Делая левый поворот на забитую плотным потоком машин двухполосную дорогу, Эмблер чувствовал себя потрепанным бурей, но еще танцующим на волнах корабликом. Тяжкое ощущение отчаяния и безысходности осталось позади. И все же задерживаться у Лорел Холланд — как ни желало этого ожившее сердце — он не стал. Не мог. Она и без того слишком многим рисковала ради него — позволять ей приносить дальнейшие жертвы было бы подло.

На очередном перекрестке, уже проехав несколько миль, Эмблер послушно остановился на красный свет, пропуская выскочивший из-под светофора фургон. Красный сменился зеленым, он тронулся с места и, уже миновав перекресток, почувствовал неприятный холодок. Эмблер поднял руку — воздух из вентилятора шел теплый. Взгляд его сам собой метнулся к зеркалу заднего вида и...

Черт! Черт... Черт... Фургон! И суровое, вытянутое лицо водителя. Опергруппа.

Или даже хуже...

Эмблер хотел развернуться здесь же, на месте, но противоположная полоса была занята медленно ползущими автомобилями. Время уходило, а он не мог позволить себе терять его.

Как же это случилось? У себя дома я делаю, что хочу. Компьютер. Конечно, все дело в ее чертовом компьютере: поиск не прошел незамеченным. Разные правительственные агентства имели на своем вооружении разные следящие программы — «Карнивор» ФБР была лишь самой известной, — проводившие мониторинг сетевого трафика. Системы использовали так называемые «анализаторы пакетов» для наблюдения за определенными узлами Интернета. Как и в случае с компьютером в интернет-кафе на Дюпон-серкл, машина Лорел имела собственный цифровой адрес, с помощью которого можно было получить регистрационную информацию и адрес владельца.

Заметив в густом потоке движения небольшой разрыв, Эмблер резко крутанул руль влево. Взвизгнули тормоза. Протестующе пискнул клаксон. «Понтиак» развернулся на сто восемьдесят градусов, но дорогу снова преградил красный свет. Его бы это не остановило, но машины проносились одна за другой, и риск столкновения был слишком велик. Лучше смириться с минутной паузой, чем застрять на полчаса или вовсе не приехать. И все же каждая секунда ожидания казалась Эмблеру вечностью. Он вдавил в пол педаль газа и, не дождавшись зеленого, рванул вперед, через появившийся просвет, не обращая внимания на возмущенный вой сирен.

И почти сразу уперся в очередное препятствие — неповоротливый грузовичок, кативший со скоростью тридцать миль в час при ограничении в сорок пять. Эмблер нетерпеливо постучал по клаксону — ну же, черт бы тебя побрал, уступи! — но грузовичок упрямо не желал ни прижаться вправо, ни увеличить скорость. Стиснув зубы, Эмблер взял влево, выскочил на желтую разделительную полосу и обошел упрямца. Сворачивая на Орчард-стрит, он заметил, что рубашка уже промокла от пота. Пролетев по тихой улочке жилого квартала, как по скоростной трассе, Эмблер резко остановился напротив дома Лорел Холланд, где...

Черт, черт, черт!.. — уже стоял тот самый фургон с приоткрытой задней дверцей. Он услышал крики — ее крики — и глухой стук двери. Двое мужчин в черных рубашках, под которыми играли накачанные мускулы, выносили из дома носилки с бьющейся на них Лорел. Сейчас ее загрузят в фургон и увезут.

Нет! Только не это!

Их было всего двое, но один — Господи! — уже достал шприц, готовясь вколоть пленнице дозу какого-то наркотика. Больше всего Эмблера испугало выражение спокойной, профессиональной уверенности на лицах обоих мужчин.

Что будет дальше, догадаться было нетрудно. Его самого ждала та же судьба: вечное, пожизненное заключение в стерильно белой дыре психиатрической клиники. Теперь пришла очередь Лорел. Она слишком много знала, и они решили заткнуть ей рот. Благородней было бы убить, но они, по-видимому, руководствовались какими-то своими причинами. Ее похоронят заживо. На ней будут ставить эксперименты. Лишат рассудка. И оставят доживать, стерев все следы ее пребывания в мире живых.

Нет, он не допустит такого.

Один из мужчин, тот самый водитель с лицом головореза, уже бежал к Эмблеру.

