– Лана, – негромко произнес он.

Увидев его, она вскинула брови, но почему-то не показалась сильно удивленной. Прежде чем она успела принять неодобрительное выражение, Меткалф заметил, что в ее лице мелькнула и поспешно скрылась самая неподдельная радость.

– Стива? – Казалось, она пытается заставить себя говорить холодным тоном. – Но ведь мы же условились – завтра в Сокольниках, когда стемнеет.

– Видимо, я не мог дождаться.

Она покачала головой и захихикала, не в силах выдержать напускную строгость.

– Только посмотри на себя! Что случилось с человеком, одевающимся лучше всех в Москве?

Он знал, что походит на бродягу: солома торчала у него в волосах и густо покрывала пальто и серый фланелевый костюм, и пахло от него лошадью.

– Вот видишь, до чего ты меня довела, дуся!

– Я иду кататься. Это одно из моих немногочисленных удовольствий в эти дни.

– А твой друг-немец?

Она скорчила гримасу.

– Он редко встает до полудня. И даже не заметит, что меня нет. Вообще-то в доме еще все спят.

– В таком случае ты не будешь возражать, если я присоединюсь к тебе?

Она чуть заметно наклонила голову.

– Я не буду возражать.

Она ловко седлала лошадь; Меткалф от нее не отставал. Его мать держала лошадей и позаботилась о том, чтобы он научился ездить верхом лишь немногим позже того, как научился ходить. Но он был удивлен тем мастерством, которого Лана достигла в верховой езде; это, видимо, относилось к приобретениям последних нескольких лет. Как и многие другие перемены в ней, подумал он.

В лес уходила дорожка для верховой езды, которую он прежде не замечал. Ее давно не расчищали, и всадников то и дело хлестали тоненькие веточки. Меткалф предоставил своей спутнице выбрать темп. Когда дорожка немного расширилась, Светлана наклонилась вперед, негромко причмокнула и стиснула ногами бока лошади. Ее гнедая без труда перешла на легкий галоп. Светлана ехала верхом так, будто занималась этим всю жизнь. Дорожка снова расширилась, позволив всадникам ехать бок о бок друг с другом; но когда она сузилась, женщина снова вырвалась вперед. Стивен запрокинул голову, подставив лицо мягким лучам утреннего солнца; они грели, и это успокаивало его. За те минуты, пока они ехали молча, он был убаюкан ритмичным галопом. Это так походило на добрые старые времена. Страх, ужас, подозрения – все осталось где-то позади. Он глядел на гибкую фигуру женщины, которая, казалось, совершенно сливалась с лошадью. Безупречные черты ее лица, подчеркиваемые веселой цветной косынкой, были особенно красивы во время отдыха. Печаль, которая, казалось, владела ею, улетучилась. О боже, как же он любил ее!

Через некоторое время ландшафт показался Меткалфу знакомым. Он окликнул Светлану, прервав ее мечтательное настроение, и указал на более густой участок леса, по которому несся сломя голову минувшей ночью. Прошло четыре, возможно, пять часов, но ему уже казалось, что минуло несколько дней. Светлана удивилась, но свернула с дорожки и последовала за ним. Лошади неспешным шагом пробирались между деревьями. Еще через несколько минут она все же напомнила ему, что здесь нет никакой дороги.

– Я знаю.

– Здесь нелегко будет проехать. Нам лучше вернуться на дорожку.

– Я должен кое-что найти. Это совсем недолго.

Вскоре он почти наткнулся на дерево, испачканное красной краской, и сразу понял, где находится.

– Подожди меня минуточку. – Он спрыгнул с лошади и огляделся в поисках того места, где он спрятал передатчик, навалив на него ветки и мох. Ему в глаза сразу же бросилось неожиданное зрелище.

Лесная подстилка была расчищена до голой земли. Большой плоский камень валялся в стороне, явив свету яму, которую вырыл Роджер. Яма, естественно, была пуста. Передатчик исчез.

