Фасад Большого театра был ярко освещен прожекторами, но народ не толпился под могучими колонами, из чего Меткалф сделал вывод, что спектакль давно начался. Он обошел здание справа и сзади нашел дверь с надписью «Служебный вход». Дверь оказалась запертой, он долго молотил по ней кулаком, пока она не открылась. На пороге показался высоченный худой лысоватый мужчина, одетый в синий пиджак с нашивкой, надпись на которой гласила: «Служба охраны Государственного академического Большого театра»; такая же надпись украшала и его форменную синюю фуражку.

Впрочем, выражение тревоги сразу же покинуло лицо стража, когда он увидел, кто стоит перед ним.

Облаченный в белый докторский халат, со стетоскопом на шее и черным кожаным докторским саквояжем в руке, Меткалф выглядел точь-в-точь как обычный советский врач. Его маскировка дополнялась уверенным, даже высокомерным взглядом.

Пробраться в обшарпанную больничку было легче легкого. Охраны там не было, а замок уже через несколько секунд уступил отмычке, которой был вооружен Меткалф. Он быстро отыскал гардероб, откуда взял один из халатов побольше, нашел в стоявшем поблизости шкафу стетоскоп и черный саквояж. На все это у него ушло от силы пять минут.

– Слушаю вас, доктор.

– Я доктор Чавадзе. – Меткалф выбрал себе грузинскую фамилию, чтобы сразу устранить возможные подозрения по поводу акцента. – Мне только что позвонили и попросили зайти к кому-то из выступающих сегодня артистов.

– К кому же? – усомнился было охранник.

– Будь я проклят, если знаю. Наверно, к кому-то из ведущих, иначе меня не стали бы выдирать из-за стола. Сказали, нужно срочно – сильное растяжение, если не вывих. Так что проводите меня, пожалуйста, в гримерные, да побыстрее.

Охранник кивнул и шире распахнул дверь перед самозваным врачом.

– Прошу вас, доктор, заходите. Я сейчас найду кого-нибудь, кто проводит вас.

Неопрятный с виду юноша – рабочий сцены с недавно пробившимися усиками провел Меткалфа через лабиринт грязноватых темных коридоров за сценой.

– Поднимемся на три яруса и повернем, – прошептал провожатый и больше не сказал ни слова, так как балетный спектакль был в самом разгаре. Меткалф хорошо слышал, как оркестр играет Чайковского; он сразу узнал «Лебединое озеро».

По сравнению с великолепным зрительным залом и фойе Большого театра помещения за сценой казались просто жалкими. Меткалф и его провожатый шли по узким низким коридорам со скрипучими полами с выбитым тут и там паркетом, мимо вонючих уборных, шатких мостиков и кривобоких лестниц. Артисты, одетые в сценические костюмы, с разрисованными ярким гримом лицами стояли небольшими кучками, негромко переговаривались, курили. Проходя мимо кулис, Меткалф услышал жалобные звуки гобоя и арфы, трогательное тремоло струнных из шедевра Чайковского и узнал прекрасную мелодию па-де-де из второго акта. Закулисный полумрак прорезала полоса призрачного бледно-голубого света, Меткалф остановился и обнаружил, что видит перед собой сцену и замок.

– Подожди! – шепнул он, взяв своего провожатого за плечо. Юноша лишь вскинул на него взгляд, но нисколько не удивился тому, что строгий врач все же решил взглянуть на одну из лучших частей балета.

Оформление сцены подчеркивало обстановку волшебной сказки: лунный свет, нарисованный задник с озером, замком и окружающим лесом, несколько больших бутафорских деревьев – и посреди всего этого Лана. Меткалф следил за нею, захваченный ее танцем.

