– Великий Иисус-громовержец, что с вами случилось?! – оглушительно рявкнул Тэд Бишоп, как только Меткалф вошел в вестибюль «Метрополя». – Вы выглядите так же плохо, как я себя чувствую. Еще хуже, чем выглядел ваш номер после того, как по нему прогулялись мальчики из ХАМЛ!

Меткалф подмигнул ему и, не останавливаясь, зашагал дальше к лифту.

– Вы были правы: эти русские девчонки могут быть совершенно необузданными.

– Не думаю, что я когда-нибудь говорил вам такое. – Бишоп казался смущенным. – Если честно, просто не было опыта. – Он подошел, щуря свои налитые кровью глаза от света, и сообщил громким шепотом: – Похоже, что за вами идет международная слежка.

– То есть?

– Не только педерасты из Гэ-Пэ-У или НКВД, как их теперь называют. Это святое. Теперь вас вынюхивают еще и крауты.[751]

– Немцы?

– Сегодня утром один джентльмен-краут шлялся тут и выспрашивал у портье имена всех недавно въехавших постояльцев. А точнее, иностранцев, которые могли зарегистрироваться в течение прошлой недели.

Меткалф резко остановился, повернулся к журналисту и попытался изобразить беспечность.

– Мой мальчик, может быть, нацисты уже измеряют Москву на предмет вывешивания флагов? – и засмеялся почти естественным смехом: – Ха-ха-ха! Вам не кажется, что здесь стало уже чересчур тихо?

Бишоп пожал плечами.

– Судя по виду, он мог быть из СД – тот самый тип. Впрочем, он не достиг большого успеха в переговорах с портье. Языковой барьер, знаете ли. Плюс к тому, что русские не очень-то любят вопросы, если только не задают их сами.

– Но он все же узнал то, что хотел? – Недавно прибывшие… Иностранные гости? Видимо, это могло быть и совпадением, но Меткалф не был в этом уверен. Почему немец? – спросил он сам себя.

– Я отвел этого типа в сторонку и премиленько поболтал с ним. Вы же знаете, какой у нас тут голод на новости; подумал, что он может что-нибудь знать о том, как живут эти чертовы крауты, какие-нибудь сплетни, слухи, нечто такое, что я мог бы использовать. Хотя бы на пару строчек в завтрашнюю отправку. Ну, знаете: «По словам одного немецкого бизнесмена, посетившего эту осажденную столицу…» Читателям нравятся такие выдумки. А я ведь ас по части интервью. Имел хороший продолжительный разговор.

– О чем же?

– Парень чертовски много знает о музыке. Лично знаком с Вальтером Гизекингом. И с Элизабет Шварцкопф тоже.

– И вас он тоже расспрашивал об именах постояльцев?

– Конечно. То и дело возвращался к этому.

– И как вы, выручили его? – Меткалф изо всех сил старался поддерживать светский тон.

– Он сказал, что старый друг попросил его кого-то разыскать. Утверждал, что позабыл, как точно его имя. Человека, который совсем недавно прибыл из Парижа.

– Ну в таком случае я отпадаю.

– Как бы там ни было, я немного лучше умею добывать информацию, чем ее предоставлять, сами понимаете. Профессиональное качество. Должен сказать: мне показалось, что от его истории слегка пованивало тухлой рыбой. Позабыл точное имя? Прошу вас. Нет-нет, не на эту кнопку. Это звонок к лифтеру!

Когда Меткалф постучал в дверь номера Роджера Мартина, тот еще спал.

– Хочешь выйти на прогулку? – осведомился Меткалф.

– Не особенно, – простонал Роджер.

– Вот и хорошо. Значит, идем.

Из гостиницы их сопровождала новая пара наблюдателей из НКВД; они сразу же распределились по позициям для слежки, которые, как решил Меткалф, определялись стандартной техникой НКВД. Один держался поодаль, а другой перешел на противоположную сторону улицы и двигался параллельно первому. Их, конечно, не следовало считать пешками, но и мастерами они тоже не были. Находился ли где-то поблизости, оставаясь необнаруженным, белокурый агент, который был такой же звездой, как Гудини, по сравнению с этими двумя посредственностями? Исключить такую возможность, конечно, нельзя. Но Меткалф не собирался давать наружке никакой причины для тревоги или подозрения. Им с Роджером просто было необходимо серьезно поговорить подальше от микрофонов гостиницы. Поэтому они пойдут спокойно, предсказуемо.

