, выражаясь современным языком, был ярым сторонником либерализации торговли и свободы религии, потому что именно с этих позиций управлял империей.

— Именно потому он был так опасен. — Профессор провел ладонью по украшавшей столик инкрустации.

— Да. Потом вы показали нам карту империи Чингисхана в ее границах 1241 года, когда его сын и наследник, Огадай, взяв Киев, разгромив германскую армию на востоке и пройдя через Венгрию, подошел к воротам Вены. Орда остановилась там. Монгольская империя почти полностью совпала с границами Восточного блока. Нас это ошеломило. Вы показали нам две территории — Монгольской и Советской империй — от Северной Кореи и Китая до Восточной Европы. «Подошва истории» — так вы это назвали. И то, что монголы остановились у ворот Вены, было чистой случайностью.

— Чистой случайностью, — повторил Палмер. — Огадай умер, и армия решила вернуться, чтобы помочь в избрании преемника.

— Вы показали нам, что великие империи строятся по единой модели. В шестнадцатом веке во главе Оттоманской империи стоял величайший из султанов, Сулейман Великолепный, человек, приверженный базовым принципам справедливости, равенства перед законом и свободной торговли. Вы доказывали, что восточные империи всегда представляли особую угрозу для Запада, когда шли по пути внутренней либерализации.

— Очень многие оказались не способны разобрать письмена на стенах. Особенно когда это китайские письмена.

— И еще вы объясняли тем полусонным мальчишкам, что на протяжении последних столетий Китай, Срединное Царство, никогда не угрожал западной гегемонии, хотя, в принципе, мог быть его величайшим противником. Председатель Мао оказался на деле бумажным тигром. Чем тоталитарнее режим в Китае, тем более он осторожен, тем менее агрессивен вовне. Сильный материал. И подан он был сильно. Кто поумнее, те уже больше не спали. Помню, у меня самой мурашки побежали по спине, когда я поняла, что за этим стоит.

— И тем не менее кое-что не меняется. Ваши коллеги в Государственном департаменте до сих пор отказываются признавать очевидное: что Китай, восприняв западные методы управления, превратился в серьезную угрозу, как экономическую, так и военную. У китайского Председателя приятное лицо, и оно мешает нашим правителям видеть реальность: что он, как никто другой, способен разбудить спящего дракона. — Профессор взглянул на часы, тонкий, элегантный шедевр «Филип Патэ». Уитфилд заметила, что они показывают не только парижское, но также пекинское и восточное поясное время.

— Даже в те годы, когда я была студенткой, вы понимали то, чего не понимал никто другой. Семинар по международным отношениям на первом курсе... я словно прозрела.

— Да, ко мне записалось пятьдесят человек, но я принял только двенадцать.

— Я, наверно, даже не была самой умной.

— Нет, не были, — согласился он. — Но вы были самой... способной.

Эллен Уитфилд вспомнила первый день семинара. Профессор Палмер говорил о том, каким представлялся мир британскому премьер-министру Бенджамину Дизраэли в конце девятнадцатого века. Дизраэли считал Британскую империю несокрушимой силой, а ее военно-морской флот основой наступающего Pax Britannica. Наступающий век должен был стать веком английского господства. Но прошло всего лишь несколько десятилетий, и Англия опустилась в разряд второстепенных держав. Профессор Палмер сравнивал произошедшую на глазах одного поколения трансформацию с превращением Римской империи в Италию.

Двадцатый век стал веком Америки. Ее промышленное и экономическое превосходство после Второй мировой войны не вызывало сомнений и никем не оспаривалось, а созданный через размещение военных баз сложный механизм военного влияния позволял держать под контролем самые удаленные уголки земного шара. Но, предупредил Палмер, было бы ошибкой полагать, что и следующее столетие по праву принадлежит Америке. В действительности, указал он, если Срединное Царство пробудится от спячки и поднимется в полный рост, двадцать первый век останется за ним; центр глобального превосходства может сместиться на восток. А инструментом укрепления Китая и ускорения его возвышения может стать именно политика «конструктивного сотрудничества».

