Он болтал по своей привычке о мелких раздражительных происшествиях, случившихся у него на службе, о завистливых коллегах, о секретарше, постоянно опаздывавшей и оправдывавшейся плохой работой общественного транспорта в Москве, хотя сама жила за два квартала от посольства. У всех этих утомительных, унылых, однообразных жалоб было только одно общее: ни один из этих жалких людишек не ценил его величия. Фон Шюсслер никогда не разглашал тайн. Или он был более осторожен, чем думала о нем Светлана, или, что казалось ей более вероятным, просто не думал ни о чем, что не имело отношения к его ослепительному величию.

– Видимо, я немного озабочена, – ответила Светлана. Они вдвоем лежали на огромной кровати фон Шюсслера с балдахином на четырех резных колонках, которую ему прислали из Берлина. Фон Шюсслер потягивал бренди, жевал марципан и болтал. Он был одет в длинный шелковый халат, под которым, как Лана заметила, несколько раз бросив взгляд и испытав, как всегда, отвращение, ничего не было. От запаха его тела – немец не слишком заботился о личной гигиене – ее подташнивало. Она чувствовала обычный ком в желудке – это ощущение она испытывала всякий раз, когда находилась рядом с ним, но сегодня вечером ей было особенно плохо. Она боялась того момента, когда он сбросит свое одеяние, что он собирался вот-вот сделать, и начнется сексуальный акт. Вот именно, «акт» – думала она. Но в этот вечер ее тревога была куда сильнее, чем обычно, из-за того, что она собиралась сделать.

– Конечно, ты должна мысленно репетировать всю свою хореографию, – сказал фон Шюсслер, погладив ее по голове таким движением, словно мимоходом приласкал домашнюю собачку. – Но тебе следует оставлять свою работу на работе, мой цветок. Наша кровать – это священное место. Мы не должны осквернять ее нашими служебными заботами.

Ее так и подмывало спросить, почему он сам никогда не соблюдает это правило, но она сдержалась.

– Это все из-за моего отца, – сказала она. – Я так тревожусь за него.

– Schatzi[756], – нежно ответил фон Шюсслер, – прошу тебя, мой маленький цветочек. Ни одно слово из этого досье никогда не станет известно вашим властям! Разве я еще не убедил тебя в этом?

Светлана покачала головой.

– Нет, не в том дело. Это новая работа, на которую его назначили.

– Ах! – неопределенно воскликнул фон Шюсслер, откидываясь на груду подушек. – Ну что ж… – Светлане показалось, что он надеется на изменение темы разговора, чтобы он мог вернуться к жалобам на людишек из посольства или – а это было бы еще хуже – просто сбросить халат.

– Его перевели на новую должность, – не сдавалась Светлана. – Дали новое, куда более важное, место в Наркомате обороны.

Фон Шюсслер сделал еще один маленький глоток бренди и взял очередной марципан.

– Может быть, хочешь, моя дорогая?

Она покачала головой.

– Отца назначили контролером за всеми расходами Красной Армии. А это значит, что он должен проверять все документы по поставкам, по дислокации войск, по закупкам оружия – словом, все бумаги, какие только есть в армии!

Фон Шюсслер испустил утомленное ворчание.

– Это просто невозможная нагрузка для его возраста! Ведь он фактически держит в руках всю стратегию Красной армии! – продолжала она.

В конце концов в водянисто-голубых глазах фон Шюсслера вроде бы промелькнула вспышка понимания. А не было ли это намеком на пробуждение заодно и его свинской жадности?

– Что ты говоришь? Выходит, это очень важная работа, не так ли? Он, наверно, должен радоваться такому продвижению по службе.

Светлана подчеркнуто тяжело вздохнула.

– Все эти документы, которые ему приходится приносить домой и читать до глубокой ночи! Эти таблицы, эти числа – сколько танков и самолетов, сколько кораблей, сколько винтовок, сколько пушек, сколько солдат… Бедный мой отец, эта работа вгонит его в гроб!