Наблюдатели должны решить, что Меткалф со своим спутником совершает бодрую утреннюю прогулку по заполненному людьми проспекту – бизнесмен, использующий свободный день для того, чтобы бесцельно пройтись и мимоходом окинуть взглядом какие-нибудь достопримечательности, которые случайно попадутся по дороге. Зато говорил он очень серьезные вещи. Он быстро ввел Мартина в курс всех последних событий, рассказал о необычайно агрессивном обыске его гостиничного номера, о неуловимом филере-виртуозе, приставленном к нему, и закончил пугающим исчезновением передатчика.

Выражение лица Роджера постепенно мрачнело, а услышав об украденном передатчике, он вздрогнул.

– И это после всех трудностей, которые мне пришлось вытерпеть, чтобы спрятать проклятую штуку, – сказал он. – Кстати, я остался незамеченным.

– Есть ли у тебя хоть какая-то возможность найти нужные детали? У меня сохранился кристалл; возможно, радиотелеграфный ключ и все остальное удастся собрать из коротковолнового радиоприемника…

– Это что, практическое предложение? – сердито поинтересовался Роджер.

– Боюсь, что нет, – признался Меткалф.

– И ты не рассчитываешь всерьез на то, что бедняга механик соорудит тебе что-нибудь этакое, точно?

– Боюсь, что нет, – повторил Меткалф.

– Отлично. Значит, с этим мы разобрались.

– Разобрались. Конечно, глупо с моей стороны было предлагать такое. Нельзя так нельзя.

– Тогда я это сделаю.

Меткалф улыбнулся.

– Я знал, что могу во всем на тебя положиться, Черпак.

– Предоставь мне день, а лучше два.

– Конечно. А тем временем я все же должен связаться с Корки. Необходимо поставить его в известность об исчезновении передатчика; в противном случае он, узнав, что его сообщения остаются без ответа, решит, что со мною случилась беда.

– Но каким образом? Мы отрезаны от мира до тех пор, пока я не слеплю тебе на коленке передатчик из спичечных коробков. Вернее, если я его слеплю.

Меткалф довольно долго молчал.

– В посольстве есть засекреченный канал связи, о котором мне говорил Корки. И сказал, что его можно использовать только в безвыходном положении.

– Я полагаю, что ты имеешь в виду не дипломатическую почту. Это будет очень медленно – несколько дней самое меньшее. Единственный безопасный канал для дипломатических сообщений из всего, что я знаю, – телеграф. Сообщение проходит по коммерческим линиям, но зато в коде.

– И это неопасно.

– Неопасно! Это самый безопасный канал из всех, какие только существуют! Помилуй бог, да ведь посол именно по телеграфу связывается с президентом!

– Это безопасно – от русских. Но не от наших. Внутренние враги опасны ничуть не меньше, чем внешние.

– Иисус… – пробормотал Роджер. – И что же рекомендует Корки?

– В посольстве есть защищенный телефонный узел, существование которого держат в тайне даже от большинства сотрудников посольства. Зашифрованная, скремблированная[752] радиопередача идет на передатчик где-то в Эстонии, где сигнал усиливают и передают дальше по зарытому в землю телефонному кабелю.

– Черный канал? – выпучив глаза от удивления, прошептал Роджер. – Христос, я что-то слышал о нем, но думал, что это так, болтовня.

– Очевидно, им редко пользуются. Частое использование было бы чревато, так как советские могли бы расколоть защиту, и поэтому канал держат только для чрезвычайных ситуаций.

– А человек Корки имеет к нему доступ?

Меткалф кивнул.

– И что же произошло чрезвычайного?

– Что-то здесь не так. Что-то пошло наперекосяк в той миссии, которую Корки поручил мне. Фон Шюсслер меньше всех остальных немцев годится на роль двойного агента, но ведь Корки должен был знать об этом! Его источники куда лучше моих.

Роджер задумчиво уставился в пространство.

– Ты думаешь, что за всем этим что-то кроется?

– Как ни крути, должно. Иначе получается, что Корки послал меня с дурацким поручением, а он так не работает. Он сначала ощиплет и выпотрошит всех уток, которых доставят ему охотники, и только потом пошлет человека на вражескую территорию. Он ни за что не выдернул бы меня из Парижа ради какой-то невнятной затеи, в которой то ли есть смысл, то ли нет, вроде этой – такие вещи просто не имеют смысла!

