Ресторан «Арагви» располагался неподалеку от Центрального телеграфа, на противоположной стороне улицы Горького. Это был один из крайне немногочисленных приличных ресторанов в Москве, а Меткалф и Черпак Мартин ужасно истосковались по съедобной пище. Поэтому они договорились встретиться около входа в ресторан в семь часов вечера.

Но была и еще одна, куда более важная причина, по которой Меткалф решил пообедать в «Арагви». Именно здесь, в мужской комнате, Амос Хиллиард назначил ему на восемь часов краткое свидание. Посольство, объявил Хиллиард, теперь для Меткалфа закрыто. Кроме того, «Арагви» имел определенные преимущества, делавшие это заведение очень подходящим для тайной встречи. Ресторан был шумным, всегда переполненным, и здесь каждый день бывало множество иностранцев. Там много входов, сказал ему Хиллиард, что позволяло дипломату явиться туда незамеченным. Кроме того, Хиллиард был хорошо знаком с менеджером ресторана, по-русски его называли директором. «Мне даже трудно подсчитать, сколько денег я там истратил, я имею в виду – не на пищу. Я хорошо смазал множество рук. Это единственный способ, позволяющий получить в Москве сносное обслуживание».

Однако Роджер опаздывал. Как правило, он был пунктуален, но сейчас англичанин оказался перед необходимостью обойти чуть не всю Москву, чтобы достать нужные вещи. Здесь все намного хуже, жаловался он, чем даже в оккупированной Франции. По крайней мере, там он владел языком.

Поэтому Меткалф не слишком тревожился из-за того, что через четверть часа после назначенного времени Черпак так и не появился. Тем временем очередь, змеившаяся перед главным входом в ресторан, становилась все длиннее и длиннее. Меткалф специально встал в очередь, надеясь обнаружить слежку, хотя пока что не видел ни одного филера.

Ждать дольше не было никакого смысла, решил Меткалф. Ему необходимо вовремя оказаться в ресторане, чтобы встретиться с Хиллиардом. Когда явится Роджер, он сразу выяснит, что Меткалф уже внутри. Он направился к двери ресторана, мимо длинной очереди ожидающих русских, которые сразу определили по одежде иностранца, то есть персону, имеющую право на внеочередное обслуживание. Из двери высунулся швейцар и пригласил Меткалфа войти. Меткалфу даже не пришлось показывать свой американский паспорт, чтобы попасть в вожделенные глубины ресторана, оказалось достаточно сунуть двадцатидолларовую банкноту в ладонь метрдотеля, странноватого на вид человека в длинном, похожем на пальто одеянии, щедро украшенном галунами, и в остроносых ботинках. На носу у него красовалось пенсне, прикрепленное к черной ленте, петлей перекинутой через шею.

Метрдотель проводил его к столику на двоих, помещавшемуся на балконе, откуда открывался вид на просторный обеденный зал. Там небольшой оркестр играл грузинские любовные песни. Меткалфу подали теплый крестьянский хлеб, отличное сливочное масло и осетровую зернистую икру. Он жадно принялся есть и выпил сразу несколько бокалов боржоми – сильно газированной, пахнущей серой грузинской минеральной воды. Когда странного вида метрдотель подошел к нему, чтобы принять заказ – он был необыкновенно услужлив по отношению к этому американцу, который оказался таким щедрым на чаевые, причем в долларах, а не в никому не нужных рублях, – Меткалф решил заказать обед и для себя, и для Роджера. Несомненно, друга задержало что-то важное. Когда Черпак явится (если явится), чтобы объявить о каком-то успехе, его, по крайней мере, будет ждать на столе еда. Меткалф заказывал гораздо больше, чем каждый из них был в состоянии съесть: сациви, шашлыки, бифштексы и фазанов.

