Зацементированный дворик в захудалом районе на юго-западе Москвы, среди плохоньких домишек, был маленьким и пустым. Он был завален старыми газетами, тут и там возвышались кучи мусора. Никто здесь не убирал, да и вообще вряд ли здесь часто бывали люди. Даже слово «двор» мало подходило для этого заброшенного пятачка растрескавшегося цемента, посреди которого красовалась чугунная решетка водостока.

Никто не видел, как решетка приподнялась и сдвинулась в сторону, никто не видел, как из открывшегося люка возникла одинокая фигура, быстро поднявшаяся по длинной лестнице из скоб, вделанных в стенку колодца. Человек положил решетку на место, и уже через минуту во дворике никого не было.

Никто не видел его появления. Никто не видел, как он растворился на улицах бедной рабочей окраины.

Примерно через полтора часа старенький грузовичок, груженный дровами, въехал в другой двор в совсем другой, куда более благоустроенной части Москвы. Это был слабосильный «ГАЗ-42», выплевывавший клубы ядовитого дыма; он громко тарахтел мотором, стоя возле грузового ската, ведущего в подвал внушительного кирпичного дома на улице Петровка. Шофер и его помощник выбрались из кабины и принялись спускать дрова в подвал, швыряя их на покрытый жестью скат. Поленья с грохотом катились вниз. Доставка дров осуществлялась без строгого графика, и в разгар этой на редкость холодной московской зимы внеплановая доставка не должна была вызвать никакого удивления. Когда значительная часть кузова опустела, второй человек, тот, что приехал на пассажирском месте, спустился в подвал и принялся укладывать дрова в поленницу. Водитель вошел в подвальную дверь, деликатно кашлянул, и пассажир протянул ему пачку денег. Эта сумма значительно превышала стоимость выгруженных дров, зато была в самый раз для того, чтобы вознаградить шофера за незапланированную доставку в место, куда он вовсе не собирался.

Если бы кто-нибудь видел эту сцену – а ее никто не видел, – он мог бы удивиться тому, что шофер сел в машину и укатил, оставив своего помощника возиться в подвале.

Через две минуты Меткалф покинул подвал и поднялся на несколько этажей к до боли знакомой обитой кожей двери, нажал кнопку звонка и подождал. Его сердце отчаянно колотилось, как это бывало всякий раз, когда ему доводилось подходить к квартире Ланы. Но на этот раз виной тому было не столько предчувствие встречи, сколько страх. Он добрался сюда никем не замеченный, спасибо Сереже, тому бородатому, которого он приложил лбом о бетонный пол в туннеле метро, и его другу, водителю грузовика. Но все равно, приходить к ней домой было опасно. К тому же являлось нарушением ее приказа никогда больше не приходить сюда.

Потом он услышал тяжелые шаги и совсем не удивился, увидев морщинистое лицо кухарки-домоправительницы.

– Да? Что вы хотите?

– Лану, пожалуйста. Я Стива.

Сощуренные глаза старушки немного оживились, как будто она узнала его, но она не подала виду, а молча захлопнула дверь, и ее шаги вскоре заглохли в глубине квартиры.

Минутой позже дверь снова отворилась, и на этот раз на пороге стояла Лана. В ее пылающих глазах можно было угадать негодование, страх и еще одно, совсем иное чувство – может быть, нежность?

– Входи, входи, – прошептала она.

Едва он успел закрыть за собой дверь, как Лана воскликнула:

– Ну, Стива? Как ты оказался здесь? Ведь ты же обещал…

– Я ранен, – чуть слышно ответил Меткалф. Ее глаза расширились от испуга, но Меткалф сохранял спокойный тон. – Ранка пустячная, но ее нужно обработать. В нее попала инфекция, и, боюсь, скоро мне станет хуже.

На самом деле пульсирующая боль в ране уже стала почти невыносимой и мешала ему двигаться. Обращаться за профессиональной медицинской помощью он не мог, да и, как выяснилось, в этом не было необходимости. Светлана сказала, что у нее есть аптечка первой помощи и что она сама сможет сделать все, что нужно.

– Ранен! Стива, каким образом?..

– Я объясню. Волноваться совершенно не о чем.

Она недоверчиво покачала головой.