Меткалф сразу понял, что случилось, и его охватил ужас. Молодой патрульный вернулся обратно по своим собственным следам. Иначе быть не могло. Вероятно, выведенный из себя насмешками старших, решивших доказать, что он вообще ничего не видел, даже оленя, он осмотрел лес. Передатчик был хорошо спрятан, но он сосредоточил свой поиск на том участке, где впервые заметил нарушителя, и каким-то образом нашел тайник. Торжествуя, он принес находку своим товарищам, доказав, что с самого начала был прав. И – если все произошло именно так, то теперь патрульные НКВД знали, что они гонялись в лесу не за оленем и не за простым злоумышленником, а за шпионом. За самым настоящим шпионом, и эта находка ускорит их карьеру и вызовет эффект, подобный разрыву бомбы в штабе НКВД на Лубянской площади. Сверхсовременный радиопередатчик британского изготовления! Доказательство шпионской деятельности в Москве! На Лубянке всю ночь будет гореть свет, будут созваны срочные совещания, будут сделаны страшные нагоняи по телефону, помчатся как безумные тысячи курьеров.

Все внезапно изменилось. НКВД лихо примется за поиск шпиона – или шпионской сети, поскольку у них, как и у тараканов, где попадается один, нужно искать и других.

Оставаться здесь, на том самом месте, где был передатчик, очень опасно. Наверняка уже отданы соответствующие команды и сюда направлены группы, чтобы устроить засаду и ждать возвращения шпиона, который, как и преступник, по слухам, всегда возвращается к месту преступления.

Нужно немедленно убираться отсюда!

Меткалф бегом вернулся назад, туда, где его ждала Лана и лошади. Когда он садился в седло, она, должно быть, заметила озабоченное выражение на его лице.

– Что-то не так, милый?

– Ничего, – с сердцем проронил он и, потянув за уздечку, развернул лошадь и направил ее через лес обратно на дорожку. Несколько секунд спустя он объявил:

– Все.

Лана уставилась на него, а затем кивнула, как будто поняла, что он имел в виду.

Выехав на дорожку, они повернули обратно к даче, но впереди теперь ехал Меткалф. Около конюшни они оба спешились и ввели лошадей внутрь. Лана накачала ручным насосом ведро воды; ее лошадь стала жадно пить. Потом она набрала еще ведро воды и поставила его перед лошадью Меткалфа, которая тоже стала пить. Они знали ее, доверяли ей. Она расседлала лошадь, встряхнула седло, перед тем как повесить его на место, сняла уздечку, ополоснула удила под струей воды из насоса и повесила их на гвоздь. Она делала все это быстро, умело и непрерывно приговаривала что-то ласковое, обращаясь к лошади, поглаживая ее. Взяла полотенце с крюка и крепко и в то же время осторожно протерла лошадь, чтобы восстановить кровообращение в спине, а потом принялась расчесывать шерсть щеткой с мягкой щетиной. Меткалф делал то же самое. Они работали молча, но в этом молчании не было и тени неловкости. Оно являлось как бы элементом общения, как это бывает у старых друзей, которым нет необходимости разговаривать. Осмотрев копыта лошади – не застряли ли под подковами камешки, Светлана отвела ее в денник.

Закрывая дверь денника своей лошади, Меткалф заметил, что Светлана направилась в его сторону с таким видом, будто хотела что-то ему сказать.

– Лана… – начал было он, но она быстро прикрыла ладошкой его губы – короткое прикосновение, призывавшее к молчанию. Она запрокинула голову, глядя на Меткалфа снизу вверх, ее глаза были полны слез. В следующий миг она вскинула обе руки и приложила ладони к его щекам. Стивен обнял ее за плечи. Ее приоткрытые губы прикоснулись к его губам. Он чувствовал, как по его лицу текут ее горячие слезы. Она вся дрожала. Он опустил руки немного ниже и гладил ее спину, пока они целовались, целовались со страстью, которая показалась ему удивительной. Он крепко прижал женщину к себе. Ее руки мяли мускулы его спины, его ягодицы, а он оторвал одну руку от ее спины и положил ладонь ей на грудь. Вдруг она резко откинула голову.