Оркестр заиграл грузинскую песню «Сулико», которую Меткалф запомнил по первому посещению Москвы. Он связал ее с Ланой, точно так же, как очень многое другое в Москве. Его сознание захлестнули воспоминания о ней, и он ничего не мог с этим поделать. И он не мог думать о ней без мучительного, порождающего отвращение к себе, чувства вины. Он самым подлым образом втравил ее в то, что она сейчас делает. Корки изобрел головокружительно дерзкий план, для которого требовалось передаточное звено, а эту роль могла сыграть только Лана. Если этот план удастся, он перевернет весь ход войны. Больше того, он изменит ход всей истории. Что значила судьба одного человека по сравнению с судьбой планеты? Но Стивен не мог так думать; это был тот самый образ мысли, который вел к тирании. Именно в этом были убеждены Гитлер и Сталин: судьба масс перевешивала права индивидуума.

А он любил ее. Это была чистая правда. Он любил эту женщину и пребывал в отчаянии из-за того положения, в которое она попала, оказавшись в опасной близости от жерновов судьбы. Он пытался найти себе оправдание и уговаривал себя, что, если его план удастся, она вместе со своим отцом окажется на свободе. Но он знал также, что риск неизмеримо велик. В любой момент что угодно могло сорваться. Ее могли поймать, и тогда ее ждала бы неминуемая казнь, а эта мысль была слишком ужасна для того, чтобы он решился хоть немного задержаться на ней.

Взглянув во второй раз на часы, он с удивлением обнаружил, что уже без двух минут восемь. Он поднялся из-за стола и направился в мужскую комнату.

Когда Меткалф вошел, Амос Хиллиард уже находился там; он мыл руки под краном.

Меткалф собрался было заговорить, но Хиллиард приложил палец к губам и указал на закрытую кабинку. Повернувшись туда, Меткалф увидел под далеко не доходящей до пола дверцей грубые, явно русские ботинки и спущенные на них русские же брюки с обтрепанными краями. На мгновение Меткалф растерялся; он не подготовился к возможности того, что им могут помешать. Он подошел к длинному ряду писсуаров и помочился. Хиллиард продолжал мыть руки и следить за закрытой кабинкой в зеркало.

Меткалф закончил, спустил воду. Но русский все еще оставался в кабинке. Могло ли это быть совпадением? Вероятно, решил Меткалф, совпадение, и ничего больше. Он подошел к раковине, соседней с той, где возился Хиллиард, и, встретившись в зеркале со взглядом дипломата, послал ему вопросительный взгляд.

Хиллиард молча пожал плечами. Сердце Меткалфа билось все чаще и чаще. Если бы их с Хиллиардом сейчас вдруг забрали, следовало ожидать серьезных неприятностей.

Он знал, что Хиллиард имеет при себе первый комплект фальшивых документов, которые были сработаны техническими специалистами Корки и переправлены в Москву дипломатической почтой. Если бы эти документы обнаружили при любом из них, они оба на всю оставшуюся жизнь исчезли бы в безднах ГУЛАГа или, что вероятнее, были бы, как говорят русские, поставлены к стенке. Поэтому неудивительно, что Хиллиард выглядел таким угрюмым. Он знал, какой опасности подвергается.

В конце концов за дверцей зашумела вода, и из кабины появился один из русских посетителей ресторана. Он посмотрел на две раковины, занятые Меткалфом и Хиллиардом, смерил негодующим взглядом обоих мужчин и вышел из уборной. Хиллиард, как был, с мокрыми руками, метнулся к двери и запер ее на задвижку.

Потом он так же быстро вынул из кармана пиджака завернутый в несколько слоев бумаги пакет и вручил его Меткалфу.

– Это только первая партия, – прошептал он. – Вскоре придет еще.

– Спасибо, – проронил Меткалф.