– Ты видела эти документы?

– Видела?! Да они разбросаны по всей нашей квартире, мне приходится перешагивать через них! Мой дорогой отец, ведь он солдат, а не бухгалтер; зачем его заставили этим заниматься?

– Но ты читала какие-нибудь из этих бумаг? – Фон Шюсслер пытался говорить небрежно и делать вид, будто его совершенно не интересует навязанный любовницей разговор, но это у него не очень-то получалось. – Я хочу сказать, ты понимаешь, что это за таблицы?

– Руди, там такие маленькие буковки, что у меня болят глаза! Мой бедный отец – ему приходится пользоваться лупой, и после работы с этими бумагами у него бывают такие головные боли.

– Так много бумаг… – рассуждал вслух фон Шюсслер. – Он же должен, наверно, путаться в них, правда? Наверно, твой отец очень организованный человек.

– Организованный? Отец? – Светлана почти натурально рассмеялась. – Когда он командовал войсками, просто нельзя было найти более организованного человека. Но как только дело доходит до бумаг… тут с ним беда! Он всегда жалуется мне, что не может найти ту или иную бумагу, спрашивает, не помню ли я, куда он ее положил…

– В таком случае он не заметит, если какой-нибудь бумаги не окажется на месте, – Лана почти наяву видела, как в мозгу фон Шюсслера начинают медленно проворачиваться колесики. – Очень интересно, мой Красный мак. Очень интересно. – Идея – теперь все это стало его идеей, что определяло успех авантюры, – наконец-то пустила корни в бесплодной почве разума немца.

Через несколько секунд он, казалось, составил в мыслях свой план. Он не станет нажимать на нее сейчас. Он лучше подождет, пока они не закончат заниматься любовью. Вне всякого сомнения, он рассчитал, что после этого ее отношение к нему станет еще лучше, и при этом благоприятном стечении обстоятельств он и сделает ей свое смелое предложение. Он потянул за конец шелкового пояса, свободный узел которого смотрелся на его большом животе, словно лента на коробке с подарком. Спазм в желудке Светланы резко усилился, когда он отбросил в сторону пояс и распахнул полы халата, явив миру темную промежность, где в спутанных лобковых волосах с трудом можно было рассмотреть его мужскую гордость, которая, честно говоря, была просто крохотной.

Он положил пухлую кисть руки ей на голову, как будто снова захотел погладить ее по волосам, однако на сей раз он не ограничился поглаживанием, а мягко, но твердо нажал, указывая направление, в котором должна была двигаться ее голова.

– Мой прекрасный Красный мак, – сказал он. – Мой Schatzi.

Несколько секунд она делала вид, что не понимает, чего он хочет, но затем была вынуждена покориться неизбежному. Она должна была помнить, что теперь вовлечена в дело, которое значит гораздо больше, чем ее тело и даже, возможно, душа, дело, участие в котором может требовать время от времени исполнения неприятных побочных действий, как это всегда бывает со всеми важными делами. Она пригнулась к паху фон Шюсслера, вынуждая себя улыбнуться, изобразив нетерпение и восхищение; она надеялась, что улыбка скроет ее невыразимое отвращение.

Скрипач вошел в немецкое консульство в доме номер 10 по Леонтьевскому переулку и назвал свое имя. Регистратор, фрау средних лет, превратившаяся в блондинку при помощи перекиси водорода, что выдавали темные корни волос, одарила его несколькими жеманными улыбками, пока он сидел, дожидаясь приглашения к военному атташе. Она, похоже, сочла его привлекательным и, возможно, полагала, что и сама не лишена привлекательности, что могло соответствовать действительности самое меньшее несколько десятилетий тому назад. Клейст улыбнулся в ответ.

Генерал-лейтенант Эрнст Кёстринг, военный атташе немецкого посольства в Советском Союзе, был тем самым человеком, который номинально отвечал за все немецкие шпионские акции самое меньшее в пределах России.