– Ранен! Ну, мой любимый, нам нужно поторапливаться. Через сорок пять минут отец должен прийти со службы. – Светлана вышла из комнаты и сказала старушке-домоправительнице, что та может идти домой. Потом она ввела Стивена в богато меблированную комнату с книжными шкафами вдоль стен и великолепным туркменским ковром восемнадцатого века на полу – одна из немногих сохранившихся фамильных ценностей, объяснила она.

– Пойдем в кухню, и я займусь твоей раной.

Кухня оказалась тесной, там сильно пахло керосином. Светлана поставила чайник с водой на плиту и, не дожидаясь, пока он закипит, сняла с Меткалфа грязную телогрейку, потом осторожно стащила рубашку, успевшую крепко прилипнуть к засохшей крови. Когда она отдирала ткань от раны, Меткалф поморщился, а Светлана ахнула.

– Выглядит нехорошо, – сказала она, наливая в стаканы свежезаваренный крепкий чай; вместо сахара она поставила блюдце со слипшимися конфетами. – Пока что пей чай, а я пойду за своими хирургическими инструментами. Ты, наверно, проголодался, любовь моя?

– Умираю от голода.

– У меня есть несколько пирожков с мясом, щи – это такой суп из капусты – и немного соленой рыбы. Это тебя устроит?

– Звучит потрясающе.

Пока Светлана суетилась, наливая щи из кастрюли, стоявшей на плите, доставая продукты из авосек, вывешенных за окно, выходившее в узкий, похожий на колодец двор, Меткалф любовался ею. Перед ним открылась еще одна сторона ее существа, та, с которой он пока что не был знаком: домашняя заботливая женщина, совершенно не похожая на высокомерную театральную диву, прославленную красавицу-балерину. То, что эти качества соединялись в одном человеке, казалось очаровательным и все же неправдоподобным.

– Наша квартира, наверно, показалась тебе крошечной?

– Ничего подобного. Она очень милая.

– Ты же рассказывал мне о своей жизни. Богатство, много домов, слуги. И наше жилище должно казаться тебе просто жалким.

– Здесь тепло и уютно.

– Нам очень повезло, что мы имеем отдельную квартиру. Ведь нас всего двое. Городские власти могли бы запихнуть нас в одну из этих ужасных коммунальных квартир. Мы боялись, что так и случится, когда умерла мама. Но благодаря папиным военным заслугам – потому что мой папа герой – нам пожаловали такую привилегию. У нас есть газовая плита и газовый водонагреватель в ванной – нам не приходится ходить в общественные бани, как большинству моих друзей.

– Он ведь Герой Советского Союза, не так ли?

– Дважды Герой. И еще он награжден орденом «Победа».[764]

– Он же один из самых знаменитых ваших генералов. – Стивен отхлебнул щей, которые оказались горячими и очень вкусными.

– Да. Не самый знаменитый, не такой, как его старый друг Тухачевский или маршал Жуков[765]. Но он служил под командованием Тухачевского, помогал освобождению Сибири от Колчака. Участвовал в разгроме генерала Деникина в Крыму в двадцатом году.

Меткалф рассматривал фотографию отца Светланы и вдруг поймал себя на том, что говорит:

– Знаешь, у меня есть друзья в Москве – старые друзья, занимающие высокие посты в разных министерствах и неплохо информированные. И мне рассказали, что у НКВД есть… как они это называют, «книга смерти». Нечто вроде списка лиц, намеченных к устранению…

– И мой отец записан в эту книгу, – перебила Светлана.

– Лана, я не знал, как это сказать тебе и стоит ли вообще говорить.

– И ты думал, что я об этом не знаю? – Ее глаза вспыхнули гневом. – Думал, что я не ожидаю этого? Что он не готов к этому? Все люди его ранга, все генералы давно уже привыкли ожидать стука в дверь. Если не сегодня, то завтра. Если не завтра, то на следующей неделе или через месяц.

– Но компромат, который держит фон Шюсслер…

– Его время наступит в свой черед. И я ни за что не ускорю приход этого часа. Но отец смирился с этим, Стива. Он покорно ждет стука в дверь. И я думаю, когда это наконец случится, он почувствует облегчение. Каждое утро, прощаясь с ним, когда он уходит на службу, я прощаюсь навсегда. – Она начала промывать рану, а потом прочищать ее ватным тампоном, смоченным йодом. – Ну что ж, любимый, наверно, зашивать нет необходимости, ну и слава богу, потому что я такая неумеха – кое-как штопаю собственные чулки. Знаешь, дорогой, во всем этом есть ужасная ирония.

