Лэнгли, Вирджиния

Даже отдав службе три десятка лет, Клейтон Кастон не пропускал мимо внимания некоторые детали комплекса Центрального разведывательного управления, такие, например, как скульптуру под названием Криптос, представляющую собой S-образный перфорированный буквами медный экран, плод сотрудничества одного скульптора и некоего шифровальщика Управления. Или барельеф Аллена Даллеса на северной стене с вырезанными под ним словами: «Его памятник вокруг нас». Не все, однако, добавления более позднего времени были столь же приятны. К старому или, как его называли, «оригинальному», комплексу добавился завершенный в 1991-м новый, состоящий из нескольких шестиэтажных офисных зданий. Чтобы попасть в вестибюль нового комплекса, нужно было пройти через четвертый этаж, что само по себе нарушало естественный порядок вещей и, на его взгляд, не служило доброй рекомендацией.

Кабинет Кастона находился, само собой, в старом здании, но вовсе не в той его части, которая могла похвастать яркими, эффектными окнами. Спрятанный где-то в глубине офис, более напоминающий хозяйственное помещение для хранения копировальных аппаратов и прочей канцелярской чепухи, вообще не имел окон. Прекрасное место для того, кто не желает, чтобы его беспокоили, но, к сожалению, такое преимущество понятно не каждому. Даже ветераны Управления склонялись к тому, чтобы считать Кастона жертвой внутренней ссылки. Они смотрели на него и видели посредственность, невзрачного бюрократа лет пятидесяти с небольшим, так ничего и не достигшего приспособленца, перекладывающего с места на место бумаги и считающего дни до выхода на пенсию.

Каждый, кто увидел бы его сидящим этим утром за письменным столом, перед разложенными, словно фамильное серебро, ручками и карандашами, только укрепился бы в этом мнении. Часы показывали 8.54; до начала рабочего дня оставалось — по крайней мере так считал Кастон — шесть минут. Он достал «Файнэншл таймс» и раскрыл ее на странице с кроссвордом. Пять минут. Время еще есть. Первое по горизонтали: Неразлучный приятель фунта. Стерлинг. Первое по вертикали: То, что остается от забора, если его уменьшить. Преграда. Карандаш летал над клетками, изредка замирая не более чем на пару секунд, буквы заполняли пустые квадратики.

Закончил. Часы показывали 8.59. За дверью послышались торопливые шаги: ассистент прибыл-таки вовремя. Наверное, запыхался, пробежав по коридору. Не так давно у них состоялся разговор как раз на тему пунктуальности. Эдриан Чой открыл было рот, словно вознамерившись принести извинение, но в последнее мгновение бросил взгляд на часы и, не сказав ни слова, тихонько занял свое рабочее место. Чуть раскосые глаза еще туманила дымка дремоты, а густые черные волосы поблескивали после душа. Эдриан Чой перешагнул отметку в двадцать один год, и под нижней губой у него красовалась золотая шляпка сережки.

Ровно в 9.00 Кастон отправил «Файнэншл таймс» в мусорную корзину и открыл электронную почту. Несколько не вызвавших интереса уведомлений: новые предложения по программе «Уэллнесс», изменение в условиях страхования стоматологических услуг, интернетовский адрес консультационной службы. Сообщение из офиса отделения Внутренней налоговой службы в Сент-Луисе, начальник которой, заинтригованный запросом из ЦРУ, сообщал некоторые подробности деятельности профильных организаций, образованных в последние семь лет одной промышленной фирмой. Еще одно сообщение из небольшой компании, зарегистрированной в списке Торонтской фондовой биржи, содержало затребованные Кастоном сведения о финансовой деятельности членов совета правления. Инспектор, по-видимому, удивленный тем, что ЦРУ интересует точное время совершения каждой сделки, тем не менее дал полную и исчерпывающую информацию по каждому пункту.

Кастон понимал, что большинству его коллег такая работа представляется унылой, однообразной и смертельно скучной. Бывшие оперативники, как и те, кто еще не потерял надежды стать в ряды оных, относились к нему с мягкой снисходительностью. «Хочешь много знать — будь готов землю топтать» — таков был их девиз. Кастон, разумеется, предпочитал беречь ноги и никогда не разделял точку зрения тех, кто придерживался вышеупомянутой догмы. Нередко нужные сведения можно было найти в бумагах, причем для этого вовсе даже не требовалось вставать из-за стола.

Впрочем, лишь очень немногие из числа его коллег действительно знали, кто такой Кастон и чем он занимается. Уж не из тех ли парней, что проверяют командировочные расходы, выискивая несоответствия в отчетах и счетах? Или в его функции входит контроль над расходованием бумаги и тонер-картриджей? В общем, престижность его работы оценивалась чуть выше, чем тюремного надзирателя. Однако некоторые из знавших Кастона лучше обращались к нему с нескрываемым почтением, едва ли не граничащим с благоговением. Все они принадлежали к близкому кругу директора ЦРУ или верхушке контрразведывательного отдела. Они-то знали, как именно удалось выйти на след Олдрича Эймса в 1994-м. Знали, как едва заметное, но повторяющееся расхождение между заявленными доходами и расходами стало той ниточкой, которая привела к разоблачению Гордона Блейна и помогла распутать тугой клубок зловещих интриг. Знали они и о десятках других побед, некоторые из них могли сравниться по значимости с упомянутыми выше, но так и не стали достоянием широкой публики.