Лана танцевала партию Одетты, королевы лебедей. Пачка подчеркивала ее хрупкое сложение, волосы собраны в тугой высокий шиньон, увенчанный шапочкой с перьями. Лана была нежна и уязвима и имела сейчас поразительное сходство с птицей. Она танцевала с принцем Зигфридом, а вокруг них выписывали прихотливые па маленькие лебеди, удалявшиеся один за другим со сцены, чтобы оставить там Одетту наедине с Зигфридом. Принц легко и изящно поднял свою партнершу над головой и осторожно опустил; его ладони крепко держали ее за талию; она обняла его, нежно прильнула к нему, изогнув лебединую шею, и Меткалф ощутил до смешного острый укол ревности. Но ведь это был всего лишь танец, ее работа, а принц – просто ее коллега.

– Ладно, – сказал Меткалф, заставив себя отвлечься, – пойдемте в гримерную. Я дождусь там антракта.

– Боюсь, что вам нечего там делать, – эти слова были чуть слышно произнесены по-английски с сильным русским акцентом.

Меткалф, ошарашенный, обернулся – неужели это сказал кто-то из стоявших там же рабочих сцены? – и сразу увидел говорившего. Узнал белокурые волосы, бледно-серые глаза.

Человек из НКВД. Он стоял в нескольких футах и держал в руке нацеленный на Меткалфа пистолет.

– Да, это вы, – почти беззвучно констатировал блондин. Молодой рабочий сцены переводил испуганный взгляд с одного мужчины на другого. – Я в первый момент даже не узнал вас: вы очень изобретательны. Но знаете, если вы хотите посмотреть представление с участием мисс Барановой, то лучше купить билет, как это делают все остальные. Гости за кулисами у нас не приветствуются. А теперь прошу вас пройти со мной.

Меткалф улыбнулся.

– Оружие вам ни к чему, – сказал он, – разве что вы хотите сразу же застрелить меня. А я сомневаюсь, что вам захочется стрелять посреди па-де-де. Вы напугаете мисс Баранову и лишите истинного удовольствия множество ценителей балета.

Агент кивнул, не меняя выражения лица.

– Мне бы очень не хотелось стрелять, но если придется выбирать: позволить вам снова удрать или сорвать представление… сами понимаете, у меня нет выбора.

– Выбор всегда есть, – возразил Меткалф, медленно попятившись от сцены в глубь кулис. Он ощущал тяжесть пистолета в своем нагрудном кармане, но толку от оружия сейчас не было никакого: русский успеет гораздо раньше спустить курок. Что-то в облике блондина говорило Меткалфу, что, если нужно, он выстрелит, нисколько не задумываясь.

– Держите руки по швам, – приказал русский.

Меткалф стрельнул глазами влево, где совсем рядом находились вороты такелажной системы. Высоко вверху была закреплена пара тяжелых свинцовых чушек, удерживаемых на месте канатами, привязанными к стальным крюкам. Заведя руки за спину, он сделал еще несколько шагов назад, как будто отступая от агента.

– Не стреляйте, – предупредил он, вложив в голос дрожь, весьма убедительно имитирующую страх. – Лучше скажите, что вам от меня нужно.

Канат! Вот он, до него можно дотронуться! Очень медленно он извлек из бокового кармана, который, к счастью, не был виден русскому, перочинный нож с острым как бритва лезвием, приложил лезвие за спиной к натянутому канату и легкими, незаметными движениями принялся пилить волокна.

Агент НКВД позволил своим губам изогнуться в едва уловимой улыбке, больше похожей, впрочем, на злорадную ухмылку.

– Вы меня не проведете. Бежать вам некуда: выхода отсюда нет. Так что я предлагаю вам тихонько пройти вместе со мной.

– А что потом? – спросил Меткалф.

Нож не подвел: канат лопнул. Свинцовые болванки рухнули с высоты, описывая дугу, которая должна была закончиться как раз там, где стоял блондин. Русский услышал свист воздуха, вскинул голову и отскочил в сторону, так что смертоносная тяжесть промахнулась на жалкие несколько дюймов. Но все же он сменил позу, опустил оружие и больше не держал Меткалфа под прицелом. Юный рабочий сцены испуганно вскрикнул и бросился наутек.

Меткалф тоже бросился, но не наутек, а к блондину. Он врезался в агента НКВД, повалил его, прижал к полу и ударил коленом в живот.