Немецкий военный атташе нес ответственность за разведывательную деятельность против Советского Союза. По крайней мере, на низшем уровне, поскольку у него было несколько уровней начальников в абвере[757], а над всеми ними стоял в конечном счете его главный шеф, адмирал Вильгельм Франц Канарис, руководитель абвера.

Но назвать Кёстринга знатоком разведывательного дела можно было, по мнению Скрипача, разве что в шутку. Он был экспертом по российским делам, поскольку родился и вырос в Москве и свободно говорил по-русски.

Но ему явно не хватало Zivilcourage[758]. Его донесения стали притчей во языцех благодаря своей бессодержательности. На протяжении многих лет он жаловался, что не в состоянии добыть у русских какую-либо информацию, что ему не позволяют ездить по стране иначе как под эскортом НКВД. В его докладах не было ничего такого, что нельзя было бы прочитать в газетах или увидеть, наблюдая за первомайским военным парадом на Красной площади. Как бы там ни было, абвер издавна находился в контрах с Sicherheitsdienst – настоящим разведывательным агентством. Абвер испытывал постоянное давление со стороны СД, руководство которого стремилось подорвать его престиж в глазах Гитлера и доказать, что внешняя разведка не справляется со своими обязанностями.

Однако Кёстринг прекрасно понимал, откуда дует ветер. Он знал, что Скрипач прибыл в Москву с личным напутствием группенфюрера СС Гейдриха, а также знал, что Гейдрих не из тех людей, которых разумно иметь в числе своих врагов. Рейнхард Гейдрих был человеком блестящим и совершенно безжалостным. Гитлер однажды назвал его «человеком с железным сердцем», что, конечно, следовало рассматривать как наивысшую похвалу со стороны фюрера. СД было конкурирующим агентством, но Кёстринг достаточно хорошо знал мир, чтобы не пожелать себе личных серьезных неприятностей, поэтому и согласился на сотрудничество. Отправляясь на встречу с военным атташе, Скрипач разыгрывал свою самую сильную карту. Таким образом он получил бы те сведения, в которых нуждался. Мелкий бюрократ, к которому он обратился сначала, мог катиться прямиком к черту. У Клейста не было времени, чтобы возиться с этим трусливым уклончивым и вонючим ничтожеством.

Военный атташе встретил Клейста очень любезно. Это был худощавый человек пятидесяти с небольшим лет с величественными манерами. Дел у него было по горло, и он не тратил времени на пустую болтовню.

– Меня не слишком обрадовало известие о вашем приезде, – начал Кёстринг. – Как вы наверняка знаете, с августа прошлого года фюрер запретил абверу участвовать в любых действиях, враждебных по отношению к России.

– Это не моя собственная затея, – отрезал Клейст. Начало этого разговора ему не понравилось.

– Адмирал Канарис выпустил строгую директиву: ни в коем случае не делать ничего такого, что могло бы оскорбить русских. Адмирал исполняет пожелания фюрера, и я, естественно, тоже. Немецкие шпионы здесь не работают. Коротко и ясно.

Теперь Клейст наконец-то понял, почему бюрократ, с которым он встретился ранее, вел себя столь уклончиво и был так напуган. Проведение тайных операций противоречило официальной политике посольства. Ну и трусы!

– Как сказал Гёте, недостаток знаний может быть опасен, – нравоучительно произнес Клейст. – Как нам хорошо известно, любой запрет можно обойти. Особенно такому умному человеку, как вы.

– Напротив. Я строго следую букве закона. Мне сказали, что вы прибыли с личным заданием der Ziege[759]. – Он чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся. Der Ziege, коза – этим оскорбительным прозвищем Гейдрих был обязан своему высокому блеющему голосу. Обершпион Третьего рейха так и не смог избавиться от этой клички, полученной еще в колледже, и до сих пор приходил в ярость всякий раз, когда слышал ее.

Клейст не принял шутки. Он дал это понять выражением глаз, которое сделалось еще серьезнее.