Благодаря уникальному сочетанию умений, знаний и не поддающихся определению качеств Кастон добивался успеха там, где порой терпел поражение целый отдел. Не выходя из-за стола, он пробирался по запутанным лабиринтам человеческой продажности. Как ни странно, мир эмоций, чувств, страстей не представлял для него никакого интереса; все происходящее он воспринимал с точки зрения бухгалтера, имеющего дела со столбцами цифр. Заказанный, но не использованный билет; квитанция об отправке груза по маршруту, отклоняющемуся от обозначенного в отчете; оплата звонка по неуказанному сотовому телефону — таких мелких упущений, о которых хитрец даже и не задумывается, могут быть сотни, а достаточно бывает и одного. Впрочем, те, кому скучно заниматься сопоставлениями и сравнениями — или, если уж на то пошло, проверять, действительно ли первое по горизонтали согласуется со вторым по вертикали, — никогда таких просчетов, собственных или чужих, и не заметят.

Эдриан, волосы которого уже начали подсыхать, подошел к столу шефа с пачкой меморандумов, докладных записок, директив и тому подобного бумажного хлама и принялся объяснять, что и как он рассортировал и что в итоге оставил, а что, по его мнению, следует отправить в корзину. Глядя на ассистента, Кастон отметил и татуировку на предплечье, и сережку на языке — во времена, когда он пришел в ЦРУ, ничего подобного нельзя было и представить. Что ж, времена меняются, а вместе с ними приходится меняться и Управлению.

— Не забудьте отослать для обработки ежеквартальный отчет по форме 166, — напомнил Кастон.

— Супер, — ответил Эдриан. Молодой человек часто употреблял это слово, ассоциировавшееся в сознании Кастона с серединой века, но, очевидно, получившее новую жизнь. В данном случае оно могло означать что-то вроде «Я слышал, что вы сказали, и принял к сведению». Возможно, оно означало нечто меньшее, но определенно не большее.

— Относительно утренних входящих... Что-нибудь незаурядное? Нестандартное?

— Голосовое сообщение от заместителя начальника разведки, Калеба Норриса? — В голосе Эдриана послышалась вопросительная интонация, которой современная молодежь нередко прикрывала утверждения.

— Вы меня спрашиваете?

— Извините. Нет, конечно, не спрашиваю, а сообщаю. У меня такое чувство, что оно вроде как срочное.

Кастон откинулся на спинку стула.

— Вы это чувствуете?

— Да, сэр.

Кастон посмотрел на ассистента так, как энтомолог мог бы смотреть на редкое насекомое.

— И вы... собираетесь поделиться со мной своими чувствами. Интересно. Скажите, я ваш брат, родитель, родственник? Мы с вами приятели? Или, может, я ваша супруга или подружка?

— Мне показалось...

— Нет? Просто проверяю. В таком случае — и давайте договоримся на будущее, — пожалуйста, не рассказывайте мне о том, что вы чувствуете. Мне важно только то, что вы думаете. Что знаете. Что предполагаете. А вот то неясное, неопределенное, что называется чувствами, оставьте себе. — Кастон помолчал. — Извините. Я не задел ваши чувства?

— Сэр, я...

— Не отвечайте, Эдриан. Это был риторический вопрос.

— Спасибо за науку, сэр. — Легкая улыбка скользнула по губам молодого человека, но так и не задержалась. — К сведению принял.

— Но вы говорили что-то. О нестандартных входящих сообщениях.

— Да, из офиса заместителя директора. Под желтым кодом.

— Вы здесь не первый день, Эдриан, и должны знать, что желтого кода в ЦРУ нет.

— Извините, не желтый. Канареечный.

— Который означает... что?

— Который означает... — Ассистент на секунду задумался. — Внутренний инцидент, предполагающий нарушение режима безопасности. Следовательно, к ЦРУ отношения не имеет. Проблемой должны заниматься другие правительственные агентства. Следующий пункт назначения — мусорная корзина.

Кастон коротко кивнул и принял ярко-желтый конверт. Цвет оскорблял его чувство вкуса — яркий, кричащий, как какая-нибудь тропическая птица... канарейка. Он сам сломал печать, надел очки для чтения и быстро пробежал взглядом по отчету. Под нарушением режима безопасности в данном случае подразумевался побег заключенного. Пациент № 5312, обитатель особо секретного медицинского учреждения.

Странно, подумал Кастон. Почему не указано имя пациента? Он перечитал отчет, чтобы посмотреть, где именно это случилось.

Психиатрическая клиника Пэрриш-Айленда.

Он положил отчет на стол.

Звоночек. Тревожный звоночек.

