Американское посольство в Москве располагалось на Моховой улице рядом с гостиницей «Националь», его окна выходили на Манежную площадь и Кремль. Помещения выглядели мрачно и явно нуждались в ремонте, зато охрана была на высоте. «Это же просто смешно, – с мрачной улыбкой думал Меткалф, показывая свой паспорт, чтобы получить пропуск, – и русские, и американцы одинаково озабочены охраной и защитой американского посольства». На посту перед входом в канцелярию стояли и американские морские пехотинцы, и агенты НКВД. Морские пехотинцы находились там, чтобы не пускать внутрь русских; сотрудники НКВД тоже должны были задерживать русских – чтобы те без должного разрешения не могли попасть внутрь и предпринять попытку таким образом покинуть страну.

Амос Хиллиард, тот самый работник посольства, с которым Стивен должен был здесь встретиться, имел небольшой кабинет, полностью лишенный отпечатка индивидуальности хозяина. Он занимал должности третьего секретаря и консула, этот маленький человечек в очках, с лысеющей головой, бледной кожей и настолько мягкими пальцами, что казалось, будто даже листом бумаги можно напрочь отрезать кисть руки.

Но телесная мягкость этого человека резко контрастировала с его стальным внутренним стержнем. Хиллиард был разговорчив на грани полной откровенности. Меткалф быстро понял, почему получилось так, что Коркоран, который очень мало кому доверял, поверил Хиллиарду, туповатому на первый взгляд парню с фермы из Айовы, делавшему неспешную карьеру в дипломатической службе. Амос Хиллиард был экспертом по России, однако совсем не верил в то, что такое явление, как эксперт по России, вообще может существовать.

– Вы знаете, что собой представляет эксперт по России? – фыркнув, осведомился Хиллиард через несколько минут после того, как Меткалф сел в кресло в его кабинете. – Кто-то, проживший в России двадцать лет – или две недели. А я не вписываюсь ни в одну из этих категорий. Черт возьми, по этому делу нет вообще никаких экспертов. Только носители различных степеней невежества.

Хиллиард был не только одним из немногих представителей Госдепартамента, пользовавшихся доверием Корки. Он был втайне от всех еще и одним из агентов Корки. Для Коркорана было очень необычно разрешить одному из его оперативных работников встречаться с другим: это являлось прямым нарушением его излюбленного принципа разделения информации и сфер деятельности. «В этом случае у меня просто нет никакого выбора, – сказал Корки Меткалфу в Париже. – У меня имеются серьезные сомнения относительно возможности доверять любым другим штатным сотрудникам посольства в Москве. Хиллиард – один из тех очень немногих, которым вы можете доверять. Учитывая при этом, – добавил он, и от его тона веяло прямо-таки ледяным холодом, – что вопрос о том, можно ли доверять хоть кому-то вообще, является очень спорным».

«Даже вам?» – с озорной усмешкой осведомился Меткалф.

Коркоран, однако, не воспринял бойкое замечание Меткалфа как шутку: «Разве не является неизменно первым и самым главным источником наших ошибок то, что мы слишком уж безоговорочно доверяем самим себе?» В глазах старика нетрудно было прочесть обвинение, хорошо знакомый упрек, который ему даже не требовалось произносить вслух: не будьте таким самоуверенным, Стивен, вы просто не можете быть настолько хорошим в деле, как вы о себе думаете.

– Добро пожаловать в счастливую долину, – сказал Хиллиард, закуривая «Кэмел». – Наш… общий друг, похоже, высокого мнения о вас.

Меткалф пожал плечами.

– Очевидно, он слепо доверяет вам.

– И вам. Разрешение на контакт между двумя узлами его сети дается крайне редко.

Хиллиард помотал головой, как будто хотел избавиться от навязчивой мысли, и улыбнулся.

– Спросите нашего друга, какая сегодня погода, и он, прежде чем ответить, еще подумает, есть ли у вас настоятельная необходимость это знать.