Атташе понял, что допустил промашку. Его насмешка станет известной Гейдриху. Он поспешил поправить положение:

– Больший вес вашему поручению мог придать разве что авторитет самого Гиммлера.

Скрипач кивнул.

– Вы же знаете, что наши шефы близкие друзья. Канарис и Гейдрих живут по соседству, вместе играют в крокет. Гейдрих даже давал дочери Канариса советы по части игры на скрипке. Я слышал, что вы музицируете вместе с Гейдрихом? – Молчание Клейста нервировало Кёстринга, но он все же продолжал: – Ведь, кажется, вы все, работники СД, музыканты?

– Любители, – уточнил Скрипач. – И лишь немногие из нас. Дайте мне список, пожалуйста.

Кёстринг открыл ящик стола, вытянул лист бумаги и вручил его Клейсту. Список имен на двадцать оказался рукописным – русский оригинал был переписан латинскими буквами. Клейст прочитывал фамилии. Несколько функционеров Коммунистической партии Соединенных Штатов, несколько артистов левой ориентации, в том числе негритянский певец и директор мелкого театра. Несколько представителей английского Фабианского общества[760], несколько человек, прибывших с деловыми визитами. Помимо имен, в списке имелись даты прибытия и намеченного отъезда, номера паспортов, названия и адреса гостиниц, где они останавливались. В принципе, любой из этих людей мог оказаться агентом, приехавшим в Москву под фальшивым именем, хотя нельзя исключить вероятности того, что все они находятся здесь на законных основаниях. Так или иначе, он должен обойти эти гостиницы и выяснить все, что можно. Это было бы, по крайней мере, хорошим началом.

Клейст поднялся.

– Я ценю вашу помощь, – просто сказал он.

– Еще одно, – напомнил атташе, воздев указательный палец. – С этим у нас наиболее строго. Мы не убиваем русских.

Улыбка Скрипача была напряженной, глаза оставались холодными.

– Я совершенно не намерен убивать кого-нибудь из русских, – заверил он.

Один из портье в вестибюле окликнул Меткалфа, как только он вошел в гостиницу.

– Сэр! Мистер Меткалф! Извините, но вам пришло срочное сообщение.

Меткалф взял сложенный лист бумаги, который вручил ему служащий. От Роджера? – гадал он. Или от Хиллиарда? Нет, ни тот, ни другой, конечно же, не стали бы передавать ему через портье никакое безотлагательное сообщение.

Нет, это не клочок бумаги из блокнота портье, специально предназначенного для того, чтобы постояльцы могли оставлять записки друг другу и обслуживающему персоналу, а плотный лист высококачественной бумаги. Наверху шапка: «Народный комиссариат внешней торговли СССР». Сообщение состояло из нескольких машинописных строк:

«Уважаемый мистер Меткалф!

Настоящим просим Вас немедленно явиться в Народный комиссариат внешней торговли для срочной консультации с комиссаром Литвиковым. Вашему водителю уже даны соответствующие указания».

Внизу красовалась множеством смелых завитков исполненная авторучкой подпись главного помощника Литвикова. Литвиков, народный комиссар внешней торговли, был тем самым человеком, с которым Меткалф вел переговоры. Он и санкционировал его посещение Москвы.

Меткалф посмотрел на часы. Уже поздно, рабочий день у нормальных людей всего мира закончился, но советские чиновники работали по странному распорядку – это он хорошо знал. Что-то случилось и, видимо, достаточно серьезное. Как бы там ни было, избежать этой встречи невозможно.

Водитель ждал в вестибюле гостиницы. Меткалф подошел к нему.

– Сережа, – сказал он, – ну, что, поехали?

На столе Литвикова громоздилось множество телефонов разных цветов. У советской бюрократии имелся один непременный опознавательный знак: чем больше телефонов было на столе у кого-то, тем более важной персоной он являлся. Меткалф уже пытался угадать, не был ли один из этих аппаратов связан прямой линией с самим Генеральным секретарем, обладал ли Литвиков таким рангом. За спиной хозяина кабинета размещались два больших портрета: один Ленина, а второй Сталина.