– По правилам хорошего тона я должен был бы ответить вам: «Не стоит того», или «Какие пустяки», или «Всегда рад оказать вам услугу», но все это было бы ложью, – сказал Хиллиард. – Я пришел сюда только по приказу Корки, и вы сами это отлично знаете. Если бы меня попросил сделать это кто-нибудь другой, я бы заявил: идите куда подальше. Я не знаю, что это за документы – они запечатаны, – но, когда вы покинете Москву, я буду счастлив.

– А я – еще больше.

– Ладно, слушайте, прежде чем сюда начнет рваться еще какой-нибудь объевшийся русский с переполненным пузырем. Это наша последняя встреча. С этого времени мы с вами будем поддерживать связь через тайники.

– Хорошо. В любом случае это будет безопаснее, – решил Меткалф.

– Корки говорит, что у вас хорошая память. Используйте ее. Не записывайте ни одного слова, вы меня слышите?

– Я вас слушаю.

Страх и негодование, казалось, полностью изменили Хиллиарда. Внешне он оставался тем же самым малорослым, мягкотелым, лысеющим мужчиной в очках. Но в болтливом очаровательном уроженце Среднего Запада начала проявляться твердая сердцевина. Он был зол и глубоко напуган, и, видя эту перемену, Меткалф тоже почувствовал, что им постепенно овладевает все более сильный страх.

– На углу Пушкинской улицы и проезда Художественного театра вы найдете два магазина почти рядом друг с другом, ясно? Один – это магазин номер девятнадцать, вывеска «Мясо». – Он произнес это слово по-русски, а потом перевел на английский.

– Благодарю вас, – отозвался Меткалф, стараясь говорить как можно саркастичнее. Хиллиард, конечно, знал, что он говорит по-русски даже лучше, чем сказал ему.

– Второй называется «Женская обувь». – Хиллиард на сей раз не стал переводить. Меткалф кивнул.

– Вход в здание между этими магазинами никем не охраняется, открыт круглосуточно. Когда вы туда войдете, справа увидите радиатор отопления, прикрепленный к стене металлической скобой с одной стороны. За радиатором промежуток в несколько сантиметров. Следующий комплект документов будет лежать там.

– Не самая лучшая идея, – заметил Меткалф. – Когда радиатор включат, документы могут загореться.

Хиллиард нахмурился.

– Ради Христа, мы же в Москве! Две трети радиаторов здесь просто не работают, и этот как раз относится к этим двум третям. Можете мне поверить. А поскольку мы в Москве, его не будут чинить в течение ближайших пяти лет.

Меткалф кивнул.

– Сигнал?

– Если я буду находиться на рабочем месте, вы позвоните мне по телефону и скажете, что потеряли паспорт. Я отвечу, что вы позвонили не в тот офис. Если я уже положил груз, то скажу вам, чтобы вы перезвонили и обратились в консульский отдел. Если же нет, то я просто опущу трубку после первых слов.

– А если вас не окажется на месте?

– Запасным вариантом будет телефон-автомат в Козицком переулке, дом номер 2, корпус 8, подъезд номер 7. Это между улицами Пушкина и Горького. Понятно?

Меткалф снова кивнул.

– Козицкий переулок, 2, корпус 8, подъезд 7. Это же совсем рядом с Елисеевским гастрономом.

– Я буду рекомендовать вас вместо «Бедекера», когда кому-то захочется осмотреть Москву, – сухо заметил Хиллиард. – Седьмой подъезд находится между поликлиникой номер 18 и магазином с вывеской «Овощи–фрукты». Кстати, это в четырех кварталах от тайника. Когда вы войдете в дом, то увидите слева телефон, прикрепленный к деревянному щитку. Номер телефона 746, но он там всего один. В нижнем правом углу доски небольшой кусок с отодранной фанерой, и там вы увидите разные каракули и надписи, сделанные людьми, разговаривавшими по телефону, поэтому наши с вами пометки не привлекут ничьего неуместного внимания. Когда я загружу тайник, я нарисую там кружок красным карандашом. Красным, вы запомнили?