– То есть?

– А может быть, так и должно быть. Я не могу не думать о Тристане и Изольде. Припомни-ка, милый, что именно рана привела Тристана в объятия Изольды. Ей пришлось ухаживать за ним, пока он не выздоровел.

Меткалф скрипнул зубами, когда она промокнула рану куском марли.

– Она была знахаркой и целительницей, прямо как ты. – Он сделал глоток крепкого чая. – Но, насколько я припоминаю, он страдал от смертельной раны, разве не так?

– Он был ранен дважды, Стива. Первый раз – в сражении с женихом Изольды, которого он убил, но и сам получил неисцелимую рану. Лишь Изольда, волшебница и целительница, могла спасти его, и потому он отправился искать ее. А когда она узнала, что Тристан убил ее суженого, то решила отомстить ему, но в последний момент их взгляды встретились, и оружие выпало из ее рук.

– Все как в жизни, – подхватил Стивен, саркастически усмехнувшись. – А потом Тристан был снова ранен, в другом поединке, но на этот раз Изольда не смогла его спасти, и они умерли вместе и обрели вечное блаженство. В мире оперы и балета это, я уверен, называется счастливым финалом.

– Ну конечно! Потому что они не могли больше существовать порознь, глупый! А теперь их любовь стала бессмертной.

– Если это счастливый финал, то хотелось бы знать, что такое трагедия, – заметил Меткалф и откусил кусок пирожка. – Восхитительно!

– Спасибо. Трагедия – это наша повседневная жизнь, – сказала Светлана. – Трагедия – это образ жизни в России.

Меткалф тряхнул головой и улыбнулся.

– Ты так думаешь?

Светлана захлопала ресницами и вскинула руки в театральном жесте, изображающем наивное удивление.

– Я так не думаю, Тристан. Я имею в виду – Стивен. Только настоящая рана Тристана была гораздо глубже – этой раной стало его чувство вины за пролитую кровь. Вот что за рана погубила его.

– Теперь я уверен, что ты пытаешься что-то мне объяснить, – сказал Меткалф. Он говорил добродушно-шутливым тоном, но боль, которая пронзила все его существо, не имела ничего общего с царапиной, оставленной пулей.

– В России понятия невиновности и вины почти так же смешаны, как понятия верности и предательства. Есть виновные, и есть люди, способные испытывать чувство вины, а это совсем не одно и то же.

Меткалф удивленно взглянул на Светлану и незаметно сглотнул подступивший к горлу тяжелый комок. В ней открывались такие глубины, а он только-только узнал об их существовании.

Светлана ответила ему мимолетной печальной улыбкой.

– Знаешь, говорят: чужая душа – потемки. Просто у одних потемки гуще, чем у других.

– Это так по-русски, – сказал Меткалф. – Трагизм во всем.

– А вы, американцы, любите самообман. Вы всегда говорите себе, что неважно, что вы делаете, если у этих поступков благая цель.

– Тогда как вы, трагические русские, считаете: что ни делай, все равно ничего хорошего не выйдет.

– Нет, – жестко возразила Светлана. – Я только одно знаю наверняка: ничего и никогда не идет по плану. Ничего.

– Остается надеяться, что на сей раз ты не права.

– Ты принес мне новые документы, да? – спросила Светлана, указывая пальцем на пакет в водонепроницаемой обертке, торчавший из внутреннего кармана его телогрейки, валявшейся на кухонном столе.

– Это последние, – ответил Меткалф.

– Последние? А ты думаешь, он не удивится, если ручей вдруг иссякнет?

– Может. В таком случае не лучше ли будет тебе передавать их постепенно, по две-три бумаги за раз?

– Да, так, я думаю, будет даже правдоподобнее. Ну а что я скажу, когда они все-таки кончатся?

– Ты изобразишь растерянность. Скажешь, что не можешь понять, почему отец перестал носить документы домой, и добавишь, что ты, естественно, не можешь спросить его об этом. Выскажи предположение, что меры безопасности ужесточили и больше не разрешают выносить из учреждения засекреченные документы.

Она кивнула.

– Мне нужно научиться лгать лучше, чем я это умею.