* * *

Эмблер пробился через полосу дремлющей прибрежной растительности — несколько ярдов лебеды, восковницы и еще какой-то травы с острыми, как полоски бумаги, стеблями, колючками и листьями, цепляющими и даже рвущими его промокшую одежду, — потом миновал безжизненную рощу карликовых деревьев. Поежился от порыва сырого, холодного ветра. В туфли набился песок, но Эмблер старался не обращать внимания на такие мелочи. Учитывая близость двух военных баз — военно-воздушной на севере и военно-морской на юге, — вертолеты могли появиться в любую минуту. Примерно в полумиле находится автострада № 64. Отдыхать некогда. Одинокий человек на открытой местности сразу привлекает к себе внимание.

Эмблер прибавил шагу и вскоре услышал полузабытый шум проносящихся машин. Дойдя до обочины, он отряхнул прилипшие к брюкам листья и песок, выставил руку с оттопыренным большим пальцем и изобразил улыбку. Мокрый, грязный, в странной форме... Рассчитывать оставалось только на улыбку.

Долго ждать не пришлось, и уже через минуту рядом с ним остановился грузовик с рекламой картофельных чипсов «Фрито-Лей». Водитель, курносый мужчина с бочкообразным животом, махнул рукой и открыл дверцу. Эмблер забрался в кабину.

На память пришли слова старого гимна: «Сюда нас вера привела».

Грузовик, легковушка, автобус — несколько пересадок, и вот он уже стоит на асфальте в пригороде столицы. Первым делом Эмблер поспешил избавиться от промокшей и выглядевшей неуместной формы. Зайдя в придорожный универмаг, он нашел отдел спортивной одежды, где и купил все, что надо, расплатившись кстати оказавшейся в карманах мелочью и переодевшись за кустиками самшита возле служебного входа. Времени рассматривать себя в зеркало не было, но Эмблер знал, что брюки цвета хаки, фланелевая рубашка и ветровка на «молнии» и есть то самое, во что облачаются тысячи американцев после рабочего дня в офисе.

Пятиминутное ожидание на автобусной остановке — Рип ван Винкль возвращается домой. Глядя в окно на меняющийся пейзаж, Эмблер поймал себя на том, что как-то незаметно превратился из действующего лица в зрителя. Так бывает всегда: на каком-то этапе выработанные организмом гормоны стресса расщепляются, и тогда возбуждение или страх уступают место оцепенению, ступору. Именно это и случилось сейчас с ним. Мысли разбежались. В памяти снова зазвучали голоса из недавнего прошлого; перед глазами встали лица тех, кого он видел в последние месяцы.

* * *

Последним из наблюдавших его психиатров был высокий сухощавый мужчина лет пятидесяти с небольшим, в очках с черной оправой. Волосы на висках поседели, а длинная, по-мальчишески падающая на лоб русая прядь только подчеркивала, как далек он в действительности от беззаботной юности. Впрочем, глядя на него, Эмблер видел не только это.

Он видел человека, который, защитившись аккуратно пронумерованными папками и фломастерами (шариковые ручки, так же как и карандаши, считались потенциально опасным оружием), на самом деле ненавидит и презирает свою работу и место, где работает, потому что здесь, в закрытом правительственном учреждении, на первом плане не лечение, не исцеление пациента, а секретность. Почему он оказался в клинике Пэрриш-Айленда? Каким ветром занесло его на остров? Эмблер мог только строить гипотезы, вычерчивать возможные траектории карьеры: стипендия СПОР[782], учеба в колледже и на медицинском факультете, должность психиатра в военном госпитале. Но планы-то были другие, а? Восприимчивый к сотням самых разных выражений незаслуженно обойденной осмотрительности, оскорбленной гордости, неоцененного благоразумия, Эмблер видел человека, мечтавшего о другой жизни, может быть, о той, которую показывают в старых романах и фильмах: заставленный книгами офис в районе Верхнего Манхэттена, обитая мягкой кожей кушетка, уютное кресло, трубка, достойная клиентура — писатели, артисты, музыканты, — интересные случаи. И вместо всего этого — однообразная поденщина, ненавистная клиника, безымянные пациенты и сотрудники, которым нельзя доверять. Разочарованный в работе, он наверняка искал чего-то еще, что раскрасило бы унылое существование, вдохнуло свежую жизнь, помогло чувствовать себя особенным, не таким, как все, личностью, а не винтиком бездушной правительственной машины. Может быть, он путешествует по свету, проводя отпуск в экзотических экотурах по пустыням и дождевым лесам. Может быть, у него есть чудесный винный погребок. Может быть, он страстный баскетбольный болельщик или поклонник гольфа. Так или иначе, у него должно быть что-то. Когда душа выгорает, всегда остается что-то. Эмблер допускал, что может ошибаться в деталях, но не сомневался в верности базовой структуры чувства. Он знал людей.

Он видел их.

Психиатр невзлюбил его с первого взгляда, как будто на подсознательном уровне ощутил нечто тревожное или даже враждебное. Опыт должен был позволить ему понять и постичь пациента, вместе с чем приходило обычно чувство превосходства: превосходства учителя над учеником, врача над больным. Но в случае с Эмблером никакого преимущества психиатр не чувствовал.

— Позвольте напомнить, что цель этих сеансов исключительно оценочная. Моя работа заключается в том, чтобы наблюдать за процессом, отслеживать возможные проявления побочных эффектов принимаемых вами медикаментов. Так что давайте начнем с этого. Вы заметили что-то новое в своем состоянии?