Литвиков поднялся из-за стола, как только Меткалф, сопровождаемый помощником наркома, вошел в его кабинет. Он был высоким сутулым человеком с черными как вороново крыло волосами и бледным, словно у призрака, лицом. Брови его были грозно нахмурены. За минувшее десятилетие Меткалф имел возможность наблюдать за продвижением Литвикова по карьерной лестнице и видел, как он превращался из подобострастного клерка в сановника, терзаемого множеством забот. Но сегодня в его облике появилось нечто новое: гнев, негодование, достойная гладиатора уверенность в победе, смешанные, впрочем, со страхом, что Меткалф счел тревожным признаком.

Литвиков первым прошел к длинному столу для переговоров, покрытому зеленым сукном. На столе стояло несколько бутылок минеральной воды, которую комиссар, казалось, никогда никому не предлагал. Он сел во главе стола, его помощник справа, а Меткалф слева.

– У нас появилась проблема, мистер Меткалф. – Литвиков говорил по-английски с оксфордским акцентом.

– Медный рудник? – вставил Меткалф. – Я абсолютно с вами согласен. Мы обсудили эту ситуацию с моим братом и…

– Нет, мистер Меткалф. Речь идет не о медном руднике, а о намного более серьезных вещах. Я получил рапорт о вашем чрезмерно эксцентричном поведении.

Пульс Меткалфа забился чаще, но он ничем не выдал своей тревоги и лишь спокойно кивнул.

– Александр Дмитриевич, – весело произнес он, – если агенты вашей тайной полиции настолько интересуются романтической стороной моей жизни, то им, по всей видимости, совершенно нечем заняться.

– Нет, сэр. – Литвиков указал на стопку желтых листков, лежавших на столе справа от него. На верхнем бросался в глаза красный штамп «СЕКРЕТНО». – Эти рапорты требуют иного объяснения, мистер Меткалф. Серьезного объяснения, поскольку возникают весьма острые вопросы насчет того, зачем вы на самом деле приехали в Москву. Мы очень внимательно наблюдаем за вами.

– Это очевидно. Но ваш НКВД впустую тратит силы и время, изучая мою жизнь. Ни в чем не повинному человеку нечего скрывать.

– Да, но вы-то как раз ведете себя так, будто очень стараетесь что-то скрыть.

– Александр Дмитриевич, скрытность и осмотрительность – это разные вещи.

– Осмотрительность? – вскинул брови нарком; его глаза все так же были полны с трудом скрываемого страха.

Меткалф указал на стопку рапортов о наблюдении.

– Я не имею ни малейшего сомнения в том, что результатом всех этих неимоверных усилий окажется портрет человека из породы тех, кого иногда называют плейбоями. Дилетант. Повеса. Я знаю о моей репутации, сэр. Это тот груз, который мне всегда приходится таскать за плечами, нечто такое, что я должен постоянно пытаться загладить.

Но русский не поддержал поворот такого разговора.

– Это не имеет никакого отношения к вашему… шалопайскому поведению, мистер Меткалф. Поверьте мне…

– Называйте это, как хотите, но когда иностранец вроде меня из капиталистической страны заводит близкие отношения с русской женщиной в Москве, весь риск приходится на долю женщины. Вы это знаете, и я знаю тоже. Сэр, я никогда не рассказывал, с кем и при каких обстоятельствах целовался, и всегда защищаю репутацию женщины. Но здесь, насколько я понимаю, для любой женщины последствия могут оказаться значительно хуже, чем пятно на репутации. Так что, если предосторожности, которые я предпринимаю, кажутся подозрительными НКВД, меня это нисколько не тревожит. Если честно, я даже горжусь этим. Пусть ходят за мной повсюду, куда мне захочется отправиться. – Он вспомнил мимолетное знакомство с Кундровым, «прикрепленным» Ланы, и добавил: – Как мне сказали, в советском раю нет никаких тайн.

– Вы ведете дела с немцами? – внезапно перебил его Литвиков.

