Когда позвонила Лорел, сумрак монреальского вечера как будто рассеялся.

— У тебя все в порядке? — первым делом спросил Эмблер.

— Все хорошо, Хэл, все хорошо, — с наигранной бодростью ответила она. — У меня все в порядке. И у тети Джил все в порядке. И с ее шестьюдесятью баночками консервированных персиков тоже ничего не случилось. Да и что с ними случится, если на них никто не покушается? — Он услышал, как Лорел, прикрыв трубку ладонью, сказала что-то в сторону. — Тетя Джил спрашивает, любишь ли ты консервированные персики.

Эмблер напрягся.

— Что ты рассказала ей о...

— О тебе? Ничего. — Она понизила голос. — Тетя Джил думает, что я разговариваю со своим бойфрендом. Точнее, не с бойфрендом, она таких слов не употребляет. С кавалером. Представляешь?

— Ты уверена, что не заметила ничего необычного? Вообще ничего?

— Ничего, — ответила Лорел и поспешно добавила: — Ничего.

— Расскажи мне об этом ничего.

— Ну... нет, правда, ничего. Минут двадцать назад позвонил какой-то мужчина из нефтяной компании. Они проверяют данные по своим клиентам, и он задал мне несколько вопросов. Потом спросил, какое у нас оборудование и какой нагреватель. Я пошла посмотреть и увидела, что тетя Джил пользуется не мазутом, а природным газом. Хотела объяснить, но они уже повесили трубку. Должно быть, что-то перепутали.

— Как называется компания?

— Как называется? — Лорел помолчала. — Знаешь, вообще-то они не сказали.

В груди похолодело. Знакомый подход: обычный деловой звонок — возможно, один из нескольких десятков, — внешне невинные вопросы и голосовой анализатор на одном конце провода.

Они ее вычислили.

Эмблер помолчал.

— Когда это было?

— Я же сказала, минут двадцать назад. — Она все же уловила его волнение.

Двенадцать слоев лака. Двенадцать слоев страха.

— Слушай меня очень внимательно. Тебе нужно немедленно уехать.

— Но...

— Тебе нужно немедленно уехать. — Он коротко и четко продиктовал, что именно ей надо сделать. Отвезти машину в автомастерскую. Попросить отрегулировать рулевое управление. Уехать на любой машине, какая только у них найдется. Это был самый дешевый и самый легкий способ получить «незасвеченный» автомобиль.

И уехать куда-нибудь. В любое место, где ее не станут искать. В любое место, которое никак с ней не связано.

Лорел выслушала странные инструкции, потом повторила их, успокаивая себя переводом опасности в набор подлежащих исполнению указаний.

— Хорошо, я сделаю, — сказала она, переведя дыхание. — Но мне необходимо тебя увидеть.

— Невозможно, — мягко сказал он.

— Иначе я просто не смогу. — Лорел не угрожала, не шантажировала, а спокойно констатировала факт. — Просто не смогу. — Голос ее все же дрогнул.

— Завтра я уезжаю.

— Тогда увидимся сегодня.

— Лорел, я не думаю, что это хорошая идея.

— Мне нужно увидеть тебя. Сегодня, — твердо повторила она.

* * *

Поздно вечером Эмблер стоял у окна в номере мотеля неподалеку от аэропорта имени Кеннеди на двадцатом этаже — он выбрал его специально, попросив повыше и обязательно с окнами на север, — наблюдая за снующими по 140-й улице машинами. Дождь уже час лил как из ведра, потоки переполняли водосточные желоба. Здесь было потеплее, чем в Монреале, но все равно холодно и вдобавок еще сыро. Лорел сказала, что приедет на машине, а погода не располагала к путешествиям. И тем не менее он ждал ее, не позволяя себе замерзнуть, как будто уступив холоду, он потерял бы всякую надежду согреться хоть когда-нибудь. Ему казалось, что сейчас согреть его может только она.