– Иногда это умение оказывается крайне необходимым. Ужасно, но это так.

– Есть такая старинная русская поговорка, что, когда слишком долго сражаешься с драконом, сам в него превращаешься.

– А старинная американская поговорка говорит, что сказать правду может любой дурак, а чтобы хорошо солгать, нужен талант.

Светлана покачала головой и повернулась к выходу из кухни.

– Мне пора собираться в театр.

Меткалф вынул перочинный ножик и вскрыл целлофановую упаковку. На сей раз Корки не вложил туда свою записку. Он быстро перебрал документы и бегло просмотрел их, удивляясь про себя, почему Светлана лишь мельком взглянула на них, и тут она вернулась. Ее облик сделался гораздо более ярким и броским, нежели тот домашний вид, к которому он успел привыкнуть, сидя в этой кухне.

А что, если она внимательно прочтет их? Что она поймет? Меткалф убеждал ее, что все эти записки и зашифрованные документы являются фрагментами мозаики, которая должна будет убедить нацистов, насколько слаба – и потому так покорна и на все согласна – Россия. Она увидит в этих документах именно то, что он ей сказал, ведь так?

Была ли она в достаточной степени политически подкована, чтобы увидеть подтекст всех этих сообщений: Россия в данный момент беззащитна и потому окажется легкой добычей для немецкой армии? Это его серьезно беспокоило. И все же она ни словом не дала понять, что почувствовала обман с его стороны. Корки отправил его играть в опасные игры, причем опасность грозила со всех сторон и была самых разных сортов.

Меткалф еще раз торопливо пробежал глазами полученные листы, и его взгляд зацепила одна невзрачная с виду страничка, заполненная бессмысленными строчками букв и цифр. Это код, сразу понял он. Приглядевшись, он выделил группу из пяти чисел и идентификатор начала передачи и узнал этот шифр – советский шифр, называвшийся «Суворов» в честь великого русского полководца восемнадцатого века. Этот шифр был известен немцам – это Меткалф знал доподлинно. Финские войска обнаружили в советском консульстве в Петсамо сожженные кодовые таблицы и передали находку нацистам. Англичане, следившие за радиопереговорами немцев, были убеждены, что нацистская разведка расколола шифр. Однако русские военные не имели об этом никакого представления.

Меткалф сразу понял, почему так много документов, связанных с операцией «WOLFSFALLE», закодировали шифром «Суворов». Это был еще один гениальный ход Корки. Шифрованные документы автоматически вызывают к себе повышенный интерес, и нацисты отнесутся к ним с большим доверием; код порождает иллюзию особой важности содержания документа.

Конечно, Меткалф не смог прочесть большей части бумаг. Однако и беглого просмотра хватило ему для того, чтобы понять: эта партия фальшивок отличается от предыдущей. Эти документы рисовали Красную Армию невероятно слабой и уязвимой, но быстро перевооружающейся. Они «выдавали» причину этого перевооружения. В них содержались подробности перевооружения, за которыми открывались шокирующие детали.

Среди бумаг находились приказы о скорейшем изготовлении десяти тысяч самых современных танков, более тяжелых и мощных, чем немецкие, даже тяжелее, чем их «Panzer IV». Скоростные танки, развивающие до ста километров в час и, согласно выдержкам из технических спецификаций, предназначенные не для бездорожья, а, напротив, для хороших дорог Германии и Западной Европы. А к июню следующего года в войска должны были поставить двадцать пять тысяч таких танков. В приказах особенно подчеркивалась эта дата.

И еще одно. Среди бумаг находился совершенно секретный меморандум, подписанный двумя высокопоставленными генералами Красной Армии А. М. Василевским и Георгием Жуковым, в котором говорилось об операции «Гроза». Предварительный план операции «Гроза» был в начале сентября в обстановке строжайшей секретности доложен Сталину и другим членам Политбюро.

Документ за документом, меморандум за меморандумом, Меткалф складывал воедино детали вымышленной операции «Гроза», точно так же, как эту мозаику вскоре станут собирать работники нацистской разведки. Согласно плану, к следующему июлю Красная Армия должна будет иметь двадцать пять тысяч мощных высокоскоростных ударных танков на своих западных границах.

На границах с нацистской Германией.