– Не имеют, – согласился Роджер. – Я думаю, что ты прав. А подтекст не читается.

Расставшись с Роджером, Меткалф отправился в американское посольство. По пути он миновал каменное здание в классическом стиле с начищенной медной доской, надпись на которой извещала, что это немецкое посольство. Он поглядел на здание и подумал о фон Шюсслере. Из всей информации, которую он имел об этом дипломате, включая и их мимолетный разговор на даче американского посольства, сложился довольно цельный портрет карьериста, а вовсе не храброго или умного человека, не ярого нациста, не активиста антинацистской оппозиции.

Так что же Корки затеял? Какого черта он послал его сюда? Из открытого окна на боковой стене немецкого посольства полилась музыка. На улице было холодно, и музыкант должен до самозабвения любить свежий воздух, праздно размышлял Меткалф. Кстати, музыка была красивой: кто-то мастерски играл на скрипке. Что же это была за пьеса? Не пришлось даже особо напрягать память, название всплыло само: «Totentanz». Танец смерти. Как подходит для немцев, сочетающих в себе странную и зловещую смесь культуры и кровожадности.

Уже на подходе к американскому посольству Стивен заметил боковым зрением быстрое движение, повернул голову и увидел знакомые белокурые волосы под меховой шапкой, высокие сибирские скулы. Человек из НКВД, который сидел у него на «хвосте» возле квартиры Ланы, а потом привез к даче. Теперь он появился возле посольства словно из ниоткуда, как будто знал, что Меткалф сюда придет. Как будто он был выше рутинной слежки от дверей гостиницы, которую оставлял для низших чинов. А этот агент, казалось, знал заранее, куда направится его подопечный.

Меткалф резко повернулся и шагнул к агенту НКВД, но тот исчез, как будто растворился в воздухе. Очень хорошо, сказал Стивен себе. Наблюдатель был сверхъестественно одарен умением предупреждать шаги Меткалфа, но что, в конце концов, он на этом сегодня заработал? В том, что американский бизнесмен посещает посольство своей собственной страны, не было ничего необычного. Если слежка являлась чисто психологическим запугиванием и ничем более – что ж, пускай лезут из кожи вон. Все равно у них ничего не получится.

Амос Хиллиард появился в маленькой приемной консульства. Вид у него был рассерженный; очевидно, он был совсем не рад встрече с Меткалфом.

Меткалф объяснил причину посещения. Хиллиард, хоть и неохотно, согласился.

– Это наша цитадель, – сказал он. – Как донжон[753] в замке. В это помещение мало кто вхож, и его строго охраняют. Лично я редко им пользуюсь. Мне придется придумать объяснение для моих коллег.

– Я понимаю ваши трудности, – проронил Меткалф.

– Скажите Корки, что я заслужил повышение, – ответил дипломат.

Через четверть часа Хиллиард, отпирая одну за другой множество дверей, проводил Меткалфа через лабиринт узких коридоров к стальной двери. Как объяснил он по дороге, это самая труднодоступная часть посольства. Впрочем, подобный вывод напрашивался сам собой. Оказавшись на месте, дипломат принялся методично набирать шифр на большом черном кодовом замке. Чтобы отпереть дверь, Хиллиарду потребовалось несколько минут; нетрудно было поверить, что он на самом деле редко пользуется безопасной связью.

Когда они вошли в следующий коридор, относящийся уже к запретной зоне, Хиллиард указал на железную дверь возле входа с табличкой «ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ». За нею располагались коллекторы, по которым проходили кабели черного канала, телекса и обычных телефонов, входившие снаружи. Пройдя дальше, он остановился перед никак не помеченной дверью, в которую было врезано три необыкновенно сложных с виду замка. За дверью оказалась комнатушка, больше всего похожая на телефонную будку: узкое короткое помещение со стенами, обшитыми стальными листами. Из мебели там имелся всего один металлический стул. На узкой железной полочке стоял огромный уродливый черный телефонный аппарат, а лежавшая на нем трубка была самой обычной.

Это и было помещение безопасной связи, которое Хиллиард в разговоре назвал цитаделью. Оно представляло собой не просто звуконепроницаемую коробку, а воплощение передовой мысли инженеров-акустиков, использовавших все существующие методы и добившихся того, что звуковые волны полностью гасились в звукоизоляционном слое. Как только Меткалф сел на стул, Хиллиард закрыл за ним тяжелую дверь и запер ее на замок.