Выждав секунду, Эмблер рванул рычаг передачи и одновременно выжал педаль газа. Мотор взревел, и «Понтиак», внезапно почувствовав обретенную силу, прыгнул вперед, к стоявшему примерно в сорока футах от него фургону. Мужчина с лицом киллера оказался слева — он замер и напрягся, словно приготовившись выдернуть врага из кабины. В последний момент Эмблер толкнул дверцу и услышал глухой удар. Одним меньше. Надавив на тормоз, он крутанул руль влево. Разворачиваясь в противоположном направлении, «Понтиак» врезался в фургон правым задним крылом.

Выбравшись из машины, Эмблер услышал крики — слава богу, значит, она еще дышит, значит, человек со шприцем еще не успел сделать свое дело — и метнулся туда, где привязанная к носилкам Лорел отбивалась от громилы в черной рубашке.

— Отойди от нее, сукин сын, или сдохнешь! — проревел Эмблер. — Стреляю без предупреждения. — Оружия у него не было, но его с успехом мог заменить уверенный тон. Приехавшие за Лорел люди были профессионалами, но не фанатиками — они работали за деньги. — Ну!

Оперативник подчинился и, подняв руки, начал медленно отступать от фургона. Оказавшись за дверцей, он сделал то, на что и рассчитывал Эмблер: нырнул в кабину и повернул ключ зажигания. Лежащий в стороне товарищ его не интересовал — в первую очередь надо спасаться самому. Мощный фургон сорвался с места и, отбросив «Понтиак», устремился через лужайку к спасительной дороге.

Одни бежали, но другие не заставят себя ждать.

— Лорел! — Эмблер торопливо, но не суетясь, развязал ремни. — Ты как?

— Они убрались? — дрожащим от страха голосом спросила она.

— Да, но нам задерживаться здесь нельзя.

Она приникла к нему, обхватила руками.

— Я знала, что ты за мной вернешься. — Ее горячее дыхание касалось его шеи. — Я знала, что ты за мной вернешься. Ты...

— Нам нужно как можно скорее уезжать отсюда, — перебил ее он. — У тебя есть надежное место, где можно пожить несколько дней?

— Да, мой брат живет в Ричмонде.

— Нет. Они обязательно проверят родственников и выйдут на твоего брата через пару часов. Нужен кто-то еще, кто-то, о ком нет упоминания в твоем досье.

Лорел ненадолго задумалась.

— Есть одна женщина, она мне почти как тетя... лучшая подруга моей матери... я росла у нее на глазах.

Сейчас она живет в Западной Вирджинии, возле Кларксберга.

— Подойдет.

— Пожалуйста... — начала Лорел и осеклась. В ее глазах Эмблер прочел страх и отчаяние — она не хотела оставаться одна.

— Я сам отвезу тебя туда.

* * *

Дорога до Кларксберга заняла несколько часов. Ехали не на «Понтиаке», а на менее заметном стареньком «Меркюри» Лорел, и Эмблер постоянно посматривал в зеркало заднего вида. К счастью, их никто не преследовал; не было и признаков наблюдения. Лорел сначала плакала, потом погрузилась в молчание — происходящее было вне сферы ее жизненного опыта, и она переживала самые разные, возможно, противоречивые эмоции. Эмблер же мысленно клял себя за неосмотрительность. В момент слабости женщина помогла ему, подвергнув себя огромному риску, и вот теперь оказалась в ситуации, когда под вопросом все ее будущее. Сейчас она видела в нем своего спасителя, опору и гарантию безопасности, хотя на деле именно он стал виновником ее бед. Впрочем, убеждать ее в этом было бесполезно. Правда логики зачастую лишена эмоциональной правды.

В момент расставания — Эмблер, оставив «Меркюри» на стоянке, вызвал такси — Лорел вдруг побледнела и вздрогнула, как будто с раны сорвали предохраняющую повязку. Сам он чувствовал примерно то же самое.

— Это я во всем виноват, — прошептал он. — Только я.

— Нет, — твердо, даже со злостью, ответила Лорел. — Не ты. Виноваты они. Те, кто... — Она не договорила и прикусила губу, сдерживая слезы.

— Ты справишься?

Лорел кивнула.