В ближайшие несколько месяцев должно происходить тайное, но повсеместное подтягивание частей Красной Армии к западной границе. Несколько приказов касалось подготовки массированной воздушно-десантной армии – около миллиона парашютистов проходили обучение для того, чтобы нанести по войскам нацистской Германии удар с тыла.

Имелась там и дата начала операции «Гроза» – превентивного нападения на нацистскую Германию: июль 1942 года.

Она была названа в секретной речи Сталина, произнесенной неделю назад перед высшими армейскими офицерами. Согласно информации, подготовленной Корки, экземпляры текста этой речи были розданы верховным командирам Красной Армии.

Меткалфу приходилось даже напоминать себе о том, что документы фальшивые.

Среди бумаг, созданных в ходе операции «WOLFSFALLE», имелся и экземпляр речи Сталина, которая была настолько аутентичной по тону, что Меткалф понял: немцы ни за что не смогут отличить ее от настоящей.

«Товарищи, – начиналась она. – Мы одобрили операцию „Гроза“. Наши военные планы разработаны. Через восемнадцать месяцев, летом 1942 года, мы нанесем фашистам сокрушительный удар. Но это будет лишь первый удар, товарищи, в той атаке, которая повергнет капитализм в Европе и приведет к победе коммунизма под руководством Советского Союза!

Капиталистические правительства европейских стран в результате происходящей войны, одинаково губительной для всех ее участников, ослабели и не смогут сопротивляться победоносному шествию социализма по Европе и всему миру. Освобождение угнетенных всего мира – это наш почетный долг!»

Меткалф читал этот провокационный текст с нарастающим отвращением. Это являлось чистейшим безумием, но выдумка была блестящей. Все с первой до последней буквы вымышлено, скомпилировано и доведено до исключительного правдоподобия.

А ведь имелось еще одно доказательство – если доказательства вообще требовались, – что Корки устроил грандиозный обман. Причем обманывал он не Гитлера, а Меткалфа. «Эти документы, – сказал он, – нарисуют картину. Портрет медведя. Но очень милого. Этакого медвежонка, у которого нужно вовремя вырвать когти».

Корки лгал ему о назначении этих фальшивых документов точно так же, как он лгал насчет причины отправки Меткалфа в Москву. Старый мастер шпионажа сказал, что миссия будет заключаться в знакомстве с фон Шюсслером, его оценке в качестве потенциального источника информации и возможной вербовки, тогда как цель у Корки была совсем другая: использовать Лану для передачи этих сфабрикованных данных фон Шюсслеру. А потом Корки в очередной раз обманул его, попытавшись скрыть истинную цель операции «WOLFSFALLE». Эти документы изображали вовсе не растущего медвежонка, а рисовали картину могучей быстро перевооружающейся армии, втайне готовящейся нанести сокрушительный удар по нацистской Германии.

Партия идеально изготовленных документов попадет через дочь красноармейского генерала к амбициозному нацистскому дипломату, что в свою очередь подтолкнет нацистов к опережающему нападению на Советский Союз, нападению, которое, несомненно, повлечет за собой гибель нацистской Германии.

Впрочем, бессильное негодование Меткалфа тут же сменилось тревогой: если Лана прочтет документы, то, возможно, поймет, что он ведет себя нечестно по отношению к ней. Она-то уверена, что передает документы, которые смогут убедить Германию в том, что Россия хочет только мира. Тогда как говорят они совсем о другом: о том, что Москва намерена первой напасть на Германию.

Как поступит Лана, если прочтет бумаги? Не откажется ли она передать их фон Шюсслеру?

Конечно, такой риск существовал. И у него не было никакого выбора. Корки втравил его в это дело, а теперь он должен втравить Лану. Ему оставалось только надеяться, что у нее не хватит времени, чтобы прочесть бумаги, что ей не захочется это делать.

Он надеялся, что она просто передаст их немцу.

– Стива, – окликнула его Светлана.

Она была одета в черное трико, поверх которого накинула большой белый халат; лицо было накрашено, губы аккуратно подведены помадой.

– Ты выглядишь потрясающе, – сказал Стивен.

– А ты дурачок, – ответила женщина, с деланым недовольством покачав головой.

– Конечно, дурачок. Ты не выглядишь великолепно – ты просто великолепна. Ты потрясающая женщина.

– Прошу тебя, – наставительно заметила Светлана. – Ты сделал мне гораздо больше комплиментов, чем я того заслуживаю. – Она протянула руку к лежавшему на столе пакету с документами.