Меткалф не смог подавить мгновенный приступ панического чувства клаустрофобии. Он оказался полностью изолированным от внешнего мира; лишь в двери имелся маленький плексигласовый иллюминатор, через который Меткалф видел, как Хиллиард вошел в комнатушку на другой стороне коридора, где находился монитор, позволяющий контролировать качество связи и следить, не подключился ли кто-нибудь к линии.

Воздух в цитадели был мертвым и затхлым. Вентиляции здесь не было, что, несомненно, являлось одной из мер звукоизоляции, и пока Меткалф ждал, ему стало жарко. Хиллиард задействовал черный канал, отправив кодированную телеграмму самого высокого приоритета; как только все необходимые элементы придут в действие, на что требовалось несколько минут, включится и связь.

По лицу Меткалфа уже лился пот. Внезапно раздался громкий пронзительный звонок, каких ему никогда не приходилось слышать у обычных телефонов. Меткалф поднял трубку.

– Стивен, мой мальчик, – послышался безошибочно узнаваемый голос Корки, походивший на хриплое воронье карканье. Даже пользуясь безопасной линией, Коркоран не терял осторожности и не позволял себе произносить фамилию Меткалфа. А у того сразу полегчало на сердце, как только он услышал голос Корки, хотя с их последнего разговора прошло всего несколько дней, которые показались ему долгими как вечность. – У вас, видимо, что-то срочное и важное. А то вы оторвали меня от прекрасного ленча. – Голос сопровождало какое-то странное эхо, будто звук отражался от металлической стенки.

– Прошу извинения, – напряженно произнес Меткалф.

– Вам понравился балет?

– Вы получили мое сообщение, где я докладывал, что установил контакт?

– Конечно. А как насчет немца?

– Краткий контакт.

– Достаточно для оценки?

– Мне кажется, что да.

– И как по-вашему, он годится для работы с нами? Его удастся завербовать?

– Я бы сказал, что нет. И еще сказал бы, что вы знали об этом.

Корки несколько секунд молчал, и в трубке звучало только слабое приглушенное шипение белого шума. Наконец старик произнес:

– Прямая не всегда кратчайший путь между двумя точками.

– Зачем я сюда приехал? – Меткалф раздраженно повысил голос. – Ради Христа, Корки, я не думаю, что вы послали меня сюда, навстречу всем сопровождающим эту поездку опасностям, с дурацким бессмысленным заданием. Ладно, пусть моя старая подруга завязывает дружбу с немецким дипломатом, кстати, полной посредственностью – ну и что из того? Только не говорите мне, что у вас нет ста более перспективных объектов для вербовки, чем фон Шюсслер! Что за чертовщина здесь происходит, Корки?

– Успокойтесь, Стивен, – ледяным тоном произнес Корки. – Я хотел, чтобы вы установили контакт с вашей, как вы выразились, «старой подругой», что вы и сделали. Первая стадия пройдена.

– Первая стадия чего? Корки, я не какая-то марионетка. И вы не должны считать, что можете дергать меня за ниточки, а я буду танцевать. За каким чертом я сюда приперся?! – Стивен вытер лоб и шею носовым платком.

– Стивен, вам будут говорить то, что вам нужно знать, и тогда, когда это будет нужно.

– Так не пойдет, Корки. Я торчу в поле, рискуя собственной шкурой…

– Вы доброволец, Стивен. Не военнообязанный. В любой момент, когда пожелаете, вы можете отправиться домой, и я с удовольствием отдам все нужные распоряжения. Но пока вы работаете на меня, главным будет секретность оперативной работы. Мы все играем в опасную игру. Тот кошмар, который произошел на парижской станции, должен служить постоянным напоминанием об этом и…

– А в чем состоит следующая «стадия», как вы выразились? – прервал нравоучение Меткалф.

Ответом ему было продолжительное металлическое шипение. Бежали секунды. Меткалф только-только спросил себя, не прервалась ли связь, когда Корки наконец ответил:

– Рудольф фон Шюсслер, как и все его коллеги в немецком посольстве, приехал в Москву, чтобы собирать информацию о планах русских. Гитлер запретил им проводить любой прямой шпионаж, опасаясь пробудить подозрения Советов. Это, естественно, осложняет их работу до невозможности. Нацисты отчаянно нуждаются в разведывательных данных о Советах, но не в состоянии получить их. Ну так вот, мы им эти данные предоставим.

– То есть?