— Обо мне не беспокойся. Доберись до этих мерзавцев, — проговорила она сквозь стиснутые зубы и, повернувшись, зашагала к скромному домику «тети Джил», над крылечком которого уже мерцал желтый свет фонаря. Там ее ждал другой мир — мир покоя и безопасности. Мир, в котором для Эмблера не было места.

Он не мог больше рисковать ее жизнью. Где-то во мраке лабиринта затаилось чудовище. И чтобы спастись, Тезей должен убить Минотавра.

В ту ночь — Эмблер остановился в недорогом мотеле возле Моргантауна — сон долго не шел к нему. Воспоминания возвращались медленно, постепенно, как просачивающаяся из подвала сырость. Мелькало, словно отражаясь в десятках осколков разбитого зеркала, лицо отца: приятное, даже симпатичное и не столь приятное при ближайшем рассмотрении, с прерывистыми синими прожилками лопнувших от долгого пьянства капилляров и загрубевшей, потерявшей здоровый блеск кожей. Лакричный аромат «сенсена»... он постоянно жевал конфетки, чтобы отбить запах алкоголя. Характерное выражение оскорбленного смирения на лице матери — понадобилось немало времени, чтобы различить скрытую под ним, как басовую ноту органа, незатухающую злость. На этом лице всегда лежал слой пудры, под которым она прятала синяки.

Это случилось незадолго до его седьмого дня рождения.

— Почему папа уходит? — спросил Хэл. Они с матерью сидели в темной комнате рядом с кухней, которую называли «общей», хотя и никогда не собирались там всей семьей. Мать вязала шарф, хотя, наверное, знала, что носить его уже никто не будет, и на коленях у нее лежал кроваво-красный клубок шерстяных ниток.

— Что ты такое говоришь? — В ее голосе ему послышались боль и растерянность.

— Разве папа не уходит?

— Это он сам тебе так сказал? Сказал, что уходит?

— Нет. Он ничего не говорил.

— Тогда я просто не понимаю... Что с тобой? С чего это ты взял? — Она начала злиться.

— Извини, мама, — быстро сказал мальчик.

— Что ты такое удумал? Зачем так говорить?

Разве это не ясно? Разве ты не видишь?

— Извини, — повторил он.

Но извинения оказалось недостаточно. Через неделю отец действительно ушел из дому. Из шкафа исчезла его одежда, из ящиков пропали мелочи — заколки для галстука, бронзовая зажигалка, сигары, из гаража — «Шевроле».

Мать, ездившая в торговый центр за подарком ко дню рождения, заехала за Хэлом в школу, и когда они вернулись домой и поняли, что случилось, она разрыдалась.

Сдерживая слезы, мальчик все же попытался утешить ее, и она вдруг вздрогнула от его прикосновения и отпрянула. Ее взгляд остался с ним навсегда. Мать вспомнила, что говорил сын несколькими днями ранее, и лицо ее перекосилось от ужаса.

Потом, уже на его день рождения, она пыталась прикрыться маской веселья, но прежние отношения между ними сломались навсегда. Его взгляд как будто нервировал ее, и она старалась не смотреть на сына. Для Хэла тот случай стал первым в череде подобных. И все они подталкивали его к очевидному выводу: лучше быть одному, чем остаться в одиночестве.

Семилетний мальчик превратился вдруг в тридцатисемилетнего мужчину, и теперь проницательный взгляд был обращен уже на самого Хэла. Так смотрел на него тайванец, и было это совсем в другом месте.

Вы узнали или увидели что-то такое, что не должны были узнать.

Эмблер снова перенесся в Чжаньхуа, в плотную толпу сторонников молодого политика. Он ждал, пока кандидат окажется в нужном месте, ближе к краю платформы. Ждал, чтобы подать сигнал привести в действие взрывное устройство.

Сосредоточенность на технических деталях, строгое соблюдение протокола, максимальная отстраненность от самого кровавого акта — наверное, именно это давало им силы делать то, что они делали.

Ван Чан Люн оказался меньше, чем ожидалось, невысокого роста и почти хрупкого телосложения. Однако толпа воспринимала его, руководствуясь совсем другими мерками, и Таркин, едва кандидат заговорил, проникся общим чувством.