– Запомнил.

– Когда вы освободите тайник, то зачеркнете кружок вертикальной линией. Все ясно?

– Полностью. Телефон тоже доступен круглые сутки?

– Да.

– А у вас есть ложные тайники? – Меткалф имел в виду места, куда будут закладываться фальшивые «посылки», предназначенные для того, чтобы сбить с толку тех, кто может случайно или намеренно наблюдать за действиями агента.

– Это мое дело, – огрызнулся Хиллиард.

– Безопасность операции касается меня не меньше, чем вас.

Хиллиард молча прожег его яростным взглядом.

– Какие-нибудь сигналы о чрезвычайных обстоятельствах? – продолжал настаивать Меткалф.

Хиллиард снова промолчал.

– Сигнал о перехвате, о том, что мне нужно убираться, о том, что наши каналы текут.

– Если меня перехватят, вы не найдете сигнала о том, что тайник загружен. Проще некуда. И никогда больше не услышите обо мне. Ни вы, ни Корки, ни кто-нибудь из моих друзей дома, в Айове или Вашингтоне, потому что я буду ломать камни в Сибири до конца своей жизни. Или получу пулю в затылок. Вам теперь все ясно? Так что позаботьтесь о нас обоих. Все время проверяйтесь. Не проколитесь.

Он повернулся и, не говоря больше ни слова, отпер дверь уборной и удалился.

Когда Меткалф вернулся к столу, его обед – их обед – уже был подан. Но Роджер так и не появился. На столе громоздились подносы, заставленные шашлыками из молодой баранины, мясными клецками, именовавшимися хинкали, тушеными фазанами – это блюдо именовалось чахохбили. Посреди этого изобилия возвышались бутылки «Цинандали» – прекрасного грузинского белого вина соломенно-желтого цвета и еще несколько бутылок минеральной воды боржоми. Но аппетит у Меткалфа внезапно исчез, словно он и не был голоден. Он сунул под тарелку стопку бумажек и покинул ресторан, сопровождаемый обеспокоенным метрдотелем, пытавшимся выяснить, что не понравилось иностранцу. Наградив его еще двадцатью долларами, Меткалф пробормотал извиняющимся тоном:

– Представьте себе, я досыта наелся хлебом.

Его, без всякого сомнения, сопровождали, когда он возвращался из «Арагви» к себе в «Метрополь». Филеры оказались незнакомыми, очевидно, из другой смены, и белокурого бледноглазого мастера слежки среди них не было. Или, возможно, казалось, что не было, а на самом деле он наблюдал за ним издалека, оставаясь незамеченным. Документы лежали в нагрудном кармане его пиджака, все еще запечатанные в целлофановую обертку. Меткалфу казалось, что они вот-вот прожгут дыру в его груди. Он пытался не думать о том, что может случиться, если его кто-нибудь остановит и обыщет. Фальшивые советские военные документы высшей секретности – этому невозможно было бы найти объяснение.

Когда Меткалф вошел в гостиницу, ни один из портье не остановил его, а это значило, что Роджер не оставил для него никакого сообщения. Он не мог не волноваться, впрочем, дела Роджера тревожили его меньше всего. Черпак был профессионалом и вполне мог позаботиться о себе. Так что для его отсутствия наверняка существовала веская причина. А вот Лана ни в коей мере не была профессионалом, и с нею могло случиться все, что угодно.

Дежурная на его этаже, горгона, которую он еще ни разу не видел, приветствовала его с общепринятым здесь плоским юмором и отказалась выдать ключ от номера.

– Вы его уже взяли, – заявила она обвиняющим тоном.

– Нет, – отрезал Меткалф. – Это какая-то ошибка. – Если только Роджер по какой-то причине взял ключ от его комнаты, возможно, чтобы что-нибудь там оставить, но в таком случае где сообщение, или…

Передатчик! Черпак суетился весь день, собирая детали, и, насколько Меткалф знал его, должен был уже смонтировать рацию и ждать в его номере, чтобы преподнести сюрприз. Конечно, он ни за что не оставил бы передатчик без присмотра в гостиничном номере.