Со стороны зала донеслись крики, к которым присоединялись все новые и новые голоса, оркестр смолк; в театре началось столпотворение. Но Меткалф не мог оглянуться и посмотреть, что там происходит. Блондин отчаянно сопротивлялся, извиваясь всем телом; его руки оказались очень сильными, и Меткалф с трудом справлялся с ним. Спасало только то, что американец с самого начала вышиб дух из противника. Внезапно что-то ударило Меткалфа по затылку с такой силой, что он почувствовал, как на голове лопнула кожа и брызнула кровь. Это был пистолет агента: тот умудрился высвободить руку и отчаянно размахивал оружием.

Меткалф зарычал, изо всех сил снова ударил русского коленом в живот, вырвал из ослабевшей на мгновение руки пистолет и нанес русскому в висок такой удар, который мог бы и убить его.

Тело блондина обмякло, руки бессильно распластались по полу, глаза закатились. Он потерял сознание – но надолго ли?

Теперь крики раздавались уже со всех сторон. Наверно, люди столпились вокруг дерущихся, мужчины из обслуживающего персонала подходили с сосредоточенными лицами, явно намереваясь схватить незнакомца. Меткалф вскочил и увидел, что окружен!

Он метнулся вправо и быстро полез по металлической лестнице, которая вела на мостик из металлических труб и деревянных перекладин, перекинутый через всю сцену. Оказавшись на мостике, Меткалф подтянул лестницу вверх, лишая преследователей, если такие найдутся, возможности забраться следом за ним. Пробегая по мосту, он в первый раз увидел, что произошло, когда он перерезал веревку, освободив чугунные болванки. Ничего удивительного, что оркестр перестал играть, а в театре раздавались панические вопли. Он опустил тяжеленный пожарный занавес, чем без всякого предупреждения прервал представление; зрители решили, что начался пожар, и большинство, очевидно, в панике бросились прочь из зала!

Мостик соединялся с другим таким же, только идущим поперек сцены. Пробежав по нему, Меткалф оказался возле узкого выхода, загороженного чем-то вроде ширмы. Голоса сзади звучали громче и ожесточеннее: рабочие сцены, пожарные и прочая обслуга, отвечавшая за бесперебойный ход спектакля, были решительно настроены изловить негодяя в белом докторском халате, который опустил пожарный занавес посреди представления «Лебединого озера». Оттолкнув ширму, Меткалф, пригнувшись, ринулся в отверстие и оказался в кромешной тьме. Он на ощупь пробирался по низкому узкому туннелю – вероятно, какой-то вспомогательной галерее. Голоса и крики с находившейся внизу сцены звучали глуше. Он, как мог быстро, стараясь не спотыкаться, шел по коридору, выставив вперед руки, чтобы не наткнуться на невидимое препятствие.

Узенькая полоска света подсказала, что впереди очередная дверь. Меткалф остановился, нащупал косяк, а затем и ручку простой деревянной двери. Повернув ручку, он оказался в тускло освещенном коридоре, который показался ему смутно знакомым. Да! Он побывал здесь, когда в прошлое посещение театра заходил за кулисы, чтобы увидеться с Ланой. Ему хватило мгновения, чтобы сориентироваться, он сделал несколько шагов и повернул за угол. Там по одной стене тянулся длинный ряд одинаковых дверей артистических уборных. Третья дверь, на которой висела табличка «БАРАНОВА С. М.», была чуть-чуть приоткрыта.

Подбежав к двери, Меткалф услышал внутри голоса. Да, это была она. Одетая в белый сценический костюм королевы лебедей с эгреткой поверх пучка волос, Светлана Баранова разговаривала с краснощеким молодым человеком в комбинезоне рабочего сцены.

– Это пустяки, – убеждал рабочий прима-балерину. – Ложная пожарная тревога; наверняка, что-то из оборудования неправильно сработало.

– Это безумие! – раздраженно ответила Светлана. – Такого еще никогда не случалось! Куда смотрят директор, помощник режиссера? Кто-то должен был предупредить!