— Друзья мои, — начал Ван Чан Люн. Пристегнутый к лацкану пиджака беспроводной микрофон позволял ему свободно ходить по платформе и не читать с листка. — Я могу называть вас друзьями? Думаю, что да. И еще я надеюсь, что и вы можете называть меня другом. Слишком долго правители нашей страны, Китайской Республики, не были нашими настоящими друзьями. Наверное, они были друзьями иностранного капитала. Друзьями богатых семейств. Друзьями других правителей. Друзьями Международного валютного фонда. Но далеко не всегда вашими друзьями.

Он помолчал, пережидая вспыхнувшие в толпе аплодисменты.

— Все знают старую китайскую притчу о трех скромниках. Они проходят мимо пивной, и один говорит: «Если я выпью хоть один стакан вина, лицо мое сразу покраснеет, и я лишусь чувств». Второй говорит: «Это ерунда. Стоит мне лишь понюхать вина, как я краснею, шатаюсь и падаю». И третий говорит: «Что касается меня, то, как только я вижу кого-то, кто нюхал вино...» — Собравшиеся на площади отреагировали на знакомый анекдот одобрительными смешками. — В эпоху глобализации некоторые страны более чувствительны и уязвимы, чем другие. Тайвань — это третий скромник. Когда начинается бегство капитала, когда американский доллар падает или поднимается, когда мировая экономика демонстрирует нестабильность, наши экономическая и политическая системы краснеют и начинают шататься. — Он сделал паузу и шагнул к подиуму.

Таркин — сейчас он был Таркином — напряженно, как загипнотизированный, наблюдал за молодым политиком. В этом человеке, стоявшем всего лишь в двадцати ярдах от него, не было ничего такого, что соответствовало бы фактам, приведенным в собранном на него досье. Конечно, Таркин полагался только на интуицию, но для него интуиция всегда имела силу истины. В досье описывался человек хитрый, лживый и расчетливый, склонный к мстительности и подверженный приступам гнева, пораженный цинизмом и завистью. Человек, чьи публичные выступления превращались в отвратительные спектакли. Ничего подобного Таркин не обнаружил: ни следа цинизма или искусственности, ни намека на неискренность или сознательный обман. Человек на подиуме получал удовольствие от своего красноречия, но он также верил в то, что говорил.

Вы узнали или увидели что-то такое, что не должны были узнать.

— Тайвань называют маленьким тигром, — продолжал Ван Чан Люн. — Меня беспокоит не то, что мы маленькие. Меня беспокоит то, что тигры — вид, находящийся под угрозой истребления. — Он снова помолчал. — Самодостаточность — прекрасный идеал. Но реалистичный ли? Нам нужны идеалы, но нужен и реализм. Кто-то скажет, что надо выбирать либо одно, либо другое. Но эти же самые люди уверяют, что вкушать плоды демократии вы можете лишь до тех пор, пока позволяете им указывать вам, что делать. Знаете, кого они мне напоминают? Того древнего умельца, который продавал в деревне копья и щиты и при этом утверждал, что его копье не знает преград, а его щит убережет от любого оружия.

Толпа откликнулась смехом и аплодисментами.

— Народ Тайваня — весь китайский народ — ожидает прекрасное будущее. Но только если мы выберем это будущее. Если сами его создадим. Так давайте выбирать, руководствуясь разумом. Большой Китай меняется. Неужели же мы останемся на месте? — Он уже стоял в футе или двух от темного деревянного подиума. В шаге от смерти. Таркин почувствовал, как застучало сердце. Каждый нерв его тела говорил, что операцию нужно отменить. Что где-то произошла ошибка. Что они выбрали неверную цель. Ван Чан Люн не был их врагом.

Держа руки перед собой под прямым углом, политик свел кулаки.

— Видите? Простое противостояние ведет к неподвижности. К параличу. Такими ли должны быть отношения с нашими братьями и сестрами за проливом? — Он переплел пальцы, иллюстрируя свое представление о совместимости суверенитета с региональной интеграцией. — В сотрудничестве, в совместности обретем мы силы. Через интеграцию восстановим единство.

В мини-микрофоне, спрятанном в ухе Таркина, щелкнуло.

— Тебе видно лучше, но, по-моему, цель на позиции, а? Жду твоего сигнала.

Таркин не ответил. Он знал, что момент наступил, что пора активировать детонатор, но инстинкт был против, инстинкт сопротивлялся, не позволял отдать приказ. Стоя в многотысячной толпе одетых в белые рубашки с неизменными белыми футболками под ними тайваньцев, он пытался обнаружить хотя бы малейший признак того, что досье не лжет, и не находил ничего. Ничего.