— Мне было бы легче говорить о побочных эффектах, — медленно произнес Эмблер, — если бы я знал, в чем должен состоять главный эффект.

— Назначение принимаемых вами лекарств заключается в том, чтобы контролировать ваши психиатрические симптомы. Параноидное мышление, диссоциативное расстройство, эгодистонические синдромы...

— Слова... Ничего не значащие слова... Бессмысленные звуки.

Психиатр отпечатал что-то на ноутбуке. Бледно-серые глаза его за стеклами очков оставались холодными.

— Вашей проблемой диссоциативного расстройства личности занимались несколько групп специалистов. Мы изучали вот это. — Доктор нажал кнопку на приборе дистанционного управления, и из скрытых динамиков зазвучал записанный на аудиопленку голос. Голос принадлежал Эмблеру, в этом не было никаких сомнений. И что же он говорил? «Я знаю, за этим стоите вы. Вы все. Они все. След человеческого змея на всем». Голос звенел от напряжения. «Трехсторонняя комиссия... Опус Деи... Рокфеллеры...»

Так мог бы говорить какой-нибудь помешанный на теории заговора. Слушать собственный голос, записанный на одном из предыдущих сеансов, было невыносимо, почти физически больно.

— Остановите, — негромко попросил он, не имея возможности перекрыть фонтан эмоций. — Пожалуйста, остановите.

Психиатр нажал на кнопку.

— Вы все еще верите в эти... теории?

— Это параноидные фантазии, — с трудом, но достаточно отчетливо проговорил Эмблер. — Ответ на ваш вопрос — нет. Я просто... ничего не помню. Не помню, когда говорил такое. Это не я. То есть это не тот, кто я есть.

— Тогда вы кто-то другой. Вас двое. Или даже больше?

Эмблер беспомощно пожал плечами.

— В детстве я хотел стать пожарным. Сейчас я уже не хочу им становиться. Тот мальчик не есть я сегодняшний.

— Во время прошлого сеанса вы сказали, что в детстве хотели стать бейсболистом. Или я говорил с кем-то другим? — Психиатр снял очки. — Я задаю вопрос, который вам следует задать себе самому: кто вы?

— Проблема этого вопроса, — после долгой паузы сказал Эмблер, — в том, что вы считаете его многовариантным и хотите, чтобы я выбрал ответ из предлагаемого списка вариантов.

— Полагаете, проблема в этом? — Психиатр оторвался от экрана ноутбука, посмотрел на пациента и покачал головой. — Я бы сказал, проблема в другом: вы рассматриваете более одного варианта.

Он едва не проехал свою остановку, Кливленд-Парк, но все же успел выйти вовремя. Надел бейсболку и оглянулся — сначала отслеживая любые отступления от нормальности, а уже затем воспринимая саму нормальность.

Вернулся.

Хотелось прыгать и махать руками. Хотелось отыскать тех, кто лишил его свободы, и воздать по справедливости. Расплатиться за все. Думали, я никогда уже не выйду? Думали, я останусь там навсегда?

Жаль только, погода для такого знаменательного события выдалась не самая подходящая. По серому небу ползли угрюмые тучи, моросил противный мелкий дождь, и тротуар был черный и скользкий. Обычный день. Обычное место. Все, как всегда, ничего особенного, но после затянувшегося периода изоляции Эмблера ошеломила казавшаяся безумной суета.

Он прошел мимо бетонных столбов уличных фонарей, опоясанных металлическими лентами, которыми крепились фотокопии афиш и постеров. Поэтические чтения в кафе. Концерты еще недавно выступавших в подвалах и гаражах рок-групп. Новый вегетарианский ресторан. Комеди-клаб под несчастливым названием «Майлс оф смайлс». Шумное, нестройное, громкоголосое, требующее к себе внимания человечество выплеснуло свою творческую энергию на промокшие листки бумаги. Вот она, жизнь снаружи. Нет, поправил он себя, просто жизнь.

Эмблер оглянулся. Улица выглядела как обычно. Так, как и должна выглядеть улица в непогожий день. Опасность была, да. Но если ему удастся добраться до своей квартиры... Сейчас самое важное — возвратиться в привычное окружение, занять прежнее место в обыденной жизни, восстановить свое существование.

Посмеют ли они прийти за ним сюда? Сюда, в то едва ли не единственное место на земле, где люди действительно по-настоящему знали его. Несомненно, самое безопасное из всех. Но даже если они явятся, ему нечего бояться. Скорее наоборот, он даже жаждал такой встречи. Жаждал открытого столкновения, конфронтации. Нет, он не боялся тех, кто упрятал его в клинику — пусть теперь боятся они. Какие-то мерзавцы злоупотребили системой, попытавшись похоронить его заживо, спрятать среди заблудших душ, шпионов, загнанных депрессией в апатию или в безумие манией. Теперь, когда он выбрался на свободу, его врагам не оставалось ничего, как только удариться в бега или приготовиться к обороне. Они просто не могли бросить ему открытый вызов, напасть на него там, где любое столкновение неминуемо привлекло бы внимание местной полиции. Чем больше людей увидят, узнают, вспомнят его, тем больше опасность для врагов.