Ровно в одиннадцать окуляры бинокля поймали подъезжающий седан «Шевроле». То, что это Лорел, он понял еще прежде, чем рассмотрел за мутным ветровым стеклом ее темные с рыжинкой волосы. Она в точности исполнила полученные инструкции: выждала минуту перед мотелем, потом проехала до следующего перекрестка и развернулась в обратную сторону. Эмблер внимательно наблюдал за дорогой; если за ней следят, он засечет «хвост».

Минут через десять «Шевроле» подъехал к мотелю, и Эмблер сразу же позвонил Лорел по сотовому, чтобы сообщить, что слежки нет. Она вышла из машины, прижимая к груди что-то, завернутое в пластиковый пакет. Еще через три минуты в дверь постучали. Едва переступив порог, Лорел сбросила промокшую насквозь голубую нейлоновую парку и положила на тумбочку пакет. Не говоря ни слова, она шагнула в его объятия, и они еще долго стояли, прижавшись друг к другу, чувствуя гулкое биение двух сердец. Эмблер вцепился в нее, как тонущий цепляется за спасательный канат.

Лорел подняла голову и нашла его губы.

Он первым прервал поцелуй.

— Лорел, тебе нужно отступить. После всего, что случилось... Ничего еще не кончилось.

Она умоляюще смотрела на него и ничего не говорила.

— Лорел, пойми, я не уверен, что мы... что у нас...

Эмблер знал, что после перенесенной психологической травмы у человека может развиться та или иная форма зависимости, выражающаяся в искаженном восприятии действительности. Лорел все еще видела в нем спасителя и отказывалась признать, что именно он-то и был первопричиной ее несчастий. И еще он знал, что больше всего она нуждается сейчас в утешении. Просто так отодвинуть ее, предоставить самой себе Эмблер не мог, да и не хотел.

Чувство вины и желание захлестнули его. Охваченные единым порывом, они упали на кровать и, избавившись от одежды, предались любви, находя друг в друге то тепло, в котором оба так остро нуждались. Когда же все закончилось и они, обессиленные, потные и запыхавшиеся, разомкнули объятия, пальцы их остались сплетенными — словно ни он, ни она не желали смириться с мыслью о расставании.

Несколько минут они лежали молча. Потом Лорел повернулась к нему.

— Я заехала кое-куда по пути, — шепнула она и, встав с кровати, подошла к столику, на котором оставила привезенный с собой пакет. Ее обнаженный силуэт на фоне завешенных штор отозвался в Эмблере сладким позывом желания. Боже, как она прекрасна.

Лорел достала что-то из пакета и протянула ему. Какой-то большой, тяжелый альбом.

— Что это?

— Посмотри сам. — Она едва заметно улыбнулась.

Эмблер включил настольную лампу. Книга в темном матерчатом переплете оказалась ежегодником карлайлского колледжа со знакомым девизом на корешке. Запечатанный в целлофан, он казался неким древним фолиантом.

— Оригинал. Нетронутый, в первоначальном виде. Возьми. Здесь твое прошлое. То, до чего они не сумели добраться.

Так вот почему она задержалась — заезжала в колледж Карлайла. Он ощутил прилив благодарности и чего-то еще, более острого и сильного.

— Ты сделала это ради меня.

Лорел пристально посмотрела на него, и Эмблер прочел в ее взгляде боль и что-то похожее на любовь.

— Я сделала это ради нас.

Эмблер взял в руки увесистый, сделанный основательно и на десятилетия том. Вера Лорел в него проявилась и в том, что она не вскрыла целлофановую обертку.

Во рту пересохло. Лорел нашла-таки способ пробиться через завалы лжи, раскрыть обман, разгадать зловещую шараду. Лорел Холланд.

Моя Ариадна.

— Боже мой... — прошептал он.

— Ты рассказывал о колледже, называл год поступления, вот я и задумалась. Не думаю, что они уж очень старались стереть твое прошлое. Скорее всего прошлись по верхам и решили, что этого будет достаточно.