Но дверь его номера оказалась запертой; Меткалф несколько раз постучал, но не получил ответа. И в номере Роджера тоже никто не ответил на стук. Он возвратился к бастиону дежурной.

– Моя комната заперта, – строго заявил он. Это был единственный способ вести дело с неприветливыми дамами, надзиравшими за этажами: властный приказной тон. – Мне нужен ключ, и если вы отдали его какому-нибудь постороннему человеку, то немедленно лишитесь работы. – Он извлек свой паспорт. – Вы давали кому-нибудь ключ от моего номера?

Дежурная ошеломленно молчала. Она была из тех женщин, которые всей душой преданы важнейшей советской идее порядка. Все нужно делать как положено, и, выдав ключ от номера не тому постояльцу, она нарушила правило. С хмурым видом она вручила Меткалфу запасной ключ.

– Только верните его! – крикнула она ему вслед.

Конечно, ключ мог взять кто угодно, скажем, НКВД, хотя они, скорее всего, имели возможность пользоваться комплектом ключей, предназначенным специально для них, или даже кто-то из американского посольства. И лишь вторично подойдя к своей двери, он вспомнил слова Тэда Бишопа: «Один джентльмен-краут… старый друг попросил его кого-то разыскать… Утверждал, что позабыл, как точно его имя. Человека, который только что прибыл из Парижа… От его истории слегка пованивало тухлой рыбой».

Джентльмен-краут. Нацист. «Судя по виду, он мог быть из СД». Кто-то приехал из Парижа, чтобы отыскать кого-то.

Уничтожение Пещеры – парижской станции Корки было только началом. Сеть Корки постепенно распутывалась. Каким-то образом они проследили, что Стивен добрался до Москвы.

То, что случилось с его друзьями на парижской станции, вполне могло случиться и с ним.

Кто-то ждал его в номере. В этом Меткалф был совершенно уверен.

Ждал, чтобы закончить работу по распутыванию сети Корки. Ждал, чтобы убить его.

Это засада, понял Меткалф, засада, в которую он не попадет. Оружия у него не было, о том, чтобы войти в номер, не могло быть и речи. Вниз можно спуститься и по другой лестнице, не проходя мимо дежурной со скверным характером и не пускаясь в объяснения с нею, что было бы пустой тратой времени. Он сбежал вниз по запасной лестнице, перескакивая через две ступеньки. Быстро пройдя по вестибюлю, он подошел к столу портье, безукоризненно изобразив на лице негодование.

– Проклятый ключ! – воскликнул он, держа его двумя пальцами в вытянутой руке. – Он не подходит!

– Вы уверены, что это тот самый ключ, сэр? – спросил портье. Взяв ключ у постояльца, он принялся рассматривать его. На бирке, привешенной к ключу, был крупными буквами отпечатан номер комнаты. Все было ясно как день, и ошибки быть не могло.

– А вы правильно поворачиваете его, сэр? Справа налево, против часовой стрелки.

– Это я знаю. Я не первый день живу здесь. Он не срабатывает. Я попрошу вас послать со мной кого-нибудь, кто мог бы открыть эту чертову дверь. Я очень спешу.

Клерк нажал на кнопку звонка, прикрепленную к столешнице, и из багажной кладовой у него за спиной появился мальчишка лет пятнадцати, одетый в ливрею, – очевидно, посыльный. Последовал небрежный обмен фразами (естественно, по-русски), а затем посыльный, робко кланяясь, подошел к Меткалфу и взял ключ. Меткалф проследовал за ним в лифт. На четвертом этаже они вышли, миновали дежурную, которая удивленно посмотрела на них, но ничего не сказала, и прошли по коридору к номеру Меткалфа.