В ухе снова затрещало, как будто там сидел кузнечик.

— Таркин, ты не уснул? Очнись. Я собираюсь...

— Нет, — прошептал он в микрофон, спрятанный в лацкане пиджака. — Нет.

Но взрывотехник уже был по горло сыт затянувшимся ожиданием. В его голосе Таркин различил нотки цинизма, свойственного едва ли каждому, кто задержался на оперативной работе чуть больше положенного.

— Раз, два, три — беги, кролик, беги.

Взрыв прозвучал тише, чем можно было ожидать. Как будто лопнул надутый бумажный пакет. Изнутри деревянный подиум был укреплен стальными пластинами, чтобы свести к минимуму поражающий эффект и одновременно направить всю силу взрывной волны на человека, стоящего за подиумом.

Дальнейшее развернулось перед Таркином, как сцена из фильма, снятая в замедленном режиме. Ван Чан Люн, надежда миллионов тайваньцев — ждущих реформ горожан и простых крестьян, студентов и лавочников, — на мгновение замер, затем упал на помост с разорванным животом, из которого уже выползали внутренности. Обожженные, почерневшие остатки подиума лежали слева от него, и над ними поднималась струйка дыма.

Несколько секунд распростертое тело оставалось неподвижным. А потом Таркин увидел, как тайванец приподнял голову и посмотрел на застывшую в ужасе толпу. Произошедшее затем поразило и изменило Таркина: взгляд умирающего сместился и остановился на нем.

День был жаркий и влажный, и Таркин вдруг почувствовал, как пробило его холодным потом. В этот же миг он понял, что эпизод останется с ним навсегда, что глаза Ван Чан Люна будут преследовать его вечно.

Он прибыл на Тайвань, чтобы убить человека, и человек этот, как и было предусмотрено планом операции, был убит. Человек, который, сверхъестественным образом дотянувшись до него взглядом, разделил с ним свои последние, предсмертные мгновения жизни.

Даже сейчас лицо его не выражало ни ненависти, ни злобы. Только растерянность и печаль. Это было лицо мудрого идеалиста, сознающего, что умирает, но не понимающего почему.

И Таркин тоже не знал: почему?

Толпа очнулась, всколыхнулась, загудела, заволновалась, и среди всего этого невообразимого шума он разобрал голос птицы. Таркин оторвал взгляд от жуткой картины и увидел перед собой пальму с громко щебечущей иволгой.

Он шевельнулся, вдохнул застоявшийся воздух давно не проветривавшейся комнаты и вспомнил, что находится в мотеле. Открыл глаза. Трели не смолкали.

Звонил телефон. Тот самый, который он забрал у убитого возле озера оперативника.

Таркин нажат кнопку включения и поднес трубку к уху.

— Таркин, — приветствовал его добродушный мужской голос.

— Кто это? — настороженно спросил он.

— Я контролер Осириса.

— Не самая убедительная рекомендация.

— Да уж, знаю. Мы очень озабочены случившимся. Такое нарушение режима секретности.

— Нарушение режима — это когда кто-то вскрывает вашу почту. Когда же убивают оперативника, это кое-что посерьезнее.

— Чертовски верно. У нас уже есть кое-какие соображения по поводу случившегося. Поэтому вы нам и нужны. И немедленно.

— Я понятия не имею, кто вы, черт возьми, такой. Утверждаете, что Осирис работал на вас. А насколько я могу судить, на вас работает тот, кто его застрелил.

— Таркин, послушайте меня. Осирис был нашим ценнейшим агентом. Мы все скорбим по нему. Для меня лично его смерть огромная утрата.

— И вы хотите, чтобы я поверил вам на слово.

— Да, хочу. Мне известно о ваших способностях.

Эмблер молчал. Незнакомец — так же, как Аркадий и Осирис, — знал о его способности распознавать обман. Искренность, напомнил он себе, еще не гарантия правды. Тот, кто вышел на контакт, сам может быть жертвой обмана. С другой стороны, у него не было иного выбора, как только принять предложенную игру. Чем больше он узнает об организации, тем больше шансов докопаться до правды, понять, что случилось с ним самим и кто он такой на самом деле.