– О боже, Стива, – произнесла она, и ее голос прозвучал необычайно жалобно. – Возьми меня. Пожалуйста. Люби меня!

Постель им заменила попона, торопливо брошенная поверх нескольких тюков сена. Ложе было грубым и не особенно удобным, но в пылу страсти они этого не почувствовали. Они занимались любовью быстро и без разговоров, почти не раздеваясь. И также быстро они оделись, оба испуганные, вовсе не нуждающиеся в напоминании о том, что их могут обнаружить. Поспешно одеваясь, Лана все же начала напевать какую-то мелодию.

– Что это? – спросил Меткалф.

– Что – что?

– Эта песня. Такое впечатление, что я ее уже слышал.

Светлана рассмеялась.

– Comme ils utaient forts tes bras qui m'embrassaient – какие сильные у тебя руки, когда ты обнимаешь меня. Почему-то она мне запомнилась.

– Милая песенка. Так мы встретимся завтра вечером?

– Да, конечно. Почему бы и нет?

– Рудольф… он ничего не заподозрит?

– Умоляю тебя! – недовольно воскликнула Светлана. – Я почувствовала себя счастливой впервые за долгое-долгое время. Ну зачем тебе понадобилось упоминать о нем?

– Что тебя с ним связывает? Я же знаю, что ты его не любишь. Я не понимаю.

– Ты очень многого не понимаешь, Стива.

– Расскажи, – потребовал он, накрывая ее маленькую ручку ладонью.

Она закусила нижнюю губу.

– У меня не было никакого выбора.

– Никакого выбора? Миленькая, выбор есть всегда.

Она медленно и печально покачала головой, и слезы снова навернулись ей на глаза.

– Только не для пленницы, дорогой мой. Не в том случае, когда ты заложник.

– Что ты такое говоришь? Как это может быть?

– Это из-за отца. Он знает, как я люблю отца, знает, что я на все пойду, чтобы защитить его.

– Фон Шюсслер чем-то угрожает твоему отцу?

– Нет, ничего открытого. Он… у него есть документ. Клочок бумаги, которым можно убить моего отца. Отправить моего отца на казнь, а меня – в тюрьму.

– Лана, что за черто…

– Подожди, послушай. Прошу тебя, просто слушай. – Она взяла его ладонь двумя руками и крепко стиснула. – Тебе известно имя генерала Красной Армии Михаила Николаевича Тухачевского, знаменитого героя революции?

– Да, я слышал это имя.

– Он защищал Москву в 1918 году, захватил Сибирь в 1920-м. Прославленный и полностью лояльный военный деятель. Начальник штаба Красной Армии. И он был старым другом моего отца. Несколько раз мы обедали у него дома с его близкими. Мой отец преклонялся перед ним. Дома он всегда держал на самом видном месте, на пианино, фотографию, где он вместе с Тухачевским. – Она сделала паузу и набрала в грудь воздуха, как будто собиралась с силами. – Однажды ночью, я запомнила, это было три года назад, седьмого мая тридцать седьмого года, я уже спала, когда услышала звонок в дверь. Я подумала, что это, наверно, чья-то глупая шутка, развлекается какой-нибудь хулиган или пьяный, так что я повернулась на другой бок и накрыла голову подушкой. Звонок не прекращался. Я посмотрела на часы. Шел первый час ночи. Наконец звонок умолк, и я смогла снова заснуть. У меня на следующий день был трудный спектакль – «Спящая красавица».