– Будь осторожна с этими бумагами, – предупредил Меткалф. – Как можно меньше носи их с собой.

– Почему?

Почему? – подумал он. Потому что, если они будут не при тебе, ты, может быть, не захочешь лишний раз в них заглянуть. А если не заглянешь, то, может быть, не узнаешь, как ты обманута – нет, обманута – не то слово – как страшно я тебе лгу. Как я тобой манипулирую, как я тебя предаю.

Но ответил он совсем другое:

– Возможно, мастера, которые все это сделали, умудрились каким-то образом нанести на бумаги отпечатки пальцев. Отпечатки советских военных руководителей. Поэтому, если нацисты направят их на дактилоскопическую экспертизу, они сойдут за подлинники. – Отпечатки пальцев Меткалф выдумал, но прозвучало его объяснение вполне правдоподобно. Да, каждая его ложь звучала убедительно, но необходимость лгать Светлане причиняла ему боль.

– А-а, – протянула она. – Хитроумная затея.

– Лана, послушай. Ты отчаянно храбрая женщина. То, что ты делаешь… Я представляю себе, насколько это трудно. Но во всем этом есть серьезный смысл. От того, что мы делаем, очень многое зависит. Сделана невероятно большая ставка.

– На эти бумаги с чертежами и загадочными словами, которые, наверно, никто не сможет разобрать?

– Да.

– И каждая бумажка содержит что-то важное? Как тот любовный напиток, который готовила прислужница Изольды, да? – Она звонко рассмеялась.

– Не совсем так, – скрывая беспокойство, ответил он.

– Ты хочешь сказать, что эти бумаги предназначены не для того, чтобы зародить глубокую и преданную любовь между нашими бесстрашными вождями и предводителями Третьего рейха? Что они не зародят в сердцах Риббентропа, Гейдриха, Гиммлера и Гитлера дурманного влечения к России?

Меткалф удивленно взглянул на Светлану и незаметно сглотнул подступивший к горлу тяжелый комок. В ней на самом деле открывались такие глубины, о существовании которых он прежде и не догадывался.

– Ты же часто говорила, что ничего не понимаешь в таких вещах. Но теперь мне кажется, что «ничего» было лишь преуменьшением твоих достоинств, моя дуся.

– Спасибо, любимый. И ты тоже – мы оба знаем немного больше чем ничего. Но ведь английский поэт предупреждал об опасности малого знания. Я часто думаю, что знать немного больше, чем ничего, гораздо опаснее полного незнания. Но потом говорю себе: какая мне разница? Ведь все равно, я не знаю почти ничего. – Она вдруг улыбнулась с загадочным видом. – Пойдем, любовь моя. Теперь я хочу тебе кое-что показать.

– Очень заманчивое предложение, – откликнулся Меткалф. Он проследовал за Светланой в гостиную и с изумлением увидел в дальнем углу рождественское дерево, увешанное самодельными украшениями и фруктами. – Рождественское дерево? – произнес он. – Разве это не противозаконно в этом безбожном раю? Разве Сталин не запретил праздновать Рождество?

Светлана, улыбнувшись, пожала плечами.

– Это не рождественское дерево, а елка. Просто мы надели на верхушку красную звезду, и она перестала быть рождественским деревом. Так или иначе, а все равно украшать дерево – это языческий обычай. Христиане просто переняли его у них. И у нас нет Санта-Клауса, у нас Дед Мороз.

– А это что такое? – спросил Меткалф, указывая на удлиненную полированную коробку из березового капа, стоявшую на краю стола. Изнутри она была обита зеленым сукном; в углублениях лежали два богато и искусно изукрашенных парных дуэльных пистолета. Ложи были сделаны из ореха и украшены резными листьями аканта, рукояти тоже были узорными, а на восьмигранных витых стволах были выгравированы языки пламени. – Им, наверно, лет сто.

– Больше. Это главная драгоценность моего отца – дуэльные пистолеты, которые, по преданию, принадлежали Пушкину.

– Потрясающе.