Снова это они. Как написанная дымом вывеска над пропастью неопределенности. Эмблер согласно кивнул.

— Уничтожить все следы человека не так-то просто, верно? Я много об этом думала. Это как уборка на скорую руку. Ты вдруг узнаешь, что сейчас у тебя будут гости, хватаешься за пылесос и быстренько приводишь дом в порядок. На первый взгляд все чисто и аккуратно. Но времени не хватило, а потому где-то что-то пропустил, что-то не заметил — пыль под ковром, коробку под диваном. Надо только присмотреться повнимательнее. Наверное, они успели изменить компьютерную базу данных в канцелярии колледжа. Поэтому я сразу пошла в архив и купила ежегодник. То есть реальный, физический предмет. Между прочим, заплатила шестьдесят долларов.

— Боже мой, — повторил Эмблер и, вскрыв ногтем затвердевшую от времени целлофановую обложку, сел поближе к свету. Альбом сохранил запах дорогой печати — чернил, ткани, кожи. Он листал страницы, улыбаясь при виде знакомых фотографий: громадной тыквы на шпиле Макинтайр-Тауэр; живой коровы гернсийской породы, которую кто-то привел в библиотеку. Больше всего его поразило, какими худыми выглядели большинство ребят. Впрочем, он сам, наверно, выглядел не лучше.

— Прошлое возвращается, а? — Лорел пристроилась к нему сбоку.

Эмблер кивнул. С замирающим сердцем переворачивал он плотные страницы, обретая уверенность уже в одних лишь прикосновениях к этому хранилищу истории. Он помнил себя в том далеком прошлом, помнил свою фотографию и подпись под ней, цитату из Маргарет Мид, навсегда врезавшуюся в память: «Никогда не сомневайтесь в том, что небольшая группа активных граждан способна изменить мир. Вообще-то только так всегда и случалось».

Он дошел до буквы "Э" и провел пальцем по длинной колонке крохотных черно-белых снимков, под которыми стояли знакомые фамилии: Эллен, Элгрен, Эндерсон, Эндерсон, Эзариа... Улыбка растворилась.

На каждой странице помещалось по двадцать фотографий: четыре ряда по пять штук. Но там, где согласно всем законам логики должна была быть фотография с подписью «Харрисон Эмблер», не было ничего.

Ничего. Не было даже пустого места. Не было даже примечания: «Фото не представлено». Только другое лицо, лицо студента, которого он смутно помнил.

Ему вдруг стало не по себе. Закружилась голова. К горлу подступил тошнотворный комок.

— В чем дело? — спросила Лорел и, опустив взгляд на страницу, где остановился его палец, побледнела.

— Я купила не тот ежегодник. Конечно. Перепутала год, да? Какая глупость.

— Нет. — Эмблер медленно покачал головой. — Год тот. Это я — не тот. — Он глубоко вздохнул, на мгновение зажмурился и открыл глаза, заставляя себя увидеть то, что не увидел раньше. То, чего не было.

То, чего не могло быть.

И еще раз, торопливо, отчаянно, пробежал взглядом по списку. Эллен, Элгрен, Эндерсон, Эндерсон, Эзариа...

Никакого Эмблера.

Он листал страницы, пока не нашел групповую фотографию карлайлской команды по гребле. Знакомая форма, знакомая лодка — слегка потертая «восьмерка» — на заднем фоне. И знакомые лица ребят в желтых футболках и шортах. Все они, его товарищи, были здесь — уверенные, серьезные, гордые. Все на месте. Кроме него.

Не желая признавать очевидное, Эмблер переворачивал страницы, находил групповые фотографии и всматривался, всматривался, всматривался... Бесполезно.

В памяти всплыли слова Осириса. Это же «Бритва Оккама», помните? Из двух объяснений выбирайте более простое. Другими словами, проще переменить то, что у вас в голове, чем изменить весь мир.