Прошло, наверно, не больше часа, когда я снова проснулась, на сей раз от громких голосов. Один из них принадлежал моему отцу. Я встала с кровати и прислушалась. Разговаривали в кабинете отца. Он, казалось, спорил с кем – то. Я побежала к кабинету, но остановилась возле приоткрытой двери. Да, там был отец, одетый в пижаму, и он что-то очень возбужденно говорил Тухачевскому. Моей первой мыслью было, что маршал Тухачевский нагрубил отцу, и я страшно разозлилась. Я стояла там и подслушивала. Но скоро поняла, что отец бранил вовсе не Тухачевского. Он был очень сердит, даже разъярен – я таким никогда еще его не видела, – но сердился не на своего друга Михаила Николаевича. Его разгневал Сталин. А Тухачевский, похоже, совсем не сердился. Он говорил печально, чуть ли не жалобно.

Я немного высунулась из-за угла, чтобы получше их рассмотреть, и с изумлением заметила, что волосы Тухачевского поседели. Я видела его всего за две недели до этого дня, и тогда у него не было и намека на седину. Очевидно, с ним случилось что-то ужасное. Я снова спряталась, чтобы они меня не заметили. Я знала, что если они заметят меня, то сразу умолкнут. А у меня возникло ощущение, что тема их разговора настолько серьезна, настолько опасна, что отец никогда не станет обсуждать это при мне. Ты же знаешь, он всегда старался оградить меня от всех опасностей и трудностей на свете.

– Не потому, что он не уважает тебя, дуся, а потому, что любит тебя.

– Да. Я наконец-то это поняла, хотя много лет меня ужасно бесило, что он обращается со мной, как с маленьким ребенком. Так вот, я слушала, как Тухачевский рассказывал моему отцу, что Сталин и его НКВД раскрыли огромный заговор в армии. Сказал, что НКВД следит за ним по прямому приказу Сталина. Прошел слух, что Сталин имеет веские доказательства участия множества высших военных командиров в тайном заговоре – заговоре с участием немецкого верховного командования, цель которого – государственный переворот против Сталина. И Тухачевский – один из заговорщиков!

– Это же безумие.

– Кто знает? Я правды не знаю. Я знаю, что, когда они с отцом говорили наедине, они оба соглашались, что Сталин опасный человек. – Она понизила голос до шепота. – Мой отец ненавидит Сталина. Это я знаю точно. Он не позволяет даже произносить имя Сталина в нашем доме. О, на людях он участвует во всех тостах в честь Генерального секретаря. Он хвалит Сталина до небес, когда его слушают другие. Он не глуп. Но он ненавидит этого человека. И Тухачевский ненавидел тоже.

– А что же были за «веские доказательства», которыми располагал Сталин? Их хоть когда-нибудь обнародовали?

– Никогда. Но слухи ходили. Было досье, которое, очевидно, передала НКВД в Праге чешская разведка. А в досье были письма, написанные этими советскими командирами и адресованные их немецким коллегам, письма с предложениями оказать поддержку в свержении Сталина. Проверили подписи, печати, все. Одно из писем было собственноручно подписано маршалом Тухачевским.

– Он написал такое письмо?

– Конечно, он отрицал это. Но ему сказали, что это неважно. Он был уверен в том, что его арестуют вместе со всеми остальными.

– И в ту ночь он пришел предупредить твоего отца?

– Это, возможно, было одной из причин его прихода. Отец посоветовал ему написать письмо лично Сталину, чтобы разрешить это недоразумение. Тухачевский сказал, что он уже написал, но не получил ответа. Сказал он, что его дни сочтены, и боялся не столько за свою жизнь, сколько за своих родных. Он впал в совершенное отчаяние.

Наутро я спросила отца, кто это приходил к нам так поздно ночью. Он, конечно, ничего не сказал. Только объявил, что это не моего ума дело. Но я заметила, что фотография, где он вместе с Тухачевским, исчезла. Позже я нашла ее в глубине ящика стола, завернутую в газету. А через несколько дней Тухачевского и еще семерых высших военных чинов арестовали. Суд был закрытый – он продолжался всего три часа! – и их всех признали виновными в шпионаже и измене родине.