Подобно Марксу, который, наблюдая французских социалистов, заявил, что не считает себя «марксистом», Палмер однажды тоже признался, что не является «пальмеритом». Он неодобрительно относился к тем, кто, вульгарно интерпретируя его идеи, пропагандировал историческую неизбежность. Метод Палмера позволял совместить долгосрочную историю — историю протянувшихся на столетия эпох — с микроисторией. Его учение не могло быть сведено к лозунгам, формулам и призывам. Но главное — в истории нет ничего неизбежного. Принять исторический детерминизм означало бы обречь себя на пассивное созерцание. Мировая история, всегда говорил он, это история человеческих деяний. Именно поступки людей и делают историю, наполняют историческое пространство.

Появившийся у двери слуга негромко откашлялся.

— Профессор Палмер, для вас сообщение.

Палмер повернулся к гостье.

— Извините, но я вынужден ненадолго вас оставить.

Он исчез в конце длинного коридора, а когда вернулся несколько минут спустя, глаза его возбужденно блестели.

— Все становится на свои места. Давление поднимается.

— Понимаю.

— Как насчет Таркина?

— С ним никаких проблем.

— А его спутница... на этом фронте все в порядке?

— Ни малейших причин для беспокойства. Мы все держим под контролем.

— Хочу лишь напомнить, что у нас остается семьдесят два часа. Каждый должен четко сыграть свою роль.

— Пока, — заверила Уитфилд, — никаких сбоев нет. Все играют по плану.

— Включая Таркина? — уточнил Палмер.

Заместитель госсекретаря кивнула и позволила себе улыбнуться.

— Включая Таркина.

* * *

Глядя прямо перед собой, как и полагается человеку, у которого на счету каждая минута, Эмблер торопливо вышел из дома № 2 по улице Сен-Флорентен. Впрочем, особенно притворяться не пришлось — у него действительно не было времени. Выйдя из консульства, он сбавил шаг, принял вид беззаботного прохожего и, оставив позади элегантные особняки с сияющими витринами, повернул от площади Согласия на улицу Сен-Оноре.

Опытный оперативник полагается не только на глаза, но и на уши. Меняя скорость движения, он вслушивается в шаги за спиной, улавливая малейшие отступления от привычного ритма.

Не пройдя и сотни ярдов, Эмблер понял — у него появился «хвост». Кто-то шел за ним. Смущал лишь ритм шагов — преследователь, похоже, даже не пытался замаскироваться. Оперативник прислушался: шаги, быстрые и мелкие, сопровождались легким посапыванием, свидетельствовавшим о незавидном физическом состоянии.

Странно было и то, что он не почувствовал тревоги — человек двигался с суетливой поспешностью официанта, преследующего забывшего расплатиться клиента. Возможно, смысл как раз в этом — очевидность ведь тоже может быть завесой.

Эмблер прибавил шагу и, дойдя до конца квартала, свернул сначала влево, на узкую улочку Камбон, потом вправо, на Мон-Табор. Впереди был узкий, пустынный переулок. Он остановился, сделав вид, что смотрит на часы, и увидел преследователя в стекле циферблата. Резко повернувшись, Эмблер схватил мужчину за воротник плаща, втащил в переулок и прижал к разрисованной граффити блочной стене.

Незнакомец представлял собой на редкость непримечательную личность: бледный, с мучнистым лицом, редкими темными волосами и наметившимися под глазами кругами. Дышал он тяжело, на лбу выступил пот. Низкорослый, с брюшком и далеко не молодой, он менее всего походил на работающего под прикрытием агента. Мало того, он вообще казался существом из другого мира — в дешевом светло-коричневом плаще, белой рубашке из какого-то синтетического материала, сером неприглядном костюме из тех, что продаются только со скидкой. Эмблер следил за его руками — потянутся или нет к скрытому оружию или какому-нибудь сигнальному устройству.

— Вы ведь Таркин? — устало отдуваясь, спросил бледнолицый.

Эмблер вдавил его в стену — незнакомец протестующе застонал — и быстро пробежал пальцами по одежде. Оружием могло оказаться все что угодно: слишком длинная ручка, слишком толстый бумажник.

Ничего.

Он посмотрел на него, пристально, настороженно, отыскивая знакомые признаки хитрости и коварства.

— А кто интересуется?

— Уберите руки, вы, кусок дерьма, — с едва заметным бруклинским акцентом бросил незнакомец.

— Я задал вопрос. Кто вы такой?

Мужчина подтянулся, расправил плечи и принял выражение оскорбленного достоинства.

— Клейтон Кастон.

Руки он не предложил.