Харрисон Эмблер был... выдумкой. Блестящей интерполяцией. Жизнью, составленной из тысячи реальных фрагментов и запечатанной в память другого человека. Искусственным образованием, заменившим настоящую, подлинную жизнь. Плотная загрузка. Поток ярких эпизодов, представленных в хаотичном, постоянно меняющемся порядке.

Доску вытерли, а потом сделали на ней новую запись.

Он глухо застонал, обхватив голову руками, объятый ужасом и растерянный.

— Ты не должен сдаваться.

Эмблер поднял голову — Лорел стояла над ним с мокрым от слез, но решительным лицом.

— Ты не должен отступать перед ними.

— Лорел... — В нем как будто сломалось что-то. Как будто некое астральное тело рухнуло на землю, не выдержав собственной тяжести.

Лорел обняла его и тихо заговорила:

— Помнишь стихотворение? «Я — Никто? Кто ты? Тоже Никто?» Будем двумя никто. Вместе.

— Лорел, я не могу так с тобой поступить.

— Ты не можешь так с собой поступить, — ответила она. — Потому что тогда они победят. Не знаю, как выразиться... Наверное, все дело в инстинкте, верно? Иногда мы чувствуем правду, хотя и не можем ничего доказать. Послушай меня. Когда я смотрю на тебя, то уже не чувствую себя одинокой. Со мной такое очень редко бывало. С тобой я в безопасности. С тобой мне спокойно. Я знаю — ты хороший человек. Я знаю это потому, что видела и других. У меня был муж, превративший мою жизнь в ад на земле. Мне пришлось искать зашиты от него у закона, но закону было плевать на меня. Те двое вчера... Я видела их лица, их глаза... Они смотрели на меня, как на кусок мяса. Им было наплевать, что со мной случится: останусь я в живых или сдохну. Один из них сказал что-то вроде: «Я бы попрыгал на этих подушечках». Второй добавил, что он бы «тоже не отказался». Они решили, что никто ничего не узнает. Вот что меня ожидало. И это только для начала. Так бы и случилось, да только они не рассчитали, что есть ты.

— Но если бы не я, с тобой бы вообще ничего...

— Прекрати! Ты говоришь так, словно они ни в чем не виноваты. Но это же не так, не так. И они должны заплатить по счету. Прислушайся к своим инстинктам и ты поймешь, что правда, а что нет.

— А что правда? — глухо спросил он.

— Правда — это ты. Начнем с этого. — Лорел привлекла его себе. — Я верю. И ты должен поверить. Должен поверить ради меня.

Тепло ее тела придало ему сил. Вот с кого он должен брать пример — с Лорел. Боже, какая же она сильная.

Они долго молчали.

— Мне нужно отправиться в Париж, — сказал наконец Эмблер.

— Это бегство или охота? — с оттенком вызова спросила она.

— Пока не знаю. Так или иначе, я должен спуститься в лабиринт и пройти по нему. Куда бы он ни вел.

— Согласна.

— Но нам необходимо быть готовыми ко всему. Может выясниться, что я действительно не тот, кем себя считаю. Что я кто-то другой. Кто-то, кого не знаем ни ты, ни я сам.

— Ты меня пугаешь, — тихо сказала Лорел.

— Может быть, тебе есть чего бояться. — Он взял ее за руки и тихо добавил: — Может быть, нам обоим есть чего бояться.

* * *

Сон долго не приходил, а придя, принес картины из прошлого, которое он еще считал своим.

Лицо матери со скрытыми под слоем крема и пудры синяками... в голосе боль и растерянность.

— Это он сам тебе так сказал? Сказал, что уходит?

— Нет. Он ничего не говорил.

— Тогда я просто не понимаю... Что с тобой? С чего это ты взял? — Она начала злиться.

— Извини, мама, — быстро сказал мальчик.

— Что ты такое удумал? Зачем так говорить?

И его невысказанный ответ: «Разве это не ясно? Разве ты не видишь?»