Ее руки с такой силой сжимали ладонь Меткалфа, что он почувствовал боль. Однако он лишь кивнул.

– Они все сознались в преступлениях, – продолжала она. – Но признания были липовые. Мы позже узнали, что их пытали, а потом сказали, что единственный шанс спасти свои жизни – и, что куда важнее, жизни их родственников, – состоял в том, чтобы подписать признания, признания в заговоре и сотрудничестве с немцами. Их казнили на Лубянке. Не в подвале, между прочим, а во внутреннем дворе, средь бела дня. Во время казни запустили якобы для проверки двигатели грузовиков НКВД, чтобы заглушить звуки выстрелов. – Она умолкла. Наступила долгая пауза, которую Меткалф не решился прервать. Тишину нарушало лишь спокойное дыхание и пофыркивание лошадей. – Умирая, – продолжила она срывающимся голосом, – они кричали: «Да здравствует Сталин!»

Меткалф потряс головой, обнял женщину свободной рукой за плечи и крепко прижал к себе.

– И, конечно, – сказала Светлана, – это было не концом, а началом – началом рек крови. В Красной Армии уничтожили более тридцати тысяч командиров. Генералы, армейские маршалы, сотни командующих дивизиями, на флоте – все адмиралы.

– Лана, но какое отношение эта ужасная история имеет к тебе?

– Мой отец, – прошептала она, – один из тех немногих генералов, которых не арестовали.

– Потому что он не был ни во что замешан.

Она закрыла глаза. Ее лицо исказилось словно от сильной боли.

– Потому что он не попался. А может быть, ему просто повезло. Такие вещи тоже случаются.

– Не «попался»? Ты хочешь сказать, что твой отец участвовал в заговоре против Сталина?

– Это кажется неправдоподобным. И все же он часто потихоньку говорил мне о своей ненависти к Сталину. Так что мне не остается ничего, кроме как верить в это.

– Но он никогда не говорил тебе, что участвует в каком-либо заговоре, не так ли?

– Он никогда и не сказал бы! Он всеми силами защищает меня от любых тревог, – напомнила Светлана. – Одно-единственное слово с намеком на его виновность – и его немедленно казнят. У Сталина не существует презумпции невиновности.

– Тогда почему же ты так уверена?

Светлана резко вырвалась из его объятий, встала, подошла к гнедой лошади и принялась рассеянно поглаживать ее по крупу. Судя по всему, она пыталась настроиться на что-то очень болезненное. Лишь через несколько минут, не глядя на Меткалфа, она заговорила:

– Несколько месяцев назад меня пригласили на прием в немецком посольстве – один из тех шикарных вечеров, которые так любят устраивать немцы. И, конечно, там обязательно должны быть crome de la crome[749] Москвы, то есть известные артисты, певцы и балерины. Честно говоря, я хожу на такие сборища только для того, чтобы поесть. Правда! Мне стыдно в этом сознаваться, но так оно и есть. Ну так вот, подошел ко мне немецкий дипломат и спросил, не дочь ли я известного генерала Михаила Баранова.

– Фон Шюсслер.

Она кивнула.