Так вот, значит, в чем дело! Кундров видел, как он разговаривал с фон Шюсслером на даче.

– А вы? – парировал Меткалф.

Бледное лицо Литвикова слегка покраснело. Он уперся взглядом в стол, взял свою древнюю ручку, зачем-то несколько раз обмакнул перо в чернила, но так ничего и не написал.

– Может быть, вас тревожит, – сказал он после долгой паузы, – то, что мы в качестве торговых партнеров отдаем предпочтение немцам?

– Но почему вы спрашиваете меня об этом? Вы ведь сами сказали, что все видите и все знаете.

Литвиков замолчал еще на несколько секунд. Наконец, видимо, собравшись с мыслями, он повернулся к своему помощнику.

– Извините, – неожиданно громко и сурово произнес он, недвусмысленно показывая, что тому следует покинуть кабинет.

Когда помощник вышел, Литвиков возобновил разговор:

– То, что я собираюсь сказать вам, Меткалф, может стоить мне ареста и даже казни. Я вручаю вам это оружие в надежде на то, что вы не станете использовать его против меня. Но я хочу, чтобы вы поняли мое положение… наше положение. И, возможно, если вы поймете, то нам будет легче сотрудничать. Я давно знаю вашего брата и доверяю ему. Вас я знаю не так хорошо и могу лишь надеяться на то, что вы тоже заслуживаете доверия – судя по осторожности вашего разговора и поведения. Поскольку теперь речь идет не только о торговле, но и о жизни моих близких. Я семейный человек, мистер Меткалф. У меня жена, сын и дочь. Вы меня понимаете?

Меткалф кивнул.

– Даю вам слово.

Литвиков снова обмакнул перо в чернила и на сей раз начал чертить фигурки на большом листе бумаги, лежавшем перед ним.

– В прошлом августе, немного более года назад, мое правительство, как вы знаете, подписало мирный договор с Германией. Накануне подписания договора «Правда» опубликовала антинацистскую статью о преследовании поляков в Германии. На протяжении многих лет Сталин и все наши лидеры высказывались против Гитлера и нацистов. Наша печать непрерывно печатала истории о том, насколько нацисты ужасны. И вдруг в августе все это внезапно прекратилось! Нет больше антинацистских статей. Нет больше антинацистских речей. Полный разворот. Вы больше не прочтете слова «нацизм» в наших газетах. «Правда» и «Известия» теперь благосклонно отзываются о речах Гитлера! Они цитируют «Фолькишер беобахтер» [761]. – На листе бумаги возникали направленные в разные стороны линии, написанные с сильным нажимом отдельные буквы, которые вскоре сливались в бесформенные кляксы. – Вы думаете, что нам, русским, это легко? Думаете, мы можем забыть все, что мы читали, что нам рассказывали о злодеяниях нацистов?

«А о злодеяниях Сталина? – подумал Меткалф, но, конечно, ничего не сказал. – О миллионах высланных, замученных и казненных во время чисток?» – Вслух же он произнес:

– Конечно, нет. Ведь это вопрос жизни и смерти, не так ли?

– Кролик обращается за поддержкой к удаву.

– И Советский Союз – это кролик?

– Поймите меня правильно, мистер Меткалф. Если на нас нападут, мы будем биться насмерть, и наверняка это будет не только наша смерть. Если на нас нападут, мы будем сражаться с такой яростью, какой мир никогда еще не видел. Но у нас нет ни малейшего желания покорять другие страны.

– Скажите это полякам, – огрызнулся Меткалф. – Вы вторглись в Польшу на следующий день после того, как подписали это пресловутое соглашение с Германией, или я не прав? Скажите это Финляндии.

– У нас в этом случае не оставалось никакого выбора! – сердито возразил русский. – Это была оборонительная мера.

– Я понимаю, – сказал Меткалф, сделав подчеркнутое ударение.