– Вскоре вы получите папку с документами. Вам придется убедить Светлану передавать бумаги ее немецкому любовнику.

Меткалф чуть не выронил трубку.

– Что значит – передавать? – крикнул он.

– Мы имеем благоприятное стечение обстоятельств, – объяснил Корки. – Отец Светланы – видный генерал Красной Армии в отставке, герой революции и сейчас работает в Комиссариате обороны.

– Но он не занимает никакой серьезной должности, – возразил Меткалф. – Синекура, предоставленная пенсионеру. Чистая бюрократия. Лана сказала мне…

– Импровизируйте, сынок. Вы способны добиться гораздо большего успеха. Устройте ему продвижение по службе.

– Вы хотите, чтобы я использовал ее. Вот настоящая причина того, что вы послали меня сюда, так? – Стивен предполагал это, но хотел услышать от Корки подтверждение.

– Я сказал бы по-другому. Я хочу, чтобы вы завербовали ее. Я хочу, чтобы вы использовали фон Шюсслера. Использовали его втемную, как канал, по которому будет отправлена информация для Oberwermacht[754]. Стратегическая и тактическая информация, разведывательная информация, которая повлияет на принимаемые ими решения.

– Господи! Корки, вы просите, чтобы я поставил ее в невероятно опасное положение. Я хочу сказать: она же балерина, боже мой, просто балерина! Она не обученный агент разведки. Она не агент, она артистка.

– Да, Стивен, она артистка. Кое-кто из моих самых лучших агентов пришел из театра.

– А что, по-вашему, будет с нею, если она провалится?

– Стивен, – терпеливо продолжал Коркоран, – неужели мне нужно напоминать вам о том положении, в котором она уже оказалась? О том, что любой советский гражданин, якшающийся с иностранцами, в эти дни рассматривается как предатель. Но она не любой гражданин. Она известная балерина, плюс к тому ее отец видный генерал, плюс к тому она спит с немецким дипломатом. Забудьте о договоре между Гитлером и Сталиным – советская разведка должна очень внимательно присматривать за ней.

У Меткалфа сразу всплыло в памяти лицо «прикрепленного» Кундрова. «Куда внимательнее, чем вы себе представляете», – подумал он. Но фон Шюсслер прилип к Лане вовсе не из соображений шпионажа, в этом он был уверен. Если бы его интерес к ней был каким-то образом связан с положением ее отца… но Лана не заметила ничего подобного даже после стольких месяцев общения. Нет, побуждения немца были только чувственными. Она была потрясающе красивой женщиной, и это являлось вполне достаточной причиной для того, чтобы пробудить в нем интерес. Кроме того, она была не простой балериной, а выдающейся примой, что многократно увеличивало значение его победы, которой он мог похваляться. Слабые и неуверенные в себе мужчины, такие, как фон Шюсслер, любили преувеличивать свои достижения, хвастаясь победами над женщинами. Как только он достиг успеха, шантажировав Лану, рассказав ей о том, что имя Михаила Баранова упоминается в досье, обнародование которого обрекало его на верную смерть, он перестал проявлять хоть какие-то признаки интереса к этому человеку.

– А как насчет ее отца? – продолжал упорствовать Меткалф. – Его я тоже подверг бы опасности.

– Ее отец… как бы это сказать потактичнее… не жилец на этом свете. Это только вопрос времени, вскоре и его арестуют, как и большинство его соотечественников, занимающих или занимавших высокие посты в Красной Армии.

– Но пока что он уцелел.

– Его имя входит в список. Так уж получилось, что нам это известно. НКВД называет эти списки «Книга смерти». Аресты идут последовательно, согласно плану. Его время наступит через несколько недель. Как только его арестуют, Светлана Баранова перестанет быть нам полезной в качестве канала передачи информации, так что время не терпит. И, как бы там ни было, неужели вы думаете, что НКВД уже не задается вопросом, не представляет ли она угрозу для безопасности страны? Она уже приговорена, только исполнение отсрочено.

– Она пошла на это не добровольно, – возразил Меткалф, в очередной раз вытирая мокрый лоб. – У нее не оставалось выбора.