– Что ему за дело до моего отца? – спросила я себя. – Отец сейчас работает в Наркомате обороны, и хотя его работа теперь стала очень скучной, просто бюрократической, я все равно всегда должна соблюдать осторожность, когда с кем-нибудь разговариваю; тем более нас учат, что шпионы есть повсюду. Он, казалось, знал все о военной карьере моего отца – даже намного больше, чем было известно мне. Сказал, что хочет поговорить со мной наедине, так как у него есть нечто такое, что покажется мне очень интересным. Я была заинтригована, на что он и рассчитывал. Мы взяли бокалы и сели в углу зала, поодаль от всех остальных. С первого взгляда было видно, что фон Шюсслер культурный человек, не такой, как нацистские хамы, со многими из которых мне доводилось встречаться. Сам он меня мало интересовал: казался высокомерным и самовлюбленным, одним словом, не из тех, кого принято называть интересным мужчиной. Но он говорил очень небрежным и даже грубоватым тоном, и я его слушала. Рассказал мне, что один его старый школьный друг, служащий теперь в СС, показал ему очень интересное сверхсекретное досье на весьма высокопоставленных представителей Советских Вооруженных Сил. Некоторые документы уже были направлены Сталину, но остались и другие.

– О, Иисус! Лана, дорогая. Как он, должно быть, напугал тебя!

– Он, наверно, заметил страх в моем лице. Я ничего с этим не могу поделать: сразу вспыхиваю и совершенно не умею скрывать свои эмоции. Я ничего не сказала, притворилась, что не понимаю, о чем идет речь, но он мог ощутить мой ужас. Боже мой, Стива! Он сказал, что в этом досье были и другие письма, содержались имена, которые Сталин еще не знает. СС, сказал он, любит придерживать компрометирующие материалы, чтобы можно было пустить их в ход, когда они станут козырями.

– Этот ублюдок угрожал тебе.

– Нет, Стива, ничего столь вульгарного не было. Никаких прямых высказываний. Все выглядело весьма тонко и дипломатично. Фон Шюсслер сказал, что не видит никакой причины, по которой эта убийственная информация должна быть передана НКВД. Что было, то прошло, сказал он. Но разве мне это не кажется интересным? – этак небрежно осведомился он.

– Как бы тонко он ни вел игру, он, совершенно очевидно, шантажировал тебя.

– Ах, видите ли, он всего лишь хотел пригласить меня на обед, сказал он. И добавил, что считает меня очень интересной и хочет познакомиться поближе.

– Вот ублюдок. Конечно, теперь все стало на свои места.

Меткалф понял всю подноготную случившегося, и его передернуло от омерзения.

– Естественно, я приняла приглашение на обед. И снова, на следующий вечер.

– У тебя не было выбора, – мягко сказал Меткалф. – Ты не могла отказаться.

Светлана пожала плечами.

– Я пошла бы на все, чтобы защитить отца. Точно так же, как отец сделал бы все, что в его силах, чтобы защитить меня. И если это означало проводить ночи с мужчиной, которого я нахожу утомительным и отталкивающим, – что ж, у нас, в России, людям часто приходится делать намного худшие вещи, чтобы спасти своих любимых. Люди лгут, и предают, и сдают самых дорогих друзей в НКВД. Людей отправляют в ГУЛАГ, их расстреливают пулей в затылок. В конце концов, то, что выпало мне – спать с Рудольфом фон Шюсслером, – это мелочь. Я сделала бы гораздо больше, совершила бы намного худшие поступки, если бы пришлось спасать моего отца.

– Когда я пришел к тебе в гримерную в Большом театре, ты испугалась, да?

Она взглянула на него, и Меткалф увидел, что по ее щекам струятся слезы.

– Повсюду есть осведомители и сплетники. Я боялась, что если бы до него дошел слух о том, что мой американский возлюбленный вернулся в Москву, то он мог возревновать и разозлиться. И он выполнил бы свою угрозу – бросил бы моего отца волкам из НКВД. О, Стива, я люблю тебя больше жизни. Всегда любила и буду любить, и ты это знаешь. Но этого не может быть. Мы не можем быть вместе.