Она повернула голову и от неожиданности открыла рот.

– Стива! – воскликнула она. – Что ты…

– Тише, Лана. Послушай меня! – Он вопросительно взглянул на балерину и указал кивком на ее собеседника.

– Все в порядке, Стива. Это Илья, мой друг. Тот самый, который предупредил меня.

– Я прошу прощения, Лана, но нам нужно поговорить с глазу на глаз. – Он указал на дверь; Илья кивнул и вышел в коридор.

Светлана кинулась к Меткалфу и обняла его. Ее лицо густо покрывал сценический грим, глаза были грубо подведены черной краской, но это не могло скрыть ее красоты.

– Зачем ты пришел? Твой вид… Я понимаю, ты прикинулся доктором, чтобы проникнуть сюда, но ты не должен был здесь появляться! Стива, что происходит?

– Лана, все слишком опасно! Я покидаю страну и хочу, чтобы ты поехала со мной.

– Что? Что такое ты придумал?

Меткалф быстро рассказал ей про Тэда Бишопа и про агента НКВД, который видел его, когда он забирал бумаги из тайника.

– Они быстро свяжут концы с концами. Они знают, кто я такой, и знают о том, что я связан с тобой. Это очень опасно.

– Стива! – резко ответила Светлана. – Здесь все опасно, все, что я делаю. Я решилась на это не потому, что ты вынудил или уговорил меня, а потому, что верю – это пойдет на пользу не только моему отцу, но и моей родине. Нет, я не поеду с тобой, ты меня понимаешь? А теперь, прошу тебя, ты должен уйти.

– Я не хочу уезжать без тебя.

Светлана казалась испуганной.

– Нет, Стива, я не могу покинуть Россию.

– Здесь небезопасно для тебя.

– Я живу здесь не потому, что здесь безопасно. Это мой дом. Это у меня в крови.

– Лана…

– Нет, Стива.

С ней было бесполезно спорить, и Меткалф чувствовал, что вот-вот придет в ярость.

Он снял белый халат и стетоскоп и засунул все это в пустой докторский саквояж.

– Раз ты не хочешь отправиться со мной, я должен выбраться отсюда так, чтобы меня никто не видел, потому что, боюсь, слишком много народу знает меня в лицо. Меня ищут по всему театру, и в любую минуту сюда может вломиться погоня.

– Подожди, – сказала Светлана. Она открыла дверь и вышла в коридор. Меткалф слышал, что она заговорила с кем-то стоявшим неподалеку. Уже через минуту она вернулась. – Илья поможет тебе.

– Ты ему доверяешь?

– Готова доверить собственную жизнь. Ну, значит, и твою. Ему известны все тайные проходы в театре, и, помимо всего прочего, он водитель грузовика бутафоров и может вывезти тебя из Москвы.

– Но куда?

– Под Москвой, недалеко, есть склад, где хранятся наш крупный реквизит и неиспользуемые декорации. Там же их и рисуют. Там всегда кто-то дежурит, но его можно легко подкупить – и, кстати, недорого.

Меткалф кивнул.

– И там найдется место, где можно будет спрятаться?

– Сколько угодно таких мест. По крайней мере, на два-три дня.

– Столько мне и не потребуется. Мне просто нужна точка, где я мог бы рассчитать свой следующий шаг и начать действовать.

Раздался стук в дверь, и вошел Илья, держа в руках большую маску и черную накидку.

– Это маска барона фон Ротбарта, – пояснил он. – Запасная. Он ее никогда не надевает.

Меткалф взял сценические принадлежности. Выдумка молодого рабочего произвела на него впечатление.

– Злой гений. Волшебник, заставивший Одетту остаться в образе лебедя… Прекрасная идея. Конечно, я смогу пройти по театру только с закрытым лицом.

Илья любезно улыбнулся.

– Для друзей Ланы – все, что угодно. Лана, Григорьев требует немедленно возобновить представление.