– У моей страны совсем нет друзей, Меткалф. Поймите это. Мы изолированы. Едва мы подписали наш договор с Германией, как сразу же услышали, что Великобритания почувствовала себя преданной! Великобритания утверждала, что «ухаживала» за нами, что стремилась к тому, чтобы мы присоединились к ним в их борьбе против нацистской Германии. Но как же они «ухаживали» за нами? Как склоняли нас на свою сторону? Англия и Франция отправили к нам делегацию оскорбительно низкого уровня – отставной британский адмирал и выживший из ума на старости лет французский генерал; отправили их в Ленинград на тихоходном пароходе! Им потребовалось две недели, чтобы добраться сюда. Не министры иностранных дел, а отставные офицеры. Это же было откровенной пощечиной всей России, а никак не серьезной попыткой ведения переговоров о союзе. Уинстон Черчилль ненавидит советский режим – и не делает из этого никакой тайны. И кого он направил сюда своим послом? Представитель Лондона – самая важная дипломатическая фигура после Вашингтона! А мы получили сэра Стаффорда Криппса, заднескамеечника[762] из радикалов, социалиста без поддержки в британском правительстве. Как прикажете нам поступать в такой ситуации? Нет, мистер Меткалф, намеки со стороны Англии были очень даже прозрачными. Они абсолютно не были заинтересованы в союзе с Россией. – Литвиков с силой надавил на перо, и бумага порвалась. Он отбросил ручку.

– Да, – понимающе отозвался Меткалф. – У Кремля действительно не оставалось никакого выбора. Значит, это соглашение с Гитлером, по вашим словам, вовсе не означает настоящей дружбы? Это всего лишь рукопожатие, предназначенное для того, чтобы как-то сдерживать врага?

Литвиков пожал плечами.

– Я член Политбюро, но это не значит, что я посвящен в принятие решений на самом высоком уровне.

– То есть вы не знаете.

– Вопросы, которые вы задаете, не те, которых можно было бы ожидать от плейбоя, от нечего делать занявшегося бизнесом.

– Быть хорошо информированным в политике – в моих интересах как бизнесмена. Особенно в настоящее время.

– Позвольте мне сказать вам одну вещь, а уж выводы делайте сами. В прошлом месяце нацисты потихоньку оттяпали кусок от Румынии и присоединили его к Венгрии. Мы узнали об этом только после того, как все свершилось.

– Раскол между Гитлером и Сталиным? – предположил Меткалф.

– Нет никакого раскола, – с излишней поспешностью поправил его русский. – Мы с вами просто гадаем, мистер Меткалф. Кто знает, что это означает? Я только знаю, что Сталин рассчитывает на долгосрочность этого соглашения с Гитлером.

– Рассчитывает или надеется?

Литвиков улыбнулся впервые за всю беседу. Это была сдержанная улыбка, скорее усмешка циника, который видит и понимает все на свете.

– Говоря по-английски, я иногда недостаточно точно выражаю свои мысли. Пожалуй, слово «надежда» больше подходит для того, что я хотел сказать.

– Я высоко ценю вашу откровенность. И вы можете рассчитывать на мою тактичность. – Меткалф понимал, что, высказывая даже такую сдержанную критику Кремля, Литвиков подвергает себя серьезной опасности.

Усмешка Литвикова исчезла.

– В таком случае позвольте мне немного добавить к тому, что я уже сказал вам. Можете рассматривать это как дружеское предупреждение.

– Ударение на «дружеское» или на «предупреждение»?

– Это я предоставляю вам определить самому. Некоторые из моих коллег давно испытывают подозрения по отношению к «Меткалф индастриз». В частности, кое-кто считает, что это не просто капиталистический концерн, что уже являлось бы достаточной причиной для повышенной осторожности с нашей стороны, но нечто большее. Прикрытие для иностранных интересов. – Он так пристально вглядывался в Меткалфа, словно хотел разглядеть его насквозь.

– Я полагаю, что вы сами должны это отлично знать, – сказал Меткалф, отвечая наркому таким же пронизывающим взглядом.