Меткалф слышал ее слова как сквозь вату. Его мысль напряженно работала, в мозгу, непрерывно меняясь местами, как цветные узоры в калейдоскопе, мелькали все детали, которые он узнал только что и которые знал прежде. Отец Ланы, видный генерал Красной Армии, теперь уволился с действительной военной службы, но все еще продолжает работать в Министерстве обороны. Ее любовник-немец входит в число приближенных посла нацистской Германии фон Шуленбурга. Экстраординарная цепь из звеньев, скрепленных амбициями, и принуждением, и властью. Цепь, которая связывала его драгоценнейшую Лану… но это была к тому же цепь, за которую он мог бы потянуть!

Неужели как раз это Корки все время имел в виду?

Пульс Меткалфа забился еще чаще. Он встал, подошел к Светлане и ласково обнял ее обеими руками. Она обмякла в его руках и приникла к нему так, словно хотела слиться с ним; ее тело сотрясали глубокие рыдания. Шли минуты. Стивен держал Светлану, а она плакала. И ничего ему не хотелось больше, чем вот так держать свою Лану, и, по правде говоря, кроме этого, он ничего не мог для нее сделать, да и она тоже не хотела ничего больше. А потом, когда они все еще продолжали судорожно цепляться друг за друга, она нарушила тишину:

– Знаешь, мой любимый, я такая же, как все остальные русские люди. Мне уже нельзя помочь.

– Может быть, и можно, – отозвался Меткалф, все еще находясь во власти обуревавших его мыслей. – Может быть, и можно.

Симфония запахов чуть не сбила Скрипача с ног, как это часто бывало, когда он оказывался в закрытом помещении, особенно в незнакомом месте. Он чуял запах крема «Нивея», который мелкий бюрократ, очевидно, использовал вместо крема для бритья, его трубочного табака «Обель», лосьона для волос «Розмари», к которому тот обратился в грустной и безнадежной попытке предотвратить плешивость, невзирая на то что опоздал самое меньшее на несколько лет. Он чуял запах сапожного крема, которым консульский чиновник начистил ботинки, и вспомнил его марку – «Эрдаль»; это увело Скрипача в детство, к его отцу, строгому и педантичному мужчине, ботинки которого всегда сверкали ослепительным блеском. Его отец покупал большие банки гуталина «Эрдаль», к которым прилагались карточки для коллекционеров с изображениями цеппелинов, или планеров, или – эти были самые его любимые – доисторических животных. Скрипач с удовольствием вспомнил красивые цветные рисунки диплодоков, или археоптериксов, или плезиозавров; каждое чудище копошилось в своем первобытном болоте. Это было одно из очень немногих счастливых воспоминаний его детства.

Куда менее приятным – впрочем, большинство запахов, постоянно тревоживших его чувствительные клеточки, были весьма далеки от приятного – был смрад завтрака встревоженного бюрократа, пищеварение которого оставляло желать лучшего. Он ел сардельки с кислой капустой да к тому же, наверно, полагаясь на свое уединение в кабинете, выпустил ветры незадолго до прихода Скрипача. Вонь частично улетучилась, но далеко не полностью.

– Ну и насколько большим может быть этот список? – спросил Клейст. – Меня интересуют только англичане и американцы, мужчины, прибывшие в Москву в течение последних семи дней. Сколько их там может быть? – Скрипач просто хотел узнать, не приехал ли недавно в Москву некий Даниэль Эйген.

Конечно, было возможно – даже несомненно, – что Эйген приехал под другим именем. Однако, если шпион въехал в страну, список послужит хорошей отправной точкой. Он позволит значительно сократить время, которое ему придется потратить на посещение одну за другой нескольких гостиниц, изучая списки недавно поселившихся и проводя визуальную идентификацию каждого.

Встреча с этим человеком была пустой тратой бесценного времени. Но военный атташе генерал Эрнст Кестринг, с которым он должен был встретиться, весь день отсутствовал по делам и попросил его обсудить все дела с этим лакеем.