– Очевидно, Москва представляет собой исключение из всех правил.

– Совершенно верно. После того, как вы вошли в это здание, ваше имя стало известно приблизительно дюжине моих коллег. Конечно, вы – американский бизнесмен, прибывший с деловым визитом, это так, но ваша встреча со мною может вызвать удивление у одного-двух человек.

– С какой же стати?

– Не с той, о какой вы можете подумать. Я всего лишь дипломат, который делает свое дело и никуда не высовывается, но я не принадлежу ни одной из нескольких фракций, каждая из которых имеет свои собственные интересы, и потому автоматически подозреваюсь всеми. Я должен предупредить вас – хотя и уверен, что это предупреждение является излишним, но все же: не разговаривайте больше ни с кем в этом здании. Никому нельзя доверять. У нас тут настоящее крысиное гнездо.

– Двойные агенты?

– Двойные? – усмехнулся Хиллиард. – Если бы двойные. Прикиньте-ка, мой друг. Московское посольство в тридцатых годах напоминало Анкару или Стамбул: прямо-таки кишело агентами всех мастей. Это очень походило на то, что обнаружишь, когда поднимешь гниющее бревно, – множество самых разнообразных существ, каких вы никогда прежде не видели, отчаянно расползаются в разные стороны. В чем я обвиняю наше собственное правительство, Белый дом Рузвельта, в котором тоже творится черт знает что. Они продолжают гадать, как же они относятся к России, не могут ничего окончательно решить и поэтому посылают нам, в поле, немыслимо противоречивые указания.

– Но вы ведь не из тех, кто считает мистера Рузвельта красным, не так ли? – с сомнением в голосе осведомился Меткалф.

– Пока нет. Но в течение многих лет, с первого же дня, когда он занял свой пост, он смотрит на Москву сквозь розовые очки, и тут даже и спорить не о чем. Одним из первых актов его деятельности оказался тот, на который ни один из американских президентов до него не решился пойти с тех пор, как большевики сбросили царя, – он официально признал советское правительство. Да, это он сделал сразу же. И его главный доверенный советник, Гарри Хопкинс, постоянно поливает грязью нас, так называемых «специалистов по России» в дипломатическом корпусе, поскольку мы считаем, что вести дела с добрым старым дядюшкой Джо Сталиным слишком трудно. Он всегда спрашивает: почему вы, друзья, не желаете видеть этих парней с хорошей стороны? Да стоит хотя бы, ради Христа, взглянуть на последнего посла, которого сюда прислал Рузвельт!

Меткалф кивал. Последний посол прославился тем, что прямо-таки подлизывался к Сталину, пытаясь оправдывать его кровавые чистки.

– Вы хотите сказать, что некоторые из ваших коллег здесь стали слишком мягкими по отношению к русским, порозовели? Или же они могут оказаться настоящими шпионами, внедренными сюда Кремлем?

Хиллиарда, похоже, смутил столь прямой вопрос. Он нервно пригладил пухлой ручкой детский персиковый пушок, украшавший его сильно облысевшую макушку.

– Есть разница между шпионом и агентом влияния. Я имею в виду тех, кто верит в возможность двойной бухгалтерии. Кто полагает, что может работать на нас, одновременно поддерживая своих друзей с Красной площади – давая советы, обращаясь с нужными запросами, даже пытаясь действовать изнутри, чтобы сформировать американскую внешнюю политику, которая была бы уступчива по отношению к Москве в несколько большей, чем мы согласны это признать, степени.

– Называйте их, как хотите, – сказал Меткалф, – но я называю их предателями.

Хиллиард устало пожал плечами.