– Прошу вас… И позвольте мне напомнить вам, что на наших глазах нацисты постепенно пожирают всю Европу. И даже не постепенно, исподволь – нет, они заглатывают огромные куски. Проклятая нацистская военная машина собирается распространить свой блицкриг на всю планету. Мир никогда еще не видел такой угрозы свободе. Франция побеждена, и у Гитлера не осталось врагов в Европе. Возможно, и Англия не выстоит. Если у нас есть шанс положить конец этому, то мы, будь оно все проклято, обязаны это сделать. Вот зачем вы приехали туда. Важнее нет ничего. И сейчас, как мне кажется, возможность сделать это что-то находится у нас прямо под носом. Было бы настоящим безумием не воспользоваться ею. Хуже чем безумием: это было бы преступлением. – Корки сделал паузу. Меткалф молчал. – Вы здесь, Стивен?

– И что будет в документах, которые вы хотите через нее передать фон Шюсслеру?

– В них будет нарисована картина для ОКВ, Oberkommando der Wehrmacht[755] и Гитлера.

– Что за картина?

– Некоторые живописцы используют масло, другие – акварель. А мы будем использовать цифры. Аккуратно выстроенные колонки чисел. Средние и точные величины численности подразделений, оснащения, списки дивизий, их численность, местоположение складов оружия. Набор данных, которые отведут глаза командованию вермахта и в конечном счете самому Гитлеру и представят облик Красной Армии так же ярко, как если бы картину писал какой-нибудь Ван Гог.

– Какого рода картина? – настаивал Меткалф.

– Портрет медведя, Стивен. Но очень милого. Этакого медвежонка, у которого нужно вовремя вырвать когти.

– Вы хотите, чтобы она передала фон Шюсслеру фальшивые документы, которые продемонстрируют, насколько Россия слаба в военном отношении?

– Это будут превосходные фальшивки, позвольте мне вас уверить. Сам Сталин не заметил бы разницы.

– В этом я нисколько не сомневаюсь.

«Мой бог, – восхищенно подумал Меткалф, – это же блестящая и подлинно дьявольская выдумка, совершенно в духе Корки».

– Если Гитлер решит, что вторжение в Россию будет развлекательной прогулкой, он ни на минуту не задумается, – сказал Меткалф. – Он просто вышибет дверь и ввалится!

– Ну вы уж скажете! – отозвался Корки, но в его голосе, даже несмотря на странную акустику связи, отчетливо угадывался сарказм.

– Бог мой, Иисус! Корки, вы же пытаетесь заставить Гитлера объявить войну Советскому Союзу!

Еще одна долгая пауза. В трубке звучали какие-то потрескивания, шорохи и негромкие завывания, как при настройке радиоприемника.

– Стивен, не помню, говорил ли я вам о Пелопоннесских войнах.

– Говорили! – рявкнул Меткалф. – Афины уцелели только потому, что между их врагами начались раздоры!

– Афины посеяли разногласия между своими врагами. Они натравили одного на другого. Вот в чем весь смысл.

– Но вы же не имеете представления, попадет ли хоть одна бумажка из этой папки к Гитлеру, ведь так? Сами подумайте, сколько звеньев в этой цепочке, сколько шансов за то, что какой-нибудь скептик из нацистской бюрократии отсеет эти документы.

– Вы, в общем, правы, Стивен, но если бы мы поступали только наверняка, мы бы вообще ничего не делали, согласны?

– Согласен.

– Что нам известно? Гитлер тратит восемь часов в день на чтение рапортов, меморандумов и донесений разведки. Он помешан на разведке. И он один принимает все главные решения, причем делает это, основываясь на той информации, которую получает. И единственная информация, к которой он относится серьезно, – материалы, поступающие из его службы внешней разведки. Он доверяет своим шпионам. Теперь возьмем фон Шюсслера. Он никудышный шпион, но зато обладает в высшей степени полезными связями, имеет друзей в высоких сферах.

У Меткалфа закружилась голова. Его носовой платок успел промокнуть насквозь, и от него больше не было толку. Он полез за другим, но его не оказалось.

– Я сделаю это, но при одном условии.

– Прошу прощения? – не поверил своим ушам Корки.

– Если что-нибудь случится с Ланой – если у нее появятся основания считать, что ей грозит опасность, что ее могут арестовать, – я хочу, чтобы вы гарантировали мне, что вытащите ее из Москвы. – Теперь он вытирал струи пота, норовившие затечь в глаза, ладонями. Ему было чертовски неудобно, и он не знал, долго ли еще сможет выдержать здесь.

– Стивен, вы же прекрасно знаете, что мы не делаем таких вещей.

– Я прекрасно знаю, что мы их делаем. Мы делали это во Франции; мы делали это в Германии.