Лицо матери растаяло... Вместо него появилось сосредоточенное, напряженное лицо Пола Фентона... в глазах — холодный расчет, в голосе — непритворное изумление.

— По-моему, вы настоящий кудесник. Волшебник. Или фокусник. Оп! — и слона на сцене уже нет. Оп! — и нет самого фокусника. Исчез, вместе с плащом, палочкой и прочим. Как вам это удается?

Действительно, как?

И еще одно — расплывчатые черты и ясные глаза. Глаза, в которых застыли прощение и достоинство. Глаза Ван Чан Люна.

— Знаете, кого они мне напоминают? Того древнего умельца, который продавал в деревне копья и щиты и при этом утверждал, что его копье не знает преград, а его шит убережет от любого оружия.

Память вернула, забросила его в Чжаньхуа. Забытые, вытесненные из сознания образы хлынули, словно прорвавший плотину поток.

Он не знал, почему не мог вспомнить их раньше, как не знал, почему смог вспомнить сейчас. Картины, возвращаясь, несли боль, и боль пробуждала еще более ранние воспоминания о боли...

Видя в глазах умирающего на трибуне человека величие, прощение и достоинство, он сам не испытывал ничего похожего. Им овладела ярость, подобной которой он никогда еще не испытывал. Его использовали. Им и его товарищами бесстыдно манипулировали — это было ясно. Досье — гобелен лжи, сотканный из слабых нитей обмана и подтасовок.

Вы узнали или увидели что-то такое, что не должны были узнать.

К концу дня правительство Тайваня сообщило об аресте нескольких членов леворадикальной группировки, якобы стоящей за убийством; сама организация была внесена в официальный список террористических. Таркин знал о ней кое-что: группа состояла из примерно десятка студентов, вся деятельность которых сводилась к распространению маоистских брошюр и обсуждению неких заумных вопросов революционной доктрины за чашкой жидкого зеленого чая.

В течение последующих четырех дней, пока его коллеги один за другим покидали остров, отбывая к пунктам очередных назначений, Таркин пытался выяснить, что же произошло на самом деле. Мечась от одного центра власти к другому, он почти не замечал того, что происходило вокруг. Тайвань остался в его памяти расплывчатым пятном, в котором проступали очертания пагод с изящными и красочными крышами, заполненные людьми городские улицы, шумные рынки и тесные лавки. Остров был, как ему показалось, перенаселен: повсюду, куда ни посмотри, — люди, люди, люди... на мотороллерах, в крохотных автомобильчиках, в стонущих автобусах, из окон которых любители пожевать бетель шумно сплевывали прямо на тротуар отвратительную, похожую на кровь массу.

Эмблер встречался с информаторами и агентами влияния из местных военных, которые едва скрывали радость от убийства Л юна. Он разговаривал с коррумпированными политиканами, бизнесменами, представителями так называемой элиты, с теми, кто по-настоящему управлял страной, и получал от них нужную информацию, откровенно запугивая одних и беззастенчиво льстя другим. Он слишком хорошо знал их и им подобных, чтобы ошибиться в выборе средств. За осторожными, тщательно подобранными словами Эмблер легко читал их истинные чувства. Да, он знал этих людей.

Теперь пусть и они узнают его.

На третий день Эмблер отправился в Пейту. Расположенный в десяти милях к северу от Тайбея, Пейту был когда-то городом-курортом, известным своими горячими источниками. Позднее город превратился в недоброй славы район красных фонарей. Сейчас в нем совмещалось и первое, и второе. Посетив дом чайных церемоний и забросив вещи в номер дешевого отеля, Эмблер отправился в местный «музей» горячего источника, что-то вроде современной купальни. На четвертом этаже его ждала встреча с круглолицым молодым человеком, племянником влиятельного генерала, вовлеченного в торговлю наркотиками и помогающего организовывать поставки героина из Бирмы на Тайвань, а с Тайваня в Токио, Гонолулу и Лос-Анджелес. Годом ранее этот молодой человек решил баллотироваться в парламент, и хотя он лучше разбирался в марках коньяка, чем в политических вопросах, проблем у поддерживаемого партией власти кандидата возникнуть было не должно. Тогда же ему стало известно о переговорах, которые Люн вел с другим кандидатом. Новость сильно опечалила перспективного политика: в случае поддержки соперника Люном его собственное будущее оказывалось под вопросом. Мало того, в случае успеха антикоррупционной кампании Люна и вынужденных мер правительства тучи сгустились бы и над его дядей-генералом.