– Сожалею, но это не так просто. Люди такого типа склонны приноравливать свои действия к поступкам людей с самого верха. И если Гарри Хопкинс и ФДР[742] намерены выстроить крепкие советско-американские отношения как бастион против нацистов – чем они действительно могли быть до тех пор, пока Сталин не протянул руку Гитлеру два месяца назад, – в таком случае для них есть очень и очень серьезный смысл в том, чтобы позволить информации об этих настроениях просочиться к их друзьям в НКВД и Кремле, скажете, нет? В конце концов, это идет только на пользу делу. Свободная охота. Самые опасные предатели это те, которые действуют по любви – они всегда считают себя истинными патриотами. – Хиллиард со значением посмотрел в глаза собеседнику.

Что, черт возьми, он хотел этим сказать? – не без удивления подумал Меткалф.

– Вы говорите о посольстве правительства Соединенных Штатов, где не можете доверять своим коллегам? Где даже неизвестно, кто мог бы работать на Сталина?

– Как я сказал, это только одна из здешних фракций. Одна из составляющих. Ведь Рузвельт только недавно начал признавать, что дядюшка Джо, возможно, и не очень хороший парень. Он начинает изучать некоторые неприглядные факты из жизни большевиков. – Хиллиард понизил голос. – Возьмите хотя бы этого балбеса, которого он прислал сюда послом. Жирный кот, акционер крупной компании, скользкий нью-йоркский адвокат, не знающий ничего о России и ненавидящий ее даже больше, чем все остальные работающие здесь вместе взятые. Презирает Советы, но и о них тоже ничего не знает. Нет ничего хуже, чем фанатизм, основанный исключительно на невежестве. И у него имеется своя клака, толпа ненавистников России; эти парни так напуганы вирусом большевизма, что готовы сотворить все, что угодно, лишь бы подорвать наши отношения с Кремлем. Они с превеликим удовольствием помогли бы Берлину, буде им представится такая возможность. Они видят в нацистах единственный шанс воспрепятствовать распространению коммунизма по всему миру.

– Вы серьезно говорите о людях, работающих на Гитлера?

– Если говорить о любителях двойной бухгалтерии, то да. Или еще хуже. Проблема в том, что невозможно точно выяснить, как обстоят дела. Здесь самое настоящее змеиное гнездо, будь оно проклято.

– Я вас понял.

– Но ведь вы пришли ко мне не только за этим? Если я правильно расшифровал радиограмму, вы рассчитываете получить от меня какие-то конкретные сведения. Вам нужно узнать, что нам известно о нацистско-советском союзе – реален ли он. Или это какая-то игра с обеих сторон.

– Да, это часть того, за чем я приехал.

– И этот великий вопрос не имеет ответа. Это загадка сфинкса. Именно это все мы хотим знать. Но меня, однако, разбирает любопытство: почему вы интересуетесь этим?

– Что ж, пусть оно продолжает разбирать вас.

– Разделение, – кивнул Хиллиард. – Сегментация. Что ж, в таком случае я скажу вам еще одну вещь. В течение более чем полутора лет я посылал в Вашингтон телеграммы с предупреждением о том, что Сталин собирается заключить с Гитлером договор о ненападении, и знаете, с чем я неизбежно сталкивался? С полнейшим и категорическим недоверием. Отказом считаться с моими аргументами. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда, – вот что отвечали мне эти идиоты. – Марксистское правительство ни за что не пойдет на сделку со своим идеологическим врагом». Вашингтон, похоже, не хотел понять простейшего факта, что единственная цель Сталина заключается в сохранении советской системы. А идеология не имеет к этому никакого отношения. Теперь это стало вопросом самосохранения.

– Вы знали, что они собирались заключить договор?

– У меня были источники.

– В Кремле?

Хиллиард покачал головой и улыбнулся с загадочным видом.

– Всем было известно, что Берлин и Москва ведут переговоры, но даже русские не знали, что они могут прийти к соглашению. Откуда это известно мне? Я расскажу вам одну историю. Когда немецкий министр иностранных дел Риббентроп прибыл в Москву, чтобы подписать договор со Сталиным, у русских не оказалось даже нацистских флагов, чтобы по правилам провести церемонию приветствия в аэропорту. Все обыскали, но так и не нашли. Конечно, ведь они шесть последних лет непрерывно нападали на нацистскую Германию; откуда бы у них взяться ее флагу. В конце концов они нашли несколько штук на киностудии в Москве, где эти тряпки использовались для съемок какого-то пропагандистского фильма, направленного против нацистов, который, конечно же, пришлось срочно переделывать.

– Но вы об этом знали, – настаивал Меткалф. – Вы знали о том, что сделка состоится. – Это означало, что Амос Хиллиард имел источник в немецком посольстве, подумал Меткалф.

– Секрет того небольшого успеха, которого я сумел добиться здесь, в Москве, – ответил дипломат, – состоит в том, что я научился думать так же, как Сталин. Признаюсь, это не очень приятный процесс. Но этот человек в высшей степени прагматичен. Я встречался с ним. Я имел возможность оценить его личные качества. Он жесток, но его жестокость обусловлена практическими целями. Я знаю, что он думает. Он видит, что Франция пала, что Велико-британия панически бежала с континента. Он видит, что Лондон не имеет союзников в Европе – ни одного! И Сталин знает, что у него не осталось других карт для игры. Он знает, что считаются только с сильными, а не со слабаками. И потому идет на все, чтобы держать немецкие танки вдали от советских границ.

– Так что ему очень на руку подарки фюрера: половина Польши, Прибалтика и Бессарабия.

– Совершенно верно. А Гитлер избежал опасности войны на два фронта, которая уничтожила бы его. С его стороны было бы полным безумием нападать на Россию, пока он еще не покончил с Великобританией. Это распылило бы его армию, истощило бы его ресурсы настолько, что он неизбежно потерпел бы поражение. А Гитлер, как бы плохо вы к нему ни относились, отнюдь не глуп. Что снова возвращает нас к великой загадке сфинкса, не имеющей ответа. Этот союз между Гитлером и Сталиным… насколько он реален? Что ж, позвольте мне попробовать дать на него ответ. Черт возьми, да, он реален. Он так же реален, как война. Он так же реален, как личные интересы его участников.

Меткалф кивнул, пытаясь привести мысли в порядок. Где-то в глубине его сознания зародилась идея, которая пока что полностью не оформилась.

– Но если этот союз реален, значит, нам крышка, – сказал он. – Вооруженный союз между двумя мощнейшими империями Европейского континента, имеющими огромные армии в несколько миллионов солдат! Они могут просто-напросто поделить Европу, а затем и весь остальной мир между собой, перекроить карту мира, а мы ничего не сможем им противопоставить!

– Теперь я понимаю, почему наш общий друг вам доверяет. У вас стратегический склад ума.

– Сталин лично вел переговоры с Риббентропом, не так ли?

Хиллиард кивнул.

– Он не пошел бы на это, если бы не был искренне уверен в том, что дельце выгорит.

– А когда договор был подписан, дядюшка Джо произнес тост за Гитлера. Сказал, что тот молодец.

– Хороший парень.

– Вы знаете русский.

– Совсем немного, – солгал Меткалф. – Впрочем, достаточно для того, чтобы спросить дорогу.

– И теперь Советы покупают у немцев всякую всячину на миллионы марок: турбины, отбойные молотки, токарные станки и зенитные орудия. Объем поставок поистине рекордный. Как вы думаете, стала бы Германия продавать все это России, если бы не считала ее своим партнером в военных делах? Я так не думаю. Мы попали в безвыходное положение, Меткалф. Неужели вы думаете, что Вашингтон хочет ввязаться в эту войну? Считаете, что Рузвельт намерен бросить вызов и Советскому Союзу, и нацистской Германии?

– Значит, наша единственная надежда на раздор среди бандитов.

– Вы пытаетесь обмануть самого себя, Меткалф. Вы ударились в мечтания. Эти диктаторы знают, насколько они сильны в союзе друг с другом и что они имеют полную возможность поделить мир между собой. А еще я слышал от моих британских друзей здесь, что в правительстве Черчилля есть высокопоставленные деятели – хотя сам Черчилль к этому кругу не принадлежит, – настаивающие на заключении сепаратного мира с Германией против Советов.

Меткалф закусил нижнюю губу и немного помолчал, собираясь с мыслями.

– Вы хорошо знаете штат немецкого посольства?

Хиллиард, похоже, внезапно насторожился.

– Довольно хорошо. А что вас интересует?

– В немецком посольстве есть второй секретарь, его зовут фон Шюсслер.

Дипломат кивнул.

– Надутая посредственность. Аристократ, принадлежит к старинному роду высокопоставленных чиновников и только благодаря происхождению получил работу в немецком министерстве иностранных дел. Ничтожество. И что же вы хотите о нем узнать?

– Вы имеете представление о его истинных политических пристрастиях?

– Ах, вот вы о чем, – понимающе кивнул Хиллиард. – В немецком посольстве и впрямь есть работники, которые, если можно так выразиться, не испытывают особого восторга от нацизма. Это лояльные немецкие патриоты, которые любят Германию, но ненавидят нацистов и готовы сделать все, что в их силах, чтобы свергнуть Гитлера. Члены глубоко законспирированного антинацистского сопротивления. Но фон Шюсслер? Едва ли. Он знает, с какой стороны его бутерброда намазано масло. Я не думаю, чтобы этот человек имел какую бы то ни было идеологию. Он сделает все, что ему прикажут. Насколько я могу судить – а я довольно часто встречаюсь с ним, наше общество здесь очень тесное, – он культивирует в себе довольно грустное и глубоко ошибочное самовнушение насчет себя как наследника славной прусской аристократии. Стремится к славе, тут не может быть сомнений. Но он не храбр. Слабый тщеславный человечек. Фон Шюсслер делает то, что ему говорят. Единственная его мечта – выйти в отставку с множеством орденских ленточек. И, как я краем уха слышал, написать свои мемуары. Христос свидетель, это все.

– Понимаю… – протянул Меткалф. Он верил суждению Хиллиарда. Слабый, тщеславный человечек. Не герой, не способен на смелый поступок, ни в коем случае не участник подпольной оппозиции Гитлеру. Похоже, не из тех, кого можно завербовать. Конечно, это всего лишь мнение одного человека, но если Хиллиард прав, то фон Шюсслер плохо вписывался в ту миссию, которую на него, Меткалфа, возложил Корки. Не способный на смелый поступок. Это ни в коем случае не было качеством, подходящим для потенциального двойного агента. И все же Коркоран послал его сюда, чтобы присмотреться к этому немцу как будущему информатору. Как мог Корки так сильно заблуждаться? Ведь у него же есть источник в Москве, этот самый Амос Хиллиард, который вполне мог сказать ему, что по этому поводу можно не беспокоиться. Меткалф почувствовал себя расстроенным.

– Послушайте, я не знаю ваших намерений, но если вам интересно лично взглянуть на него, то, как мне сказали, он со своей подружкой, русской балериной, будет сегодня вечером на даче.

Его подружка, русская балерина, повторил про себя Меткалф. Лана!

– Это средоточие всей общественной жизни нашего дипломатического анклава. Да-да, единственный, черт его возьми, но непрерывный круг развлечений в нашей счастливой долине.

– Я буду там, – заявил Меткалф и вскочил. Хиллиард поднялся одновременно с ним. Меткалф протянул ему руку, но, к его удивлению, низкорослый человек по-медвежьи обнял его. Впрочем, причина столь пылкого поведения сразу же прояснилась, поскольку Амос Хиллиард прошептал ему в самое ухо:

– Постоянно будьте начеку, слышите меня? И окажите самому себе – и мне тоже – одну услугу, Меткалф. Никогда больше не приходите сюда.