– Я знаю, что у вас и у всей вашей семьи имеются многочисленные и очень прочные связи в Вашингтоне и в ведущих капиталистических кругах. А помимо этого, я знаю очень немного. Вам следует знать, что я уже предупредил вашего брата о том, что, если национализация вашей собственности окажется необходимой, она будет проведена.

– Национализация? – Меткалф понимал, что нарком имеет в виду, но хотел, чтобы угроза была произнесена вслух.

– Конфискация всей собственности, принадлежащей Меткалфам.

Меткалф моргнул, но никак не отреагировал.

– Это может и не иметь прямого отношения к вашим действиям, но уверяю вас, что ваш брат, когда я говорил с ним несколько часов назад, не слишком обрадовался такой перспективе. Вам знакомо имя Джеймса Меллорса?

– Нет. А я должен его знать?

– А Гарольда Делавэра? Или Милтона Эйзенберга?

– Сожалею…

– Я тоже сожалею, мистер Меткалф. Все они были американскими гражданами. И все они были казнены советскими властями по обвинению в шпионаже. Они не были освобождены или возвращены в родную страну. И вы думаете, что ваше правительство подняло шум? Ничего подобного. Возобладали более высокие интересы. Более важные вопросы международных отношений. Правительство Соединенных Штатов знало, что эти люди виновны. Знало, что мы имеем возможность доказать это их письменными признаниями. Никто в вашем Государственном департаменте не хотел, чтобы эти признания вышли в свет, и поэтому никто ничего не сказал. Товарищ Сталин извлек из этого урок. Никакой экстерриториальности больше не существует. Товарищ Сталин выяснил, что стоит протянуть Соединенным Штатам руку помощи, как в нее тут же впиваются клыки бешеных собак. Так что протянутой руки больше нет. Эта рука теперь сжата в кулак. – Литвиков стиснул правую руку в напряженный кулак. – Пять пальцев коллективизированы в один кулак. Ленин учил, что переход к коллективу означает исчезновение индивидуальности.

– Да, – сказал Меткалф, пытаясь как-то успокоить лихорадочно бьющееся сердце. – А Сталин лично организовал исчезновение очень многих индивидуальностей.

Литвиков поднялся, дрожа от гнева.

– На вашем месте, – сказал он, – я бы больше всего заботился о том, чтобы ваша индивидуальность не вошла в их число.

Сидя в маленьком сквере на противоположной стороне улицы от «Метрополя», Скрипач следил за входом в гостиницу через складной цейссовский бинокль, очень компактный и легкий, но с восьмикратным увеличением и углом зрения 60 градусов. Из короткого и в общем-то безрезультатного опроса дежурных портье он узнал, когда они сменяются. Теперь он удостоверился в том, что те работники гостиницы, с которыми он разговаривал, ушли и их заменили другие, не знавшие его в лицо.

Он сложил и убрал бинокль, пересек улицу и вошел в гостиницу. Он не стал останавливаться у стойки портье, а сразу же направился вверх по покрытой коврами главной лестнице. Он выглядел просто очередным иностранцем, направлявшимся в ресторан. Никто не остановил его ни у входа, ни в вестибюле: он выглядел иностранцем, и было ясно, что он прибыл на обед. В конце концов, в большинстве своем завсегдатаи ресторана при гостинице были иностранцами.

Он вошел в главный зал, выстроенный в грандиозном стиле модерн, с позолоченными дверями и колоннами, с витражным потолком и мраморным фонтаном, в котором плескалась вода. Обвел помещение взглядом, как будто искал знакомых, и лишь улыбнулся и медленно кивнул в ответ на вопрос подошедшего метрдотеля, так что тот оставил его и направился к следующему посетителю. Затем, продемонстрировав всем своим видом, что в зале нет того, кого он высматривал, Скрипач вышел из ресторана и направился вверх по лестнице. В список, который дал ему военный атташе, входили четыре постояльца этой гостиницы. Помощь портье или коридорных ему не требовалась. Он знал номера комнат.