Погруженный по грудь в горячую, «дымящуюся» воду, молодой человек пялился остекленелыми глазами в экран телевизора, когда подошедший Таркин вынул из ножен шестидюймовый титановый кинжал с зазубренным лезвием. Упирался начинающий политик недолго и после нескольких надрезов на черепе, когда вода вокруг стала мутной, проявил желание сотрудничать. Таркин хорошо знал, что чувствует человек, ослепленный собственной, стекающей в глаза кровью.

Рассказанное подтвердило подозрения. Содержащаяся в досье информация была заготовлена и предоставлена политическими противниками Люна, а содержащиеся в ней факты позаимствованы из биографии другого соискателя высокого поста и умело вплетены в полотно лжи для придания достоверности и убедительности. Но оставалась еще одна загадка. Каким образом грубо сработанная дезинформация попала в сети Отдела консульских операций? Как удалось вовлечь в обман ППС?

Профессионалы разведслужб хорошо знакомы с приемом информационной подножки: у каждого политика есть враги, готовые сообщить нечто такое, что способно содействовать его падению. Но при отсутствии подтверждения незаинтересованных сторон такие сведения просто не принимаются во внимание. Шквал обвинений и инсинуаций в адрес политика-реформатора был почти ожидаем. Неожиданным и необъяснимым выглядел полный провал аналитической службы ППС.

Таркин понимал — переполняющие его чувства опасны. Опасны как для других, так и для него самого.

* * *

Эмблер проснулся совсем разбитым, как будто вовсе и не спал, и виноват в этом был не приглушенный рев самолетов, доносящийся с расположенного неподалеку летного поля. Его не покидало ощущение, что он подобрался к чему-то важному, к некоей тайне; мысль промелькнула в голове, как утренний туман, но быстро испарилась. Накануне Эмблер ничего не пил, но чувствовал себя словно после загула: глаза воспалились, в висках тупо пульсировала боль.

Лорел встала раньше и уже оделась — на ней были брюки-хаки и мягкая голубая рубашка. Эмблер посмотрел на часы.

— Времени у нас еще много, так что не волнуйся — рейс мы не пропустим, — сказала она, когда он, поднявшись, направился в ванную.

— Мы?

— Я лечу с тобой.

— Я не могу тебя взять. Я не знаю, что меня ждет, и не имею права подвергать тебя опасности. К тому же...

— Я все понимаю, — перебила его Лорел. — Насчет опасности. Поэтому ты мне и нужен. А я нужна тебе. Лишняя пара глаз не помешает. Кто-то же должен прикрывать тылы.

— Об этом не может быть и речи.

— Да, я не профессионал. Но именно поэтому на меня никто и не станет обращать внимания. К тому же, ты их не боишься. Ты боишься себя. А со мной тебе будет легче.

— Ты представляешь, как я буду себя чувствовать, если с тобой там что-то случится?

— А как ты будешь себя чувствовать, если со мной что-то случится здесь?

— В твоих несчастьях виноват я, — резко бросил он.

Лорел покачала головой.

— Не бросай меня, ладно?

Эмблер взял ее за плечи. То, что предлагала Лорел, было безумием. Но одно безумие могло спасти его от другого. Кое в чем Лорел права: находясь за океаном, он не сможет ее защитить.

— Если с тобой что-то случится... — Предложение осталось незаконченным.

Она в упор, не мигая, смотрела на него.

— Зубную щетку я куплю в аэропорту.