Меткалф спал плохо; всю ночь он ворочался и метался. И дело было вовсе не в неудобной кровати, жестких и грубых простынях, незнакомом гостиничном номере, хотя все это способствовало бессоннице. Виною всему было беспокойство, охватившее все его существо, заставившее мысли перескакивать с одного на другое, а сердце – биться слишком часто. Беспокойство, вызванное новой встречей с Ланой, осознанием того, как глубоко он любил эту женщину, хотя и убеждал себя на протяжении многих лет, что она значила для него ничуть не больше, чем любая другая из множества женщин, которых он имел за прошедшее время. Беспокойство, вызванное ее реакцией вчера вечером – некоторой толикой кокетливости, скромностью, прорвавшимся гневом, презрением и ненавистью. Неужели она теперь ненавидит его? Судя по встрече, вполне возможно. И все же нельзя было отделаться от мысли, что ее все еще влечет к нему, как и его к ней. Но сколько он выдумал и вообразил? Меткалф гордился своей проницательностью и свободой от иллюзий, но, когда ему пришлось иметь дело со Светланой Михайловной Барановой, он потерял дар объективности. Он видел ее через искажающую линзу.

Однако он был уверен в одном: она изменилась, и эта перемена одновременно и взволновала, и встревожила его. Она больше не была уязвимой, взбалмошной девушкой; она превратилась в женщину, самоуверенную и уравновешенную примадонну, которая, похоже, полностью осознала тот эффект, который оказывала на других, и поняла всю мощь своей красоты и славы. Она стала еще красивее, чем прежде, и много крепче. Мягкость, уязвимость – он вспомнил ямку под горлом, гладкую как фарфор плоть, которую он так любил целовать, – все это ушло. Она обрела прочную непробиваемую броню, которая, без сомнения, защищает ее, но и делает более отчужденной, более недосягаемой. Откуда взялась эта жесткость? От кошмара жизни в России под властью Сталина? Или просто выработалась с возрастом?

И он снова и снова спрашивал себя: могла ли эта видимая броня хоть в какой степени являться игрой? Ведь Светлана была не только несравненной балериной, но также и прекрасной драматической актрисой. И, значит, умела по желанию снимать и надевать свои доспехи.

А затем возникал вопрос о ее немецком любовнике, этом самом фон Шюсслере. Он был довольно высокопоставленным чиновником в нацистском министерстве иностранных дел. Как могла она влюбиться в такого человека? Она и Меткалф никогда не говорили о политике, да и во время его прошлого посещения России нацисты только-только пришли к власти в Германии. Так что он понятия не имел, как Лана относилась к нацистам, но ее отец был героем русской революции, а нацисты считались общепризнанными врагами коммунистов. Был ли осведомлен ее отец, известный советский патриот, об этих их странных отношениях?

Задание, которое дал ему Корки, – через посредство Ланы сблизиться с фон Шюсслером, оценить лояльность немца своим властям и попытаться его завербовать, – теперь представлялось невыполнимым. Она никогда не станет сотрудничать с Меткалфом, особенно если поймет, что он намеревается сделать. Она ни за что не позволит себя использовать. Как бы там ни было, он теперь не мог отказаться от этой миссии. Слишком многое зависело от ее успеха…

Громкий стук в дверь сразу прервал его размышления.

– Да?! – крикнул он. Стук повторился – два удара, еще два и один – заранее обговоренный стук Роджера Мартина.

– Доброе утро, – произнес грубый голос по-русски, но с сильнейшим акцентом. Это действительно оказался Роджер.

Меткалф открыл дверь, и Роджер ввалился в номер. Он был одет очень странно: в потрепанную светло-синюю телогрейку – стеганую ватную крестьянскую куртку, войлочные сапоги, которые по-русски назывались валенками, и меховую шапку. Если бы Меткалф не знал Роджера Мартина в лицо, он легко принял бы его за обычного русского крестьянина.

– Господи! Черпак, от тебя пахнет просто ужасно! – воскликнул Меткалф.

– А как ты думаешь, здесь легко приобрести новую одежду? Я купил эти тряпки на улице у какого-то парня, который, как мне показалось, был просто на седьмом небе от счастья, совершив эту сделку.

– Ну, я скажу, вид у тебя самый что ни на есть подлинный. Прямо из колхоза, – рассмеялся Меткалф.