– Экстраординарные случаи…

– Это и есть экстраординарный случай, Корки. Я не стану привлекать ее без такой гарантии.

– Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах, чтобы уменьшить грозящую ей опасность, Стивен, но…

– Таково мое условие, – сказал Меткалф. – И обсуждению оно не подлежит. Или вы соглашаетесь, или я отказываюсь.

Амос Хиллиард сидел у телетайпа в комнате напротив, чтобы не пропустить никаких сообщений, которые потребовали бы немедленных действий. Черный канал был установлен только недавно и, как это всегда бывает с новой техникой, не отличался полной надежностью. Это был комплекс, вернее, неуправляемое сочетание международных линий, цепочка связей, каждая из которых была уязвима. Слишком уж много имелось всяких частностей, которые могли повернуть дело не так, как надо. Лучшим показателем устойчивости передачи был индикатор мощности сигнала, вмонтированный в пульт, за которым сидел Хиллиард. Обе стрелки, указывавшие сигналы передачи и приема, оставались в одном положении, лишь чуть заметно колеблясь. Если бы хоть одна стрелка ушла в начало шкалы, Хиллиард немедленно вмешался бы, чтобы восстановить связь.

Меткалф говорил дольше, чем рассчитывал Хиллиард. Независимо от того, что он обсуждал с Коркораном, это был, конечно, вопрос сложный и деликатный. Хиллиард мог только предполагать, зачем молодой человек приехал в Москву. Вопросов он не задавал: это железно запрещал один из главных священных заветов Корки. Но он не мог не задуматься о происходящем. Он, конечно, слышал разговоры о молодом Меткалфе – богатом плейбое, который, казалось, и близко не обладал серьезностью, необходимой мальчикам Корки, слышал и об этой балерине из Большого театра. Он видел, как вдвоем они выходили из дома во время приема на даче. Необязательно быть великим мудрецом, чтобы сообразить, что между ними что-то есть. А потом все эти вопросы о фон Шюсслере. Очевидно, Меткалф пытался понять, что собой представляет этот немец. Видимо, он использовал эту девочку, чтобы установить связь с нацистом. Видимо, именно поэтому Корки прислал такого неопытного работника. Возможно, опыт Меткалфа в полевой работе был в этом деле не столь важен, как его опыт в спальне.

Хиллиард взглянул на циферблат и опешил. Обе стрелки вдруг качнулись к началу шкалы. Сила сигнала по какой-то причине резко упала. Он вскочил с места и выбежал за дверь; звук его шагов эхом разнесся по коридору. Взглянув в плексигласовый иллюминатор, врезанный в стальную дверь «цитадели», он увидел, что Меткалф, весь покрытый потом, продолжает разговаривать. А это значило, что связь вовсе не прервалась.

Так что же могло вызвать падение силы сигнала?

Внезапно у него похолодела кровь в жилах. Неужели?..

Он замолотил пухлым кулачком по иллюминатору. Меткалф с озадаченным видом повернулся к двери. Отчаянно жестикулируя, Хиллиард пытался дать ему понять, что нужно немедленно прекратить разговор; чтобы подчеркнуть безотлагательность, он несколько раз быстро провел указательным пальцем по горлу. Меткалф, как ему показалось, сказал еще несколько слов, затем повесил телефонную трубку.

Когда Хиллиард наконец отпер дверь, Меткалф поднялся со стула. Он насквозь промок от пота, и вид у него был растерзанный.

– Что, черт возьми… – начал было Меткалф.

– Нарушение! – перебил его Хиллиард. – Последние двадцать, тридцать секунд – насколько важным был разговор? Возможно, его подслушали.

– Подслушали? Нет, мы уже закончили с серьезными делами и только уточняли детали. Но как это можно – подслушать?!

Хиллиард не потрудился ответить. Резко обернувшись, он побежал по коридору, громко шлепая подошвами по плиточному полу. Единственным местом, где кабели связи выходили наружу, – Хиллиард это знал, – был электрический щит около входа. Там недавно что-то чинили в проводах городской сети и еще не завинтили все крышки, а щит не заперли и не опечатали. Внезапно в конце коридора он увидел мужчину, выбежавшего за дверь. Темная фигура успела лишь промелькнуть перед его глазами, но Хиллиард узнал человека: это был младший секретарь посольства, в лояльности которого Хиллиард всегда сомневался. Зато теперь он узнал точно. Этот человек подслушивал.

Для кого?