– Стива! – произнесла Светлана; она вновь подошла вплотную к Меткалфу и положила руки ему на плечи. – Думаю, мне не нужно говорить, что мне куда больше хочется остаться с тобой, чем идти на сцену.

– Но ведь именно там твое настоящее место, – нежно ответил Меткалф. – На сцене.

– Не говори так!

– Но так оно и есть, – возразил Меткалф. – Я нисколько не хочу тебя обидеть. Там ты по-настоящему живешь.

– Нет, – не согласилась Светлана. – Я живу по-настоящему, когда нахожусь рядом с тобой. Но это, – она указала на свой сценический наряд, на гримерную, в которой они находились, – это тоже часть меня. Мы скоро увидимся, мой Стива. Илья позаботится о тебе. – Она поцеловала его в губы и выбежала из комнаты.

В коридоре, куда выходили двери гримуборных, суетились артисты в костюмах и гриме, спешившие на сцену. Кто-то, по-видимому, из мелкого начальства, хлопал в ладоши, поторапливая мешавших всем остальным девушек из кордебалета. И через весь этот хаос Илья смог незамеченным провести Меткалфа, закутавшегося в черную мантию и закрывшего лицо широкой маской. Для всех наблюдателей Меткалф был бароном фон Ротбартом, опасность состояла лишь в том, что он мог нос к носу столкнуться с настоящим Ротбартом.

Затем Меткалф увидел среди спешащих артистов двоих охранников в форме. Они заглядывали проходящим в лица, задавали вопросы. Меткалф прошел в двух шагах от одного из них, внутренне приготовившись к тому, что его сейчас остановят, но на него вовсе не обратили внимания, как будто он оказался невидимкой. Маска не только прикрывала его лицо, но и служила объяснением его присутствия здесь. Он был одним из выступающих артистов, а их никто не останавливал.

Опасность стала еще меньше, когда они свернули за угол и оказались в полого поднимавшемся вверх безлюдном коридоре, который Меткалф прежде не видел. Илья махнул рукой, показывая, куда идти. Они очутились на темной лестнице и стали поспешно спускаться.

Но на следующем этаже им навстречу вышел еще один охранник, остановивший их взмахом руки. У Меткалфа все внутри похолодело.

– Эй, Володя! – весело окликнул охранника Илья. – Какого черта ты здесь торчишь?

Повезло – охранник знал костюмера Светланы.

– Мы ищем хулигана, одетого в докторский халат, – последовал ответ.

– Доктора? Нет, доктора не видали, – бодро ответил Илья. – Но если этот товарищ через тридцать секунд не окажется на сцене, меня вышибут с работы. – Он побежал по ступенькам, а Меткалф заторопился за ним, стараясь ступать как можно легче.

– Эй, минутку! – крикнул им вслед охранник.

Илья обернулся, а Меткалф замер, охваченный страхом.

– Ты обещал достать мне два билета на эту субботу, – сказал охранник. – Где же они?

– Подожди еще немного, – огрызнулся Илья. – Такие дела сразу не делаются. Пойдемте, барон, – добавил он шутливым тоном, обращаясь к Меткалфу. – Время не ждет. – Он побежал вниз, и Меткалф последовал за ним.

Когда они достигли окончания лестницы, Илья направился в сторону; они миновали очередной лабиринт коридоров и в конце концов оказались возле большой стальной двери. Илья отодвинул засов и с усилием отворил створку.

– Проход для животных, – пояснил он.

– Для животных?

– Да, для лошадей, медведей, даже иногда для слонов, когда мы даем «Аиду». Можете поверить, что грязную скотину мы не водим через главный вход на сцену. Не хватало еще, чтобы звери нам все засрали.

Меткалф снял осточертевшую маску. Они рысью бежали по длинному кирпичному туннелю, где действительно резко пахло звериным навозом; бетонный пол был застелен соломой. Коридор закончился в просторном крытом дворе, где стояло несколько грузовиков с фургонами. У каждого на борту красовалась надпись: «Государственный академический Большой театр». Илья подбежал к большим двустворчатым воротам, отпер и распахнул их. Снаружи, на улице, бурлило движение. Затем он, не теряя времени, вскочил в кабину одного из грузовиков. Меткалф подбежал к фургону сзади и открыл дверь. Фургон был заполнен огромными холстами, расписанными маслом – частями декораций, но Меткалф все же смог немного сдвинуть их, забраться внутрь и закрыть за собой дверь.