– Ты знаешь, наши вожди талдычат нам, что создают нового советского человека, что мы все уже новые, смывшие с себя груз истории, груз дурных старых традиций и извращение наследственности. Но все они здесь – семейные корни. И все еще служат якорями нашим душам. Всякие мелочи, которые передаются из поколения в поколение. Они дают нам ощущение того, чем мы являемся, эти мелочи… есть какое-то английское слово, такое красивое слово… Поэтичное слово. Оно звучит так, будто соткано из дыхания, из самого воздуха…

Меткалф рассмеялся.

– Heirloom?[766]

– Да, именно это слово.

– Если в нем и есть поэзия, то только та, которую в него вложила ты.

– Heirloom, – медленно повторила Светлана, осторожно выговаривая звуки, будто имела дело с хрупкой безделушкой. – У моего отца много этих… heirlooms, его собственная тайная сокровищница, которой он очень гордится. Мелкие сокровища, которые он хранит не из-за их ценности, а единственно из-за того, что целая череда наследников позаботилась о том, чтобы они дошли до него. Как эта палехская музыкальная шкатулка. – Она указала на черную лакированную коробку с многоцветной огненной птицей – в России таких называют жар-птицами, – нарисованной на крышке. – Или эта икона Преображения четырнадцатого века. – Икона оказалась расписной деревянной пластинкой площадью четыре на пять дюймов, на которой был изображен Иисус в пылающих одеждах, в присутствии двух учеников превращающийся в сияющий призрачный образ.

– А когда-нибудь все это станет твоим.

Она вскинула на Стивена печальный взгляд.

– По-настоящему ценное никогда не бывает полностью твоим. Все эти вещи принадлежат тебе лишь на время твоей жизни.

– Лана, я никогда не видел ничего из твоих вещей. Наверняка твои многочисленные поклонники дарят тебе множество всякой всячины. Где ты все это держишь?

– А вот для этого и существуют бабушки. Причем такие бабушки, которые живут далеко отсюда. Бабушки из Яшкина.

– А где это – Яшкино?

– Маленькая деревенька в Кузнецком бассейне. Много часов на поезде отсюда. Они называют себя провинциалками, и это их гордость, а не самоуничижение.

– У русских это далеко не всегда можно различить. Но у тебя, по крайней мере, есть надежное место для хранения твоих будущих фамильных ценностей.

– Ты, похоже, вообразил себе пещеру Аладдина. В моей сокровищнице хранится один – один! – подарок от одного определенного поклонника. И все равно моя сокровищница не имеет себе равных по ценности.

– Ну вот, опять. Лана, объясни мне, пожалуйста, что это: гордость или самоуничижение?

– А это имеет значение?

– Можно подумать, что ты хочешь заставить меня ревновать.

– Ничего подобного. Подарок твоей любви для меня ценнее, чем все остальное. – Она привлекла его к себе. – Мой Стива, с нашей первой встречи… то, что ты даровал… это означает для меня намного больше, чем ты думаешь. Даже больше, чем ты можешь себе представить.

– Лана…

Его перебил резкий телефонный звонок. У Светланы вдруг сделалось растерянное выражение лица. Она дала телефону прозвонить несколько раз и лишь потом сняла трубку.

– Алло? Да, это Лана. – Светлана вдруг побледнела. Она слушала, лишь изредка вставляя односложные междометия. Прошло не более минуты, она поблагодарила звонившего и повесила трубку. – Это мой друг Илья, рабочий сцены, – пояснила она. Лана была заметно взволнована и даже, пожалуй, напугана. – У нас с ним есть нечто вроде кода для телефонных разговоров. Илья сказал, что Кундров, мой надзиратель, был сегодня в Большом театре и всех расспрашивал обо мне. И об американце, моем друге.

– Продолжай.

– Но там были и другие. Из НКВД. И все искали тебя. И называли тебя шпионом.

– Да, – стараясь не выдать нервного возбуждения, сказал Меткалф. – Все американцы – шпионы.

– Нет, на этот раз все было не так. У них был приказ разыскать тебя и если удастся, то и арестовать.

– Угрозы, – сказал Меткалф, пытаясь успокоить Светлану. – Пустые угрозы.

– Разве, Стива? А им известно об этом, обо всем этом? – Она взмахнула рукой, в которой держала бумаги, приготовленные для встречи с фон Шюсслером.

– Нет, они об этом не знают.

– Ты не станешь меня обманывать, Стива, да?

Он обнял ее, не в силах продолжать лгать.

– Мне нужно идти, – сказал он. – С минуты на минуту может вернуться твой отец.