Одно лишь гвоздем сидело в мозгу. За время карьеры Эмблеру приходилось принимать участие в так называемых пошаговых операциях: одна информация вела к другой, степень важности каждой последующей детали была выше, чем предыдущей, и весь расчет состоял в том, чтобы привлечь и заманить противника в ловушку. Успех операции зависел в первую очередь от того, насколько достоверной представлялась передаваемая по цепочке информация; чем опытнее противник, тем убедительнее она должна выглядеть. Главная сложность заключалась в умении преодолеть барьер осторожности; искусный и искушенный игрок нередко пользовался услугами посредников, выходивших на контакт с заранее подготовленными и требующими незамедлительного ответа вопросами. Не все ответы обязательно должны были быть правильными — это могло вызвать подозрение, — но они должны были соответствовать определенной схеме. Один неверный шаг, и дверь захлопывалась.

Случалось и так, что враг запускал обратную программу, роли менялись, и уже хвост начинал управлять собакой, а охотник становился добычей.

Сейчас определить тип игры было невозможно, а такая игра, как он знал на собственном опыте, самая опасная из всех. Но если отказаться, что останется?

— Хорошо, я слушаю, — сказал Эмблер.

— Встретимся завтра в Монреале. Воспользуйтесь любыми документами. Те, что вам дал Осирис, должны сработать. Но выбор за вами. — Дав подробные инструкции, незнакомец предупредил, что вылететь нужно уже утром.

Не успел Эмблер закончить разговор, как позвонила Лорел. Она успела заметно успокоиться, но все же в голосе проскакивали нотки тревоги — за него. Он быстро объяснил, что должен отправиться на встречу и что с ним связался контролер Осириса.

— Не хочу, чтобы ты уезжал.

— Ты боишься за меня. Я тоже боюсь. Но еще страшнее никуда не ехать. — Он помолчал. — Я как рыбак на лодке. Закинул удочку и видит — леска натянулась. Но что там? Парусник или большая белая акула? Он не знает, но и отпускать не решается.

Лорел долго не отвечала, потом вздохнула.

— А ты не боишься, что лодка перевернется?

— Боюсь. Но все равно не отпущу.

* * *

Дискавери-Бэй, Новые Территории

Главным достоинством роскошной двенадцатикомнатной виллы, построенной в точном соответствии со стилем двадцатых годов прошлого столетия, была не прекрасная, обтянутая дамассе французская мебель позолоченного дерева и не обитые шелком стены, а цветочная терраса с видом на тихие воды залива Дискавери-Бэй. Розоватые лучи вечернего солнца скользили по уходящей к горизонту переливающейся глади. В конце террасы за накрытым белой льняной скатертью столом, уставленным дюжиной редких, умело приготовленных блюд, сидели двое мужчин. Ароматы кушаний смешивались с ленивым бризом. Один из обедающих, седовласый американец с высоким лбом, с наслаждением вдохнул, закрыл глаза и подумал, что в прежние времена такой пир был доступен лишь очень немногим за пределами китайского императорского двора.

Эштон Палмер только что отведал восхитительное кушанье из птенцов горного бульбуля; неразвитые косточки крошечной певчей птички, напоминающие косточки сардины, приятно дополняли вкус своей нежной текстурой. Как и в случае с блюдом из садовой овсянки, деликатесом, доведенным до совершенства Эскоффьером — французские гурманы знают, что отправлять ее в рот надо сразу целиком, держа за клюв, — бульбуля съедают зараз, пережевывая тонкие косточки, наслаждаясь им так же, как молодым крабом. На мандаринском блюдо называлось чао ньяо ге, буквально — обжаренная в масле певчая птица.

— Великолепно, согласитесь, — прокомментировал Палмер, обращаясь к своему единственному собеседнику, немолодому китайцу с широким обветренным лицом и жесткими, буравящими глазами.

Китаец, отставной генерал Народно-освободительной армии, сдержанно улыбнулся и согласно кивнул.

— Великолепно. Но другого от вас нельзя и ожидать.

— Спасибо, вы слишком добры, — отозвался Палмер, отмечая безразличные лица прислуги. Дело в том, что разговаривали мужчины не на мандаринском и не на кантонском, а на редком диалекте хакка, сохранившемся разве что в родных краях генерала Лама. — Вы, как и я, умеете ценить мелочи. Насколько мне известно, в последний раз это блюдо, чао ньяо ге, подавалось в последние десятилетия династии Цин. Боюсь, ваши друзья в Ваншулу или Императорском Городе сочли бы его декадентским.