Хиллиард подбежал к двери электрического щита, которую оставили открытой. На полу лежали наушники, брошенные убежавшим человеком. Дополнительное подтверждение, в котором Хиллиард, впрочем, не нуждался.

Меткалф догнал его и остановился рядом. Он все видел и понял, что случилось.

– Это все, – сказал Хиллиард. – Сеть порвана.

– Вот она, хваленая безопасность черного канала.

– Меры безопасности черного канала были предназначены для защиты от внешнего врага. От Советов. А не от своих.

– Кто это был?

– Младший чиновник дипломатической службы. В иерархии посольства на одной из низших ступенек.

– Но кто его подослал?

– Я не знаю. И я сомневаюсь, что смогу узнать более или менее скоро. Все, что мне известно, Меткалф, это то, что в игре участвует много игроков. А когда игроков много, кто-то обязательно проигрывает больше всех. Когда вы в следующий раз захотите использовать черный канал, учтите, пожалуйста, что вы можете с тем же успехом поехать на московскую радиостанцию и вещать оттуда в эфир. Учтите это ради своей – и моей – пользы. Уходите служебным входом, он в глубине здания. И покончим с этим, Меткалф. Прошу вас. Хватит.

Скрипач сидел на скамье в парке перед американским посольством. В мыслях он все еще слышал такие приятные звуки главной темы из квартета Шуберта «Девушка и смерть». Ему всегда нравилось то, как яростные бурные триоли интродукции уступали место умиротворяющим, напоминавшим о черном бархате каденциям ре-минор, нравились модуляции этой пьесы от мажора к минору, зловещее звучание этой даже немного слащавой мелодии. Глядя на людей, входящих в главный подъезд и выходящих оттуда, он пытался – конечно же, неудачно – не обращать внимания на тошнотворные запахи Москвы. Он уже успел усвоить их – зловоние протухшего мужского пота, перемешанное с водочным перегаром, запах немытых женщин, вонь свежесъеденного лука изо ртов, дешевый табак, вездесущий смрад жареной капусты. Он до сих пор думал, что не может быть людей, более отталкивающих, чем французы, но теперь понял, что ошибался. Русские были еще хуже. Эти запахи теперь стали тем фоном, на котором он немедленно узнает любого иностранца, будь он американцем или британцем. Мюллер, его шеф в Sicherheitsdienst, очень сильно склонялся к подозрению, что Даниэль Эйген, участник тайной шпионской сети, действующей в Париже, удрал в Москву. И сам Рейнхард Гейдрих подозревал, что этот Эйген мог входить в сложную разветвленную схему, которую необходимо было изучить и раскрыть. Устранить Эйгена мог кто угодно, но очень немногие из агентов СД умели хорошо проводить расследования – и убивать не раньше и не позже, чем это необходимо.

Французские границы, даже при немецком контроле, оставались прозрачными. Люди имели возможность – и пользовались ею – бежать как им заблагорассудится. В Париже проживало немало британских граждан, многие из них не имели документов, нигде не регистрировались, так что решить, кто из них бесследно исчез за последние несколько дней, просто невозможно. В Москве все было проще и яснее. Естественно, иностранец мог жить здесь, используя фальшивый паспорт, что проделывалось во всем мире, но в России риск разоблачения возрастал из-за строгости здешнего режима. К тому же всех иностранцев, приезжающих в Россию, можно было пересчитать по пальцам. Список, который Скрипач получил ближе к вечеру, оказался, как он был заранее уверен, довольно коротким. Это его порадовало – значит, подозреваемых немного и их будет нетрудно досконально проверить.

Клейст поместил агента СД и возле британского посольства. Маловероятно, что они упустят свой объект. В конце концов, имелся превосходный шанс на то, что беглец посетит посольство своей страны; они все так поступали.

Из здания вышел мужчина в коричневом пальто. Он?

Клейст поднялся, пересек улицу и вскоре догнал мужчину.

– Прошу прощения, – сказал он, приветливо улыбаясь. – Мы ведь с вами встречались, не так ли?

Но не успел мужчина открыть рот, как Скрипач понял, что этот тип не может быть его целью. Клейст учуял специфическое сочетание животных жиров, пропитавших одежду незнакомца: свинина, гусь, а поверх всего еще и множество красного перца. Он был венгром, и акцент подтвердил это.

– Нет, мне так не кажется, – сказал венгр. – Извините.

– Это вы меня извините, – снова улыбнулся Скрипач. – Я принял вас за другого.