А у бюрократа, казалось, имелись наготове отговорки на любой случай. Этот человек мастерски владел одним умением, которое было бесспорно главным в немецком министерстве иностранных дел, – умением затягивать. Добрых десять минут он импровизировал, соорудив внушительную каденцию причин, по которым он не мог ничего сделать. Клейст часто сталкивался с таким отношением, имея дело с сотрудниками дипломатической службы, особенно когда появлялся там в качестве представителя Sicherheitsdienst, которого они одновременно и презирали, и боялись. Их презрение Клейста мало волновало. А вот их страх перед СД был полезен. Именно так обстояло дело и с этим мелким демократом, пытавшимся напустить на себя важность и вонявшим лечебным лосьоном для волос «Розмари»: я ему не нравлюсь, но куда сильнее он боится. Эти прикованные к своим столам мужчины с дряблыми задами и столь же дряблыми душонками вызывали у него отвращение. Эти трясущиеся, обиженные жизнью душонки чувствовали превосходство по отношению к таким людям, как Скрипач, но на самом деле были всего лишь воробьями, пытающимися пристроиться в воздушный вихрь, поднятый взмахом крыльев орла, мышами, ищущими убежище в логове льва. Насколько однообразным было существование этих виртуозов скрепки и дырокола, какую серую жизнь они вели!

Они не знали и никогда не постигнут то возвышенное знание, которым были наделены Клейст и его наставник Рейнхард Гейдрих: эмоции, порождаемые талантливо исполняемой красивой музыкой, могут вызвать слезы на глазах слушателей. Равно как и сходная эмоция, рождаемая лишением жизни живого, что являлось почти что музыкой другого рода: выверенной, ритмичной, организованной, требующей не столько навыка, сколько инстинкта, искусства. Клейст не смог пересилить себя и уставился на горло бюрократа, когда тот нервно сглотнул и принялся объяснять, почему это невозможно, что они не могут запросить у НКВД такой список, что они не сотрудничают, не могут сотрудничать с советской разведывательной службой, которая, в конце концов, работает против них, подозревает их, независимо от того, какой является официально провозглашенная политика. Клейст смотрел на движения подъязычной кости, рассматривал щитовидный хрящ гортани, связки, сухожилия и мягкую кожу, прикрывавшую жировую прослойку. Это горло было настолько неприкрыто, настолько уязвимо. На мгновение он вообразил то чувство, которое возникло бы в нем, если бы он опоясал это мясистое горло холодной эластичной струной «ми» и быстрым, но не резким движением затянул бы ее, прервав этот бесконечный словесный понос! Заметив на столе остро заточенный штырь для наколки бумаг, Клейст задумался о том, какое ощущение он испытает, если воткнет его в одно из глазных яблок этого трепача и дальше, в мягкую ткань мозга.

Наверно, бюрократ внезапно заметил какую-то перемену в выражении лица Скрипача, отблеск его зловещих мечтаний, и правильно их истолковал, потому что зрачки бюрократа внезапно сузились, веки заморгали быстрее, и чиновник вдруг сделался угодливым.

– …Но это вовсе не значит, что у нас нет здесь, в Москве, необходимых контактов, – быстро сказал дипломат. – Мы можем дать взятки соответствующим должностным лицам, нашим коллегам в советском Министерстве иностранных дел. У них есть списки всех, кто въезжает в страну.

– Превосходно, – сухо бросил Клейст. – Когда я смогу получить этот список?

Бюрократ снова сглотнул и снова попытался прикрыть свою тревогу бравадой, прикрытой маской учтивости.

– Мне нужно подумать. Наверно, попозже, ближе к концу недели мы сможем…

– Сегодня. Этот список нужен мне сегодня

От лица сидевшего за столом человека отхлынула кровь.

– Но… конечно, герр гауптштурмфюрер[750]. Я постараюсь.

– И если моя просьба не чрезмерно обременит вас, я хотел бы попросить найти мне здесь комнату, где я мог бы поиграть на скрипке, пока буду ждать.

– Конечно, герр гауптштурмфюрер. Почему бы вам не воспользоваться моим кабинетом?