На углу Коннектикут-авеню и Ордуэй-стрит стоял газетный киоск, мимо которого Эмблер проходил каждое утро, когда был в городе. За прилавком стоял седой щербатый мужчина в красной вязаной шапочке.

— Регги, — окликнул его Эмблер. — Привет, старина. Как дела? Не запарился на работе?

— Привет, — равнодушно отозвался киоскер, не признавая в нем знакомого.

Эмблер подошел ближе.

— Давненько не виделись, а?

Регги взглянул на него, но в глазах его не блеснуло и искры узнавания.

На прилавке лежали утренние газеты. Взгляд остановился на стопке «Вашингтон пост». Эмблер увидел дату и почувствовал, как сжалось сердце. Третья неделя января — неудивительно, что так холодно.

Эмблер моргнул. Почти два года. Они отняли у него почти года. Два года забвения, отчаяния, потери самого себя.

Но сейчас не время для сожалений по поводу утраченного.

— Перестань, Регги! Неужели не узнаешь?

Сморщенная, только что выражавшая растерянность физиономия киоскера напряглась, глаза сузились.

— Проходи, брат. У меня ничего для тебя нет. Ни мелочи, ни бесплатного кофе.

— Хватит, Регги! Ты же меня знаешь.

— Уходи, приятель. Мне не нужны неприятности.

Не говоря ни слова, Эмблер повернулся и зашагал дальше по тротуару к большому многоквартирному дому в неоготическом стиле, в котором жил последние десять лет. Построенное в двадцатые годы минувшего столетия, из красного кирпича и украшенное светло-серыми колоннами и бетонными пилястрами, оно стояло чуть в глубине улицы. Жалюзи в окнах напоминали полуопущенные веки.

Баскертон-Тауэрс. Что-то вроде дома для человека, у которого никогда не было настоящего жилья. Человек, посвятивший себя карьере оперативника высшего уровня доступа, обречен жить под чужими именами. В Отделе консульских операций нет подразделения более секретного, чем ППС, Подразделение политической стабилизации, и члены его знают друг друга только по кодовым именам. Жизнь агента не располагает к тесным социальным узам: работа отнимает практически все время, связь, находясь за границей, поддерживать трудно, а то и просто невозможно, и никто не может сказать, закончится ли неделя выходными или очередной командировкой. Были у Эмблера настоящие друзья? Наверное, нет. А потому случайные, уличные знакомства, заведенные в те редкие периоды, когда он жил здесь, приобретали особое значение. Да и квартира в Баскертон-Тауэрс, как ни мало времени Эмблер проводил в ней, ассоциировалась с обычным человеческим существованием, с той нормальностью, к которой ему хотелось вернуться. Не святая святых, не «мой дом — моя крепость», не домик у озера, но все же доказательство его реальности, подлинности, аутентичности. Место, где можно бросить якорь.

К дому, почти к самому вестибюлю, вела подъездная дорожка. Оглядевшись по сторонам и не заметив никого, кто проявлял бы к нему повышенный интерес, Эмблер подошел к двери. Должен же кто-то узнать его — портье, менеджер, управляющий — и позволить подняться к себе.

Он посмотрел на табличку у входа — черные пластмассовые буквы на белом фоне, список жильцов в алфавитном порядке.

Странно, но никакого Эмблера в списке не значилось. Сразу после Элстона шел Энуэйр.

Неужели его квартиру уже сдали другому? Неприятность, конечно, но, пожалуй, не сюрприз.

— Я могу вам чем-то помочь, сэр? — Из теплого вестибюля появился один из швейцаров.

Грэг Денович. На решительно выдвинутом подбородке, как обычно, лежала тень не поддающейся бритве щетины.

— Грэг, — обрадовался Эмблер. Денович приехал в Америку из бывшей Югославии, и Грэг было, наверное, сокращением от Грегора. — Давно не виделись, верно?

Любопытное повторение ситуации с Регги — на лице швейцара появилось то выражение смущения и легкой растерянности, которое бывает у человека, когда к нему вот так, запросто и по-приятельски, обращается совершенный незнакомец.

Эмблер стянул с головы бейсболку и улыбнулся.

— Не спеши, Грэг. Присмотрись получше. Квартира ЗС, вспомнил?

— Я вас знаю? — спросил после паузы Денович, облекая в вежливую вопросительную форму утверждение. Отрицательное утверждение.

— Похоже, что нет, — тихо ответил Эмблер. И уже в следующий момент досада и недоумение сменились паникой.

За спиной у него заскрипели шины резко затормозившего на мокром асфальте автомобиля. Эмблер повернулся и увидел остановившуюся на противоположной стороне улицы машину. Дверцы открылись и захлопнулись. Из машины вышли трое мужчин в форме охранников. Один из них держал в руках карабин, двое других на ходу вытаскивали пистолеты. И все трое спешили к Баскертон-Тауэрс.

Фургон. Эмблер сразу все понял. Группа из так называемой «службы доставки», к услугам которой прибегали самые разные правительственные ведомства для выполнения щекотливых операций внутри страны. Когда речь шла о задержании агента-предателя или действующего на территории США иностранного оперативника, арест поручали произвести «службе доставки». Главным условием было то, что официальная система правосудия оставалась при этом в стороне. В этот холодный, промозглый январский день «посылкой», за которой примчались трое парней, был он, Харрисон Эмблер. Никто и не собирался вызывать местную полицию, никто не собирался ничего объяснять, никакой открытой конфронтации не планировалось — изъятие «объекта» должно было пройти быстро и незаметно.

Только теперь Эмблер понял, что совершил непростительную ошибку, когда явился сюда. Он позволил себе выдать желаемое за действительное. Больше таких просчетов быть не должно.

Думай.

А еще лучше — прочувствуй ситуацию.

Эмблер отдал оперативной работе два десятка лет и знал множество способов скрыться от преследователей. Однако при выборе средства в каждой конкретной ситуации он никогда не пользовался теми приемами, которые порой навязывают начинающим: «деревом альтернатив», логической решеткой и другими. Эмблер предпочитал не столько просчитывать ситуацию, сколько прочувствовать ее. Без импровизации агент неизбежно попадает в колею рутины, и тогда каждый его шаг становится для противника легко предсказуемым.

Он пробежал взглядом Коннектикут-авеню. Пути отхода были стандартно заблокированы с трех сторон: две группы перекрывали улицу справа и слева и одна заняла позицию перед Баскертон-Тауэрс еще до прибытия фургона. С двух сторон к зданию уже шли вооруженные люди в форме и в штатском. И что теперь? Можно попытаться прорваться в дом и найти запасной выход. Но такой шаг логичен, то есть предсказуем, а значит, необходимые меры уже приняты. Можно смешаться с толпой пешеходов и попробовать уйти в дальний конец улицы в расчете на неповоротливость агентов. Но и в этом случае шансы на успех слишком малы.

Хватит думать, приказал себе Эмблер. Единственный выход вырваться из ловушки — перехитрить противника.

Он внимательно посмотрел на шедшего впереди мужчину с карабином, лицо которого едва проступало из-за пелены дождя. И решение пришло: из всех возможных вариантов нужно выбрать самый опасный.

Эмблер сорвался с места и побежал к нему, к человеку с карабином.

— Почему так долго? Пошевеливайтесь, черт бы вас побрал! Он уже уходит! — Эмблер повернулся и ткнул пальцем в сторону вестибюля Баскертон-Тауэрс.

— Мы и так спешили, — огрызнулся мужчина с карабином. Двое других, как успел заметить Эмблер, были вооружены двенадцатизарядными пистолетами сорок пятого калибра. Не слишком ли, чтобы поймать одного беглеца? Впрочем, они ведь могли иметь и другой приказ. Не взять живым, а уничтожить.

Сутулясь и устало волоча ноги, Эмблер перешел через улицу к стоящему у тротуара фургону. В его распоряжении несколько секунд, пока вошедшие в вестибюль агенты не поймут, что их одурачили.

Он подошел к машине и помахал раскрытым бумажником, который принадлежал коротышке с Пэрриш-Айленда, словно демонстрируя удостоверение. Водитель вряд ли мог что-то рассмотреть, и успех в этом случае зависел от того, насколько убедительным получится жест. Стекло опустилось, и Эмблер увидел того, кто сидел за рулем: жесткий, настороженный взгляд, короткая мускулистая шея тяжелоатлета.

— Вы получили новые инструкции? — начальственным тоном спросил Эмблер и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Живым не брать. И почему так долго? Успели бы на минуту раньше, и все бы уже закончилось.

Секунду или две водитель молчал, потом глаза его сузились.

— Что вы мне показали? Я не рассмотрел. И вас не знаю.

В следующее мгновение Эмблер почувствовал, что его запястье словно попало в тиски.

— Я сказал, что не рассмотрел твое удостоверение, — злобно прохрипел водитель. — Покажи-ка мне его еще раз.

Эмблер сунул руку под куртку, где лежал отобранный у охранника на лодке пистолет, но верзила за рулем отличался не только силой и молниеносной реакцией, но и был отменно подготовлен. Не разжимая пальцы, он ударил по «П7» тыльной стороной кисти, и оружие полетело на землю. В ответ Эмблер вывернул запястье, рванул руку к себе и, используя предплечье в качестве рычага, нажал сверху.

Водитель вскрикнул от боли, однако хватку не ослабил. Эмблер заметил, что его правая рука исчезла под приборной панелью, где, очевидно, лежало какое-то оружие.

На мгновение он расслабился и, позволив наполовину втянуть себя в кабину, свободной левой рукой нанес точно рассчитанный, короткий удар в горло.

Человек за рулем отпустил его и подался вперед, вцепившись обеими руками в воротник. Глаза полезли из орбит, изо рта вырвался хрип — поврежденный хрящ не давал дышать. Эмблер распахнул дверцу и стащил верзилу с сиденья. Тот сделал несколько неуверенных шагов в сторону от фургона и свалился на землю.

Запрыгнув в кабину, Эмблер повернул ключ и тут же выжал газ. Отъезжая, он слышал крики агентов второй группы. Стрелять они, однако, не стали.

Кому сейчас не позавидуешь, подумал Эмблер, так это старшему группы: бедняге придется не только объяснить, как «объект» улизнул из-под носа, но еще и воспользовался для этого машиной группы. При всем том собственные действия Эмблера вовсе не строились на расчете или предвидении. Анализируя их сейчас, он понял, что все решило выражение лица агента с карабином — настороженное, напряженное и... нерешительное. Охотник еще не был уверен, что обнаружил дичь. Группу отправили на задание так быстро, что даже не успели снабдить фотографией. Предполагалось, вероятно, что Эмблер поступит как типичный беглец: побежит и обнаружит себя сам. Он же вместо того, чтобы драпать подобно зайцу, присоединился к гончим и тем спутал преследователям все карты.

Как ни хорош был фургон, Эмблер понимал, что через несколько минут автомобиль станет маяком, притягивающим к себе его врагов. Промчавшись несколько миль по Коннектикут-авеню, он свернул в переулок, где и оставил машину с работающим двигателем и ключом в замке. Если повезет, если приманка сработает, то ее кто-нибудь угонит.

Самыми безопасными для Эмблера были наиболее многолюдные места, такие, где жилые кварталы соседствуют с деловыми и торговыми, где есть посольства и художественные музеи, церкви, магазины и жилые дома. Где сильное пешеходное движение. Что-то вроде Дюпон-серкл. Расположенный на пересечении трех главных улиц города, этот район столицы всегда отличался повышенной человеческой активностью. Эмблер сел в такси, доехал до перекрестка Нью-Гэмпшир-авеню и Двадцатой улицы, вышел и быстро затерялся в заполнившей тротуары толпе. Он уже знал, куда направляется, но не спешил, стараясь не выделяться на общем фоне беззаботности.

Растворившись в гуще пешеходов, Эмблер не забывал об опасности. Взгляд его скользил по окружающим, выискивая малейшие, не заметные для других признаки слежки. В какой-то момент к нему вернулось прежнее чувство, всегда особенно обострявшееся в состоянии повышенной тревоги: стоило остановить взгляд на прохожем, как перед ним будто открывалась страница чужого дневника.

Женщина лет шестидесяти с выкрашенными в персиковый цвет волосами, в темно-синей гофрированной юбке, выглядывающей из-под распахнутого клетчатого пальто; в ушах большие золотые сережки; помеченная возрастом рука крепко сжимает пластиковый пакет. Прежде чем выйти из дому, она пару часов провела у зеркала. Каждый такой выход для нее событие. Каждый такой выход — поход по магазинам. На лице — недовольная гримаска одиночества; капли на щеках в равной степени могут быть и следами дождя, и слезами. Детей у нее нет, и это, возможно, одна из причин печали и сожаления о впустую растраченной жизни. Когда-то у нее был муж, и с ним она связывала надежды на счастье и благополучие, но потом — лет десять или даже больше назад — он устал от нее и нашел кого-то помоложе и посвежее, кого-то, на кого возложил свои собственные надежды на счастье и благополучие. И ей осталось только ходить по магазинам, не позволяя себе ничего лишнего, приглашать знакомых на чай и играть в бридж, хотя и не так часто, как хотелось бы. Эмблер чувствовал ее разочарование в людях. Возможно, подсознательно она догадывалась, что их отпугивает ее печаль, ее неудовлетворенность; для нее они слишком заняты собственными делами, одиночество усугубляет печаль, и ее общество становится все менее приятным для них. Вот почему она ходит по магазинам, одеваясь не по годам, откликаясь на объявления о «скидках» и «распродажах».

Соответствовала ли нарисованная им картина действительности? Неважно. Эмблер знал, что может ошибаться в деталях, но не в сути.

На глаза Эмблеру попался сутулый чернокожий парень в едва держащихся на бедрах джинсах и натянутой поверх банданы кепочке с козырьком; в левом ухе бриллиантовая сережка, под нижней губой узкая бородка. От парня несло одеколоном «Арамис». Взгляд его остановился на другом молодце — прилепившемся к стене магазина кичливом атлете с рельефными бедрами и длинными светлыми волосами, — задержался с очевидным интересом и неохотно ушел в сторону. Полногрудая девушка на высоких тонких каблучках, с кожей цвета какао и слегка вывернутыми, полными и блестящими губками — наверное, ей стоило немалых трудов выпрямить вьющиеся от природы волосы, — едва поспевала за чернокожим молодым человеком, которого — вероятно, с его молчаливого согласия — считала своим бойфрендом. Рано или поздно она задастся вопросом, почему ее парень, такой самодовольный, дерзкий и петушистый на улице, робеет и смущается, когда они остаются наедине. Почему их свидания заканчиваются так рано, и куда он уходит потом? Но вопросы, Эмблер это видел, появятся позже, а пока ей и в голову не приходило, что по-настоящему самим собой он может быть только с себе подобными.

Интернет-кафе осталось на прежнем месте, там, куда Эмблер и шел, на углу Семнадцатой и Черч, в трех кварталах от Дюпон-серкл. Он выбрал удобное место у окна, из которого открывался хороший вид на прилегающую улицу — больше им не удастся застать его врасплох, — сел за компьютер и отыскал «Уочлист», базу данных министерства юстиции, которой пользовались многочисленные федеральные правоохранительные ведомства. Скоро выяснилось, что сохранившиеся в памяти пароли все еще действовали. Он ввел в поисковую систему свое полное имя, Харрисон Эмблер, и откинулся на спинку стула. Ждать пришлось недолго — через несколько секунд на дисплее появилась надпись:

Поиск завершен. Искомый элемент не обнаружен.

Странно. Любой федеральный служащий, даже тот, кто уже не значится в платежных ведомостях, должен оставить в системе след. Разумеется, в такой базе данных отсутствовали какие-либо сведения о сотрудниках Отдела консульских операций, как, впрочем, и о самом отделе, и официально Эмблер числился штатным работником Госдепартамента, что вовсе не было секретом.

Пожав плечами, он перешел на сайт Государственного департамента и, преодолев слабенькую защиту, добрался до базы данных сотрудников. Здесь никаких проблем возникнуть было не должно. На протяжении многих лет Хэл Эмблер терпеливо объяснял — когда его об этом спрашивали, — что является служащим Госдепа и работает в Бюро по вопросам образования и культуры. При необходимости он мог долго и скучно рассказывать о «культурной дипломатии», «сближении через образование» и многом другом, повергая самых любопытных в состояние, близкое к летаргическому.

Иногда Эмблер пытался представить, какой была бы реакция собеседника или собеседницы, если бы на какой-нибудь дружеской вечеринке или полуофициальном приеме он дал на такой вопрос откровенный ответ. Чем я занимаюсь? Работаю в одном сверхсекретном подразделении одной секретной службы под названием Отдел консульских операций. Не слышали? Программа высшей степени допуска. В правительстве о нас знают человек двадцать пять, не больше. Подразделение политической стабилизации. Что мы делаем? Ну, в общем-то, дел хватает. Чаще всего занимаемся тем, что кого-нибудь убиваем. Кого-нибудь, кто, как считается, хуже тех, кого мы от них спасаем. Разумеется, наверняка никогда ничего не знаешь, так что случаются и ошибки. Могу я предложить вам бокал вина?

Он снова ввел свое имя в строчку «искать» и щелкнул клавишей. Еще несколько секунд томительного ожидания.

Поиск завершен. Служащий Харрисон Эмблер не найден. Пожалуйста, проверьте правильность написания и повторите попытку.

Он посмотрел в окно — ничего подозрительного. Тем не менее из пор уже сочился холодный пот.

Что еще?

Он проверил службу государственного пенсионного обеспечения.

Харрисон Эмблер не найден.

Чушь! Такого не могло быть! Он методично продолжил поиски, перебирая одну за другой базы данных, где хранилось его имя, но каждый раз получал один и тот же сводящий с ума ответ, представленный в разных вариациях, но всегда отрицательный.

Харрисон Эмблер не найден.

Совпадений не обнаружено. Совпадений не обнаружено.

Не упоминается.

Сведений нет.

За полчаса Эмблер вскрыл девятнадцать федеральных и местных баз данных. Ничего. Можно было подумать, что Харрисон Эмблер никогда и не существовал.

Безумие!

К нему вдруг вернулись, зазвучав в голове тревожными гудками далекой сирены, голоса психиатров клиники Пэрриш-Айленда, выносивших свой невероятный, дикий диагноз. Чушь, конечно, абсолютная чушь. Иначе не могло и быть. Он прекрасно знал, как его зовут и кто он такой. Он прекрасно все помнил, вплоть до помещения в клинику. Помнил мельчайшие детали; живо, ясно, без провалов и темных мест помнил всю свою прежнюю жизнь. Жизнь, что и говорить, не совсем обычную, отданную служению не совсем обычной профессии, но никакой другой у него не было. Просто где-то возникла путаница, где-то не так переплелись провода, где-то произошла досадная техническая ошибка — не иначе.

Пальцы пробежали по клавишам, набирая очередную последовательность знаков, но и эта попытка, как все предыдущие, привела его в тупик. И тогда Эмблер спросил себя, а не стала ли уверенность роскошью. Роскошью, которую он не мог себе позволить.

В неспешно текущем за окном потоке машин появился вдруг явно спешащий белый фургон. За ним другой. Третий резко остановился прямо напротив кафе.

Быстро же они его нашли! Но как? Если салон зарегистрировал сетевой адрес своей частной сети, а на базе данных Госдепартамента был установлен цифровой триггер, то его запрос активировал контрзапрос, и они мгновенно получили физический адрес.

Эмблер вскочил, пробился к двери с табличкой «Только для персонала», толкнул ее и побежал по лестнице — если повезет, он выберется на крышу, потом перепрыгнет на соседнюю... Но надо пошевеливаться, пока охотники не развернулись и не перекрыли все пути отхода.

Он бежал, хватая воздух открытым ртом, а в голове уже билась новая, только что оформившаяся мысль.

Если Хэла Эмблера не существует, то за кем же они гоняются?