– Эта комната, сэр? – спросил посыльный.

– Попробуйте открыть замок. У меня ничего не получилось. – Говоря это, Меткалф стоял за спиной посыльного. Если неизвестный немец дожидается его в комнате, услышав голос молодого человека, он не станет стрелять – если, конечно, он собирался покончить с Меткалфом при помощи огнестрельного оружия. Если внутри находится нацистский убийца, его, конечно, сдержат вовсе не гуманные соображения вроде лишения жизни невинного человека, а чисто практические. Излишнее кровопролитие всегда было проклятием для любого профессионального убийцы и неизбежно создавало гораздо больше проблем, чем решало. Молодой посыльный должен послужить Меткалфу щитом.

Когда посыльный повернул ключ в замке, Меткалф отодвинулся еще дальше в сторону, уйдя из поля зрения любого, кто мог находиться в комнате, и, таким образом, гарантированно не попадая на линию огня. Он напрягся, готовый броситься наутек при звуке первого же выстрела.

Естественно, посыльный легко отпер замок и, удивленно глядя на Меткалфа, распахнул тяжелую дверь. Меткалф почувствовал, что его сердце забилось чаще.

– Все в порядке, сэр? – вопросительным тоном произнес посыльный. Он застыл в открытой двери, глядя то в комнату, то на иностранца. Очевидно, он ожидал чаевых, хотя официальные правила и даже политика были очень против таких подачек, видя в них капиталистическую заразу.

– Я ценю ваше усердие, – сказал Меткалф, – и не знаю, почему бы мне не отблагодарить вас за него.

Он вынул пятидолларовую купюру и, подойдя к молодому человеку сзади, хлопнул его по плечу, а сам, стоя за его спиной, изучал комнату.

В номере было пусто. Никого.

Ванная.

Дверь ванной была чуть приоткрыта. Уходя, он оставил ее открытой настежь, а теперь она была почти закрыта. Это, конечно, ничего не значило, поскольку в его отсутствие номер убирали и горничная обязательно заходила в ванную.

– Послушайте-ка, раз уж вы здесь, – сказал Меткалф, продолжая подчеркнуто уважительно обращаться к подростку, – то, может быть, не откажетесь помочь мне достать кое-что тяжелое? Убийственно болит спина.

Посыльный пожал плечами: конечно, почему бы и нет?

– Мой проклятый чемодан стоит в ванной, так что, если бы вы вытащили его оттуда, у меня нашлась бы для вас еще одна такая же бумажка. – Он вручил мальчишке пять долларов. Для подростка это было не просто хорошие чаевые, но и немалые деньги, так что желание заработать еще оказалось непреодолимым. Посыльный быстро зашагал к ванной. Меткалф держался сзади сбоку, уходя с линии огня.

Посыльный распахнул дверь ванной, заглянул внутрь и сказал:

– Сэр, я не вижу никакого чемодана.

– Неужели? Наверно, горничная куда-нибудь переставила его. Извините.

Но молодой служащий вдруг застыл на месте; его глаза широко раскрылись. Он сделал еще шаг, оказавшись в ванной, и вдруг завопил:

– Боже мой! Боже мой!

Меткалф метнулся к ванне и увидел, на что уставился посыльный, продолжавший вопить все громче и громче.

Лицо, видневшееся над краем ванны, налилось кровью так, что стало фиолетовым, глаза выкатились, изо рта свисал темно-лиловый язык. Меткалф с трудом узнал это лицо.

У него вырвался возглас, когда он, подскочив к ванне, прикоснулся к щеке Роджера Мартина и почувствовал липкий холод, который сказал ему, что Роджер был бесповоротно мертв уже в течение нескольких часов. Темная тонкая полоска, делившая горло Роджера почти пополам, показалась ему очень знакомой.

Точно такие же странгуляционные линии Меткалф видел всего несколько дней назад в Париже.