Мотор натужно провернулся разок, другой, а потом заработал ровно. Илья несколько раз газанул на холостом ходу, и машина тронулась с места.

Меткалф растянулся на ржавой жести, покрывавшей пол; когда машина набрала скорость, дно начало ощутимо вибрировать. Невыносимо пахло не до конца сгоревшим топливом.

Он начал устраиваться, готовясь к долгой поездке по городу. В машине было совсем темно, но образ Ланы, стоявший перед его мысленным взором, казалось, озарял это жалкое помещение золотым сиянием. Он думал о том, как отказалась она от его предложения, как поцеловала его и выбежала из комнаты. О ее героизме, ее порывистости. О ее страстности.

Как же она отвергла его предложение вывезти ее из страны? Да, он был глубоко разочарован, но в то же время понимал ее. Светлана не могла покинуть своего отца, не могла расстаться со своей родной землей. Даже ради своего Стивы. Ее связь со страной была прочнее, и в этом заключалась горькая правда.

Внезапно автомобиль остановился; рокот мотора стих. Прошло, пожалуй, не больше пяти минут с тех пор, как машина отъехала от Большого театра. Что случилось? Может быть, Илью остановил регулировщик? Он не стал бы выключать мотор на светофоре. Меткалф услышал гудок, а потом чьи-то голоса. Но ведь все это пустяки.

Он поднялся и спрятался за двумя высоченными холстами на тот случай, если в машину кто-нибудь заглянет. Так он стоял и ждал.

Внезапно дверь фургона открылась, и внутрь упал луч странного желтого света. Меткалф стоял неподвижно, рассчитывая, что милиционер не проявит особого внимания. Любой регулировщик увидит, что в машине действительно декорации Большого театра, это удовлетворит его любопытство, он закроет дверь, и они спокойно поедут дальше.

Но почему? – спросил себя Меткалф. Почему все-таки нас остановили?

– Да там он, – разобрал он слова.

Это был голос Ильи; Меткалф узнал его.

Сразу несколько голосов откликнулись неразборчивыми репликами, раздался гулкий топот ног по обитому жестью полу фургона. Меткалф затаил дыхание. И снова услышал голос Ильи:

– Да там он, не сомневайтесь.

Но это не может быть Илья! А если это он, то с кем он говорит?

Большой холст, за которым Стивен прятался, отодвинулся в сторону. Двое мужчин осветили Меткалфа фонарями. Двое мужчин в форме. Неужели охранники Большого театра?

Нет. Он почти сразу узнал эту форму, узнал эмблему на эполетах: поднявшаяся на хвосте змея и пронзивший ее меч. Но этого не могло быть!

Вошедшие крепко схватили его и выволокли из фургона. Меткалф понял, что сопротивление было бы бессмысленным: машину окружили солдаты НКВД. Илья покуривал папиросу и разговаривал с несколькими из них; судя по его расслабленной позе, его никто не задерживал. Он находился среди людей, которых хорошо знал, с которыми сотрудничал.

Машина стояла в закрытом со всех сторон дворе. Этот двор Стиву раньше доводилось видеть на нескольких фотографиях. А бывать здесь ему не приходилось.

На его запястьях защелкнули наручники; грубо подталкивая, куда-то повели, и на этом пути его сопровождала группа людей в форме.

– Илья, – позвал Меткалф. – Объясните это недоразумение.

Но Илья уже успел забраться в кабину. Окурок папиросы он бросил на бетонное покрытие двора, затем дружески помахал офицерам, запустил мотор и выехал со двора.

А Меткалфа так же грубо втащили в высокий арочный подъезд в странно знакомой желтой кирпичной стене.

Он оказался в штаб-квартире НКВД.

На Лубянке.