— Они предпочитают бургеры, — хмыкнул генерал Лам. — И пепси-колу в серебряных кубках.

— Как вульгарно. — Американец покачал головой. — Но что есть, то есть.

— Впрочем, я в Императорском Городе бываю теперь нечасто, — добавил генерал.

— Если Лю Ань добьется своего, военные будут отправлены в провинции. Он считает армию своим врагом, так оно и получилось. Но, как показывает китайская история, в ссылке перед человеком открываются новые возможности.

— Как было в вашем случае, — заметил генерал.

Палмер улыбнулся, однако возражать не стал. Траектория его карьеры пролегла не так, как ему представлялось вначале, но просчет допустил он сам. В те не столь уж далекие годы, когда он был еще молодым доктором философии и состоял в штате отдела политического планирования Государственного департамента, многие называли его новым Генри Киссинджером и самым многообещающим политиком-интеллектуалом своего поколения. Но, как выяснилось, карьере в «Туманном Дне»[784] помешал один существенный недостаток: приверженность, как он полагал, истине. С поразительной для многих быстротой осыпаемый похвалами вундеркинд превратился в «несносного ребенка». Посредственность всегда спешит избавиться от того, кто угрожает ее комфортному пребыванию у власти. В некоторых отношениях, размышлял Палмер, ссылка была лучшим, что случилось в его жизни. История «взлета и падения», подробно изложенная на страницах «Нью рипаблик», завершалась идиллической картиной: изгнанный из коридоров власти, он «удалился» возделывать академическую ниву. На самом же деле то было стратегическое отступление, предпринятое для перегруппировки сил. Его сторонники — противники презрительно окрестили их «пальмеритами» — постепенно заняли ключевые посты в Министерстве обороны и Государственном департаменте, включая дипломатическую службу, а также вошли в базирующиеся в Вашингтоне научно-исследовательские центры. Он учил их осторожности и предусмотрительности, и уроки не прошли даром. Теперь его протеже занимали едва ли не все определяющие в политическом отношении позиции. Годы шли. Новоявленный гуру держался в стороне и терпеливо дожидался своего часа.

Теперь срок шел на дни.

— Что касается Императорского Города, — заметил Палмер, — то я рад, что наши взгляды на дальнейшие перспективы практически совпадают.

Генерал дотронулся до одной, потом до другой щеки, сопроводив жест китайской идиомой.

— Правый глаз, левый глаз. — В переводе это означало, что на мир они смотрят так же одинаково, как оба глаза одного человека.

— Правый глаз, левый глаз, — эхом отозвался Палмер. — Конечно, видеть — это одно. А вот действовать — уже другое.

— Совершенно верно.

— Вы не передумали? — быстро спросил Палмер.

— Ветер не сдвинет гору, — глубокомысленно ответил китаец.

— Рад слышать. То, что ждет нас впереди, станет истинным испытанием решимости каждого. Ветры придут. И даже бури.

— Что должно делать, то нужно сделать.

— Иногда для обеспечения прочной стабильности необходимо великое потрясение.

— Именно так. — Генерал поднес к губам поджаренную и обильно приправленную специями птичку. Глаза его сузились, оценивая совершенство кулинарного изыска.

— Чтобы подогреть котел с рисом, надо свалить дерево, — поделился мудростью Палмер.

Такое близкое знакомство профессора с фольклором его родной провинции уже не удивляло генерала Лама.

— Только вот свалить надо не совсем обычное дерево.

— Но и котел с рисом не совсем обычный. Ваши люди знают свои роли. Они должны знать, когда выступать, и не колебаться в нужный час.

— Несомненно, — все еще любуясь птичкой, ответил китаец.

Но седоволосый профессор еще не закончил.

— Осталось шесть дней, — напомнил он. — Все должно быть исполнено как по нотам.

— Сбоев не будет. — На скулах генерала проступили желваки. — В конце концов на карту поставлена сама история.

— А история, как мы с вами согласились, слишком важная штука, чтобы оставлять что-то на волю случая.

Генерал кивнул и снова поднял палец.

— Правый глаз, левый глаз, — тихо сказал он.