– Чертовски жаркая обувь. Неудивительно, что русская армия победила Наполеона. У лягушатников не было ничего подобного. А теперь признайся, какого черта ты не сказал мне, что нужно раздобыть туалетную бумагу? – Он держал в руке тяжелый портфель, который теперь поставил на пол. Меткалф знал, что в нем находится радиопередатчик; Роджер не расставался с ним с тех пор, как оба зарегистрировались в «Метрополе». Его, конечно, нельзя было оставлять в гостиничном номере, и, естественно, Меткалф не мог взять его с собой ни на переговоры в Министерство торговли, ни в Большой театр.

– Раз уж ты одеваешься, как московит, то и веди себя соответственно, – проворчал Меткалф. – Пользуйся обрывками «Правды» или «Известий».

Роджер скорчил рожу.

– Неудивительно, что русские выглядят такими подавленными. Плюс к тому мне потребовалось добрых десять минут, чтобы вылить воду для бритья. Тебе уже приходилось пользоваться умывальником? Наглухо забит.

– Эй, Черпак, да ведь иметь свою собственную ванную – это уже редкая привилегия.

– Невелика привилегия. Как прошел вчерашний вечер?

Меткалф предупреждающе взглянул на Роджера и указал на потолок, давая понять, что опасается подслушивающих устройств. Роджер закатил глаза, подошел к настольной лампе и вновь заговорил, обращаясь уже к ней:

– У капиталистов существует действительно удивительное изобретение. Оно называется «туалетная бумага», и я от всей души надеюсь, что русские не украли у нас эту технологию.

Меткалф понимал, зачем Роджер это делает: все его шутки и выходки предназначались для того, чтобы скрыть владевший им страх. Англичанин был одним из самых храбрых людей, когда-либо встречавшихся Стивену, и был подготовлен к секретной работе, но здесь, в Москве, все складывалось по-другому. Иностранцев было мало, за ними тщательно следили, и смешаться с местными жителями оказалось бы намного труднее, чем во Франции. Благодаря своему происхождению Роджер без труда выдал себя за француза; здесь ему оставалось только терпеть. Работать тайным агентом во Франции было опасно, а в России это могло считаться чуть ли не самоубийством.

Меткалф быстро оделся, и они спустились в вестибюль, чтобы там поговорить. Было раннее утро, и в вестибюле почти пусто, если не считать нескольких крупных мужчин, одетых в ужасные квадратные темно-синие костюмы советского производства. Они сидели на кушетках и стульях и делали вид, что читают газеты. Меткалф и Роджер устроились подальше от них, чтобы люди из НКВД не смогли их подслушать.

Роджер говорил быстро, полушепотом:

– Твой передатчик не будет работать в закрытом помещении. Нам требуется открытая местность, предпочтительно укромный уголочек. Скажи мне твой маршрут на сегодня, а я составлю план.

– На даче американского посольства в лесу юго-западнее Москвы будет прием, – ответил Меткалф. – Корки дал мне инструкции; его человек в Москве добудет мне приглашение.

– Вот и превосходно. Значит, едем. Но как, по-твоему, я должен передвигаться по этому проклятому городу? Такси здесь нет, а мой русский слишком плох для того, чтобы пользоваться трамваями. Видит бог, я предполагал, что буду твоим водителем, но они даже не дали нам автомобиль!

– Они дадут нам автомобиль, – успокоил друга Меткалф.

– Автомобиль и водителя. Который будет и телохранителем, и нянькой, и тюремщиком в одном лице.

– Ты обращался в британское посольство?

Роджер кивнул.

– Бесполезно. У них не хватает автомобилей и для себя.

– Я попробую поговорить в американском посольстве.

– Дергай за все нити, за какие сможешь. А я, между прочим, ухитрился купить древний «Харлей Дэвидсон». Мой русский, конечно, ужасен, но просто удивительно, каким уважением здесь пользуется британский фунт. И плюс к мотоциклу вот эту зимнюю обувь и компас. И еще мне необходимо выяснить, как раздобыть немного авиационного топлива. Все нормируется, и достать хоть что-либо ужасно трудно.

– Стратегическая взятка, несомненно, должна привести прямо к цели.

– Только в том случае, если ты выяснишь, кому ее давать, – парировал Роджер. – Для этого потребуется поездка в аэропорт. Мне нужна твоя карта Москвы – моя работа, судя по всему, закончилась. А как дела у тебя? Ты вчера вечером вступил в контакт?

– О да, в контакт я вступил, – не скрывая сожаления, сказал Меткалф. И добавил очень спокойно: – Но, похоже, моя работа тоже сорвалась.

Расставшись с Роджером, Меткалф отправился на завтрак в ресторан гостиницы, где его посадили за столик к полному лысоватому мужчине, цвет носа и щек которого выдавал давнее пристрастие к джину. Мужчина, одетый в твидовый костюм кричащей клетчатой расцветки, больше подходящей для пледа, пожал руку Меткалфу.

– Тэд Бишоп, – сказал он по-английски, очевидно, с первого взгляда распознав в Меткалфе обитателя Запада. – Московский корреспондент «Манчестер гардиан». – Бишоп говорил с сильным акцентом кокни.[739]

Меткалф назвался своим настоящим именем. Он заметил, что в тускло освещенном ресторане имелось множество пустых столиков, но так всегда поступали в советских гостиницах. Здесь старались сажать иностранных гостей вместе, особенно тех, кто говорил на одном языке. Видимо, из-за того, что стадо легче пасти, чем отдельных особей.

– Вы тоже журналист? – поинтересовался Бишоп.

Меткалф покачал головой.

– Нет, у меня деловая поездка.

Журналист медленно кивал, помешивал ложкой в стакане горячего чая, где лежал кусок сахара. Вдруг выражение его лица несколько изменилось, как будто его осенило.

– «Меткалф индастриз»! – воскликнул он. – Имеете к ним какое-то отношение?

На Меткалфа эта осведомленность произвела впечатление. Корпорация не имела всемирной известности.

– Самое прямое.

Бишоп вскинул брови.

– Но прошу вас оказать мне любезность, – сказал Меткалф. – Я вообще-то не хотел бы афишировать этот визит, и поэтому если бы вы согласились не включать мое имя в ваши корреспонденции…

– Безусловно. – Глаза Бишопа вспыхнули от удовольствия, порожденного прикосновением к тайне. Меткалф понял, что репортер – хотя в общении с ним следовало соблюдать осторожность, – мог бы оказаться полезным контактом, так что отношения с ним следовало укрепить.

– Кстати, надеюсь, что вы не слишком хотите есть? – неожиданно осведомился Бишоп.

– Чертовски голоден. А в чем дело?

– Обратите внимание на сахар в моем чае: он не растворяется. Я жду здесь так давно, что чай остыл. И так каждое утро. Обслуживание необыкновенно медлительное. Можно подумать, что они ждут, пока курица снесет яйца. А потом подают несколько тонких кусочков черного хлеба, немного масла и одно яйцо с немытой скорлупой. И даже не пытайтесь попросить приготовить это яйцо так, как вам нравится. Они подадут то, что нравится им, а вернее, что в этот день приспичит сварганить какой-нибудь Ольге из кухни.

– В таком случае я согласился бы на опилки.

– И вы получили бы их, уверяю вас, – хохотнул Бишоп. Его выпирающий живот и двойной подбородок затряслись от смеха. – Не ешьте ничего в виде пюре, предупреждаю вас. Они любят добавлять туда опилки. Учтите, что большевики делают из сосисок и пюре нечто такое, что отказался бы есть даже голодающий термит. – Он понизил голос. – И еще о «жучках»: исходите из того, что вас подслушивают везде и всюду, куда бы вы ни пошли. Они вставляют крошечные микрофончики во все места, куда те только могут поместиться. Уверен, что они всунули несколько штук в задницу официанта. Иначе чем объяснить его кислую рожу?

Меткалф весело рассмеялся.

– Русская диета – лучшая диета в мире, можете не сомневаться, – продолжал Бишоп. – Я потерял, наверно, фунтов сто за то время, пока сижу здесь.

– И давно вы здесь?

– Четыре года, семь месяцев и тринадцать дней. – Он взглянул на часы. – О, и еще шестнадцать часов. Но кто, кроме меня, это считает?

– Вы должны были за это время неплохо узнать Москву.

Журналист искоса взглянул на Меткалфа.

– Боюсь, лучше, чем хотелось бы. А что хотите узнать вы?

– О, ничего, – непринужденно ответил Меткалф. – Ничего конкретного. – «Время задавать вопросы еще наступит, но пока рано. С этим парнем нужно работать не спеша, – думал он. – Это, в конце концов, репортер, обученный докапываться до истинной подоплеки событий и разоблачать чужую ложь». Однако Стивен почувствовал подлинную теплоту к трудолюбивому английскому журналисту. Он знал этот тип: соль земли, совершенно невозмутимый, не боящийся ничего, кроме скуки. Бишоп обязательно должен знать все закоулки столицы.

– Вы, конечно, не забыли, что здесь нужно менять деньги, не так ли? Сделайте это в вашем посольстве – там поменяют по гораздо более выгодному курсу, чем тут, в гостинице.

Меткалф кивнул, ему уже пришлось поменять здесь немного денег.

– Если вы хотите познакомиться с меню ресторана, то я мог бы вам помочь в этом. Правда, список там очень короткий и унылый. Может быть, вы рассчитываете получить настоящий яблочный пирог в американском стиле? Тогда у вас одна надежда на кафе «Националь». В «Арагви» на улице Горького, напротив Центрального телеграфа, готовят приличный шашлык. И, кстати, подают хороший грузинский коньяк. «Прага» – на Арбатской площади… Еда паршивая, зато там держат хороший цыганский оркестр и там танцуют. Вообще-то там имелся хороший чешский джаз-ансамбль, но всех музыкантов выгнали в тридцать седьмом как потенциальных шпионов.

Реальная причина, уверен, заключалась в том, что на их фоне русские джазисты выглядели ужасно плохо. И раз уж мы заговорили о шпионах… Меткалф, не знаю, бывали ли вы здесь когда-либо прежде, но вы должны следить за собой.

– Что вы имеете в виду? – вежливо спросил Меткалф, стараясь не выдать волну напряжения, внезапно нахлынувшую на него.

– Просто посмотрите вокруг. Вы, конечно же, заметили здесь мальчиков из ХАМЛ[740]? – Бишоп указал своим внушительным подбородком в сторону вестибюля.

– ХАМЛ?

– Так мы называем между собой парней из НКВД. Большевистские быки. Подлецы и никудышные актеры. Они страшно интересуются тем, куда вы идете, так что нужно быть очень осторожным при встрече с кем угодно, потому что они будут следить за вами.

– Если это на самом деле так, они должны быть жутко назойливыми. Но у меня большинство встреч происходит в Министерстве внешней торговли. Это должно крепко-накрепко усыпить их.

– О, я нисколько не сомневаюсь, что вы ведете дела на высоком уровне, но в наше время этого недостаточно. Пусть нечасто, но красные, случается, устраивают всякие подлости, вроде выдвижения обвинений против вашего брата капиталиста, если переговоры идут не так, как им хотелось бы. Когда-либо слышали о такой британской технической фирме «Метро-Викерс»?

Меткалф слышал. «Метрополитен-Викерс электрикал компани Лтд» поставляла в Советский Союз тяжелые электрические машины. За год до его первого прибытия в Москву случился серьезный дипломатический инцидент: двоих служащих фирмы арестовали по обвинению в промышленном саботаже.

– Двоих инженеров судили в московском суде и приговорили к двум годам тюрьмы, – припомнил Меткалф, – за то, что несколько турбин, которые они установили, работали со сбоями. Но разве их не выпустили после того, как все превратилось в грандиозный дипломатический скандал?

– Действительно, – согласился Бишоп. – Но большевики решились арестовать их прежде всего потому, что они имели очень мало контактов с британским посольством, и Кремль полагал, что они окажутся беззащитными, а британское правительство откажется от них. Вы имеете хороший контакт с американским посольством?

– Не особенно, – признался Меткалф. Если быть точным, то он имел там только один контакт: атташе по имени Хиллиард, к которому его адресовал Корки. Но атташе был бы осторожен и осмотрителен в контактах с Меткалфом. Если с Меткалфом что-нибудь случится, если Советы поймают его за каким-либо предосудительным занятием, посольство станет отрицать любую связь с ним. Корки недвусмысленно предупредил Меткалфа об этом.

– Что ж, в таком случае я рекомендовал бы вам обзаводиться друзьями везде, где получится, – посоветовал брит. – Думаю, вы понимаете все, что я рассказал вам о здешних обычаях. – Он отхлебнул большой глоток чая. – Вам, возможно, потребуется союзник. В Москве ни в коем случае нельзя находиться, не имея союзника.

– Или что?

– Они почувствуют слабость и нанесут удар. Если вы причастны к какой-нибудь крупной и сильной системе, скажем, к газете или правительству, вы, по крайней мере, имеете определенную защиту. Но если этого нет, вы становитесь бесконечно уязвимы. Всегда и во всем. Если они посчитают, что вы можете причинить им хоть малейшую неприятность, они без всякого смущения арестуют вас. Это так, информация к размышлению, Меткалф.

День оказался чертовски холодным, настолько холодным, что у Меткалфа горело лицо. Наступившая зима была, как он уловил из разговоров москвичей, самой морозной за многие годы. На улице Горького он зашел в магазин Торгсин[741], где продавали недоступные обычным русским дефицитные товары за иностранную валюту. Там он купил русскую меховую шапку – не для маскировки, а для совершенно необходимого тепла. У русских была очень основательная причина, чтобы носить эти шапки, – ничего, кроме них, не могло лучше сохранить голову в тепле и защитить уши во время жестокой русской зимы. Он хорошо помнил, какой сильный холод мог быть в Москве, настолько сильный, что, стоило оставить окно в комнате приоткрытым хотя бы на маленькую щелочку, чернила в стоящей на столе чернильнице превращались в кусок льда. В его прошлый приезд сюда в Москве совсем не было холодильников, даже для самых привилегированных иностранных гостей, и ему с братом приходилось вывешивать скоропортящиеся продукты за оконную форточку в авоськах; при этом молоко и яйца, естественно, замерзали.

Его «вели», это он заметил сразу. По крайней мере двое из тех могучих агентов НКВД, которых он недавно видел в вестибюле «Метрополя», топали за ним, почти не скрываясь, что свидетельствовало или о плохой подготовке, или о сознательном желании дать Меткалфу понять, что за ним следят. Меткалф предпочел последний вариант. Его предупреждали. Будь он не так хорошо знаком с повадками советской тайной полиции, он, возможно, стал бы тревожиться, не подозревают ли его в том, что эта поездка связана не только с обсуждаемыми делами. Но Меткалф знал, как здесь работает тайная полиция, по крайней мере он уверял себя в этом. Они ходили хвостом за всеми иностранцами. Они вели себя, как сторожевые собаки, которые рычат на любого потенциального нарушителя, предупреждая о том, что не следует подходить слишком близко. Из таких вот головорезов – поскольку они действительно были именно головорезами, костоломами, не больше, – составлялись команды, ходившие по пятам за всеми иностранцами, запугивавшими их, чтобы все зарубежные посетители Москвы чувствовали горячее дыхание советского полицейского государства на своих спинах.

Как ни странно, присутствие жлобов из НКВД подействовало на Меткалфа скорее успокаивающе. Это говорило о том, что НКВД не подозревает именно его в чем-то незаконном, а, напротив, свидетельствовало, что тайная полиция воспринимает его как обычного иностранца, и ничего больше. Если бы они предполагали, что у него есть какие-то тайные интересы – догадывались о настоящей причине его приезда, то не топали бы так демонстративно за ним по пятам. У НКВД, несомненно, имелись и гораздо более толковые агенты. Нет, эти головорезы были обычными русскими псами-гуртовщиками, приставленными к нему, чтобы он никуда не сворачивал с предписанной ему дорожки. Это была обычная рутинная слежка, что немного смягчило волнение Меткалфа.

В то же время их наличие представляло для него существенную проблему. В определенное время он не только не возражал бы против наличия «хвоста», а, напротив, желал бы, чтобы он присутствовал – например, при посещения Министерства внешней торговли. Он хотел, чтобы НКВД видел, что он ведет свой бизнес, но этим утром он должен был оторваться от слежки, причем так, чтобы казалось, будто это произошло случайно. Если бы он оторвал «хвост» слишком умело, это неминуемо вызвало бы серьезную тревогу на Лубянке – страшном штабе НКВД. Они поняли бы, что он не только подозрительный субъект, как все иностранцы, не простой американский бизнесмен. Они смогли бы сообразить, что он агент разведки.

Этим утром ему следовало быть туристом и только. Туристом, вышедшим из гостиницы, чтобы обозреть достопримечательности русской столицы. Значит, и вести себя он должен соответственно: совершать только те поступки, которые полностью укладывались бы в этот поведенческий стереотип, что означало – никаких явно отвлекающих маневров, никаких резких изменений темпа и направления движения, но в то же самое время его действия не должны быть легко предсказуемы. Ему нельзя двигаться слишком целеустремленно, как будто он идет в какое-то определенное место на встречу с кем-то, вообще так, будто у него имелась какая-то цель. Нет-нет, он должен брести умеренным шагом, время от времени сворачивая и останавливаясь, чтобы посмотреть что-нибудь такое, что могло поразить воображение обычного туриста.

И при всем при том ему было необходимо каким-то образом оторваться от своих сопровождающих.

Пожилая леди продавала с тележки какой-то таинственный напиток. Надпись возвещала: «Лимонад»; этим словом русские обозначали любое газированное пойло. Длинная очередь русских – у всех на головах были меховые шапки с опущенными клапанами, торчавшими в стороны, словно ослиные уши, – ждала с бычьим терпением возможности заплатить несколько копеек, чтобы выпить смесь газированной воды и красного сиропа из одного общего стакана. Меткалф остановился, удивлялся зрелищу и разглядывал очередь, а сам в это время проверял положение своих топтунов. Оба оказались на месте; один двигался со свинцовой однообразностью в нескольких сотнях футов позади него. Другой оказался на противоположной стороне улицы и делал вид, что говорит по телефону-автомату.

Они следили за ним, сохраняя одну и ту же дистанцию, что позволяло ему знать – они идут за ним. Подойти ближе было бы неприлично, а отстать сильнее – непрактично.

Меткалф шел дальше по широкому проспекту, не торопясь, с видом туриста, согласного смириться с капризами чужого города. Свистел, а временами даже завывал резкий ветер, швыряя в лица прохожим хлопья снега и кристаллы льда. Его ботинки – полированные кожаные ботинки богатого американца, а вовсе не войлочные валенки, – тонули в снежных заносах. Вдруг его окликнул однорукий старик – продавец газет, на прилавке которого красовались «Труд», «Известия» и «Правда». Он махал Меткалфу единственной рукой, в которой держал несколько экземпляров маленького красного буклета.

– Полтину за песенник! – отчаянно взывал беззубый старик. – Все наши самые лучшие советские песни! «Сталин, наш великий отец, наше солнце, наш советский трактор», – запел он высоким надтреснутым голосом.

Меткалф улыбнулся газетчику, покачал головой и вдруг остановился. Его осенило. Подходил трамвай линии «Букашка», известной также, как «большая кругосветка»; она обходила все Бульварное кольцо. Он боковым зрением видел его приближение. Один филер, находившийся на противоположной стороне улицы, внимательно изучал витрину магазина «Обувь», хотя на самом деле, несомненно, наблюдал за отражением Меткалфа в зеркальном стекле. Второй шел по той же стороне улицы, что и Меткалф, соблюдая все ту же дистанцию. Через мгновение он должен был бы поравняться со старухой, продававшей лимонад, и, если бы Меткалфу удалось правильно рассчитать время, обзор у филера оказался бы на несколько секунд перекрытым. Он подошел к беззубому старику-газетчику и вынул из кармана бумажник. Наблюдатель на другой стороне улицы мог видеть, что Меткалф остановился, чтобы купить песенник, это заняло бы у него не меньше тридцати секунд, поскольку старик, без сомнения, попытался бы продать еще кое-что из своего ассортимента. Таким образом, даже за те несколько секунд, когда обзор будет перекрыт, человек из НКВД вряд ли сможет подумать, что что-то идет не так, как надо.

Меткалф вручил старику рубль.

– Ах, вот спасибо, барин, – произнес газетчик тем вежливым, почти униженным языком, которым крестьяне в старину обращались к помещикам. Русский положил буклеты на газетный прилавок, чтобы взять рубль, но Меткалф не задержался, чтобы взять песенник. Вместо этого он шагнул мимо старика к краю тротуара и прыгнул на подножку движущегося трамвая. Наступив правой ногой на стальную подножку, он правой рукой схватился за поручень, подтянулся и оказался на площадке. К счастью, трамвай двигался довольно медленно, так что Меткалф не рисковал получить травму. Из вагона донеслось несколько испуганных женских криков.

Быстро повернув голову, он удостоверился в том, что его посадка в трамвай осталась не замеченной наблюдателями. Трамвай, гремя, покатился дальше, и Меткалф увидел, что один из филеров, тот, который глядел в витрину обувного магазина, не двинулся с места. Он ничего не заметил. Второй обходил длинную очередь любителей лимонада, и по его безмятежному виду можно было безошибочно понять, что он также не почувствовал ничего необычного. По мнению энкавэдэшника, его американский подопечный должен был все еще торговаться с одноруким газетчиком. Кроме газетчика, никто не видел, как он прыгнул в трамвай, но к тому времени, как кто-то из агентов задаст вопрос старику, Меткалф успеет далеко уехать.

Меткалф протиснулся в переполненный трамвай, к кондукторше, которая взяла у него горсть медяков и высыпала в висевшую на груди кожаную сумку. Все деревянные сиденья были заняты – по большей части, как он заметил, мужчинами, – тогда как женщины всех возрастов стояли.

Он оторвался; временно – в этом можно было не сомневаться, – но все же ушел из-под наблюдения. Увы, одним лишь этим поступком он нарушил правила. Как только они поймут, что он совершил, их подозрения по отношению к нему неизмеримо возрастут. Они усилят слежку и станут относиться к нему как к враждебному элементу. И впредь ему уже не удастся так легко ускользнут от «хвоста».

Он вышел из трамвая на улице Петровка, одной из главных улиц в городском центре. По обеим сторонам тянулись особняки, в которых когда-то жили самые богатые купцы России, дворцы, где ныне размещались гостиницы, посольства, жилые дома и магазины. Он сразу же узнал сложенное из блоков известняка четырехэтажное здание с классическим фасадом. Именно здесь жила Лана со своим пожилым отцом, Михаилом Ивановичем Барановым, бывшим генералом, работавшим после выхода в отставку в Комиссариате обороны. В свое первое пребывание в Москве шесть лет назад Меткалфу несколько раз доводилось навещать ее здесь, так что теперь он по памяти безошибочно нашел нужные окна.

Но он не остановился перед зданием. Вместо этого он прошел мимо, как будто направлялся в гостиницу «Аврора», расположенную в конце квартала. Он миновал несколько магазинов: булочную, мясную лавку, хотя Меткалф сомневался, что там можно хоть что-нибудь купить, и магазин женской одежды, в зеркальных окнах которого он смог проконтролировать обстановку за своей спиной. Одновременно с ним из трамвая вышли несколько женщин среднего возраста, одна женщина помоложе с двумя маленькими ребятишками и старик; никто из них не вызывал опасения. Он остановился, как будто рассматривал жалкие образцы, выставленные в витрине, хотя на самом деле изучал пешеходов. Почти уверенный, что слежки нет, он резко повернулся, пересек улицу и сделал вид, будто изучает плакат, расписывающий прелести отдыха в Сочи. Внезапность его движения заставила бы филера, если бы он имелся, выдать себя резким броском вслед за объектом слежки. Но ничего похожего Стивен не заметил. Теперь он был уверен в том, что не привел «хвост» к дому Ланы. Он прошел до конца квартала, перешел улицу обратно и неторопливо двинулся вдоль ее дома.

В Большом театре Лана находилась под защитой, как и все балерины, а прежде всего ведущие. Здесь с ней было гораздо легче увидеться, по крайней мере на это рассчитывал Меткалф. Поглядев на четвертый этаж, на ряд окон, которые, как он знал, принадлежали квартире отца Светланы, он увидел тень на полупрозрачных занавесках.

В окне вырисовывался силуэт, который Меткалф узнал с первого взгляда, и у него перехватило дыхание.

Перед окном стояла стройная молодая женщина, одна рука была уперта в бедро, а второй она жестикулировала, обращаясь к невидимому собеседнику. Это была Лана, в этом он не мог ошибиться.

Даже ее отдаленный силуэт был потрясающе, щемяще красив. Внезапно он почувствовал, что не может дальше стоять на замерзшем, обдуваемом резким ветром московском тротуаре, когда в доме, на расстоянии каких-то нескольких сотен футов находится Лана. Вчера вечером она презрительно выгнала его, но в ее поведении, кроме презрения – он был уверен в этом, – был еще и страх. Она и сейчас не меньше испугалась бы, увидев его.

Но что же вызвало у нее такой испуг? Неужели просто присущая всем русским боязнь слишком близкого общения с иностранными капиталистами? Или ее страх имеет какое-то отношение к последней связи с фон Шюсслером? Ее о чем-то предупредили? Независимо от источника этой боязни, Меткалф должен был распознать ее во время разговора с нею. И должен был дать Лане знак, что он это понял. Ему непременно следовало разрядить ее опасения, поговорив с нею напрямик.

Остановившись возле соседнего дома, Меткалф вынул из кармана сложенную газету «Известия» и сделал вид, будто читает ее. Так он стоял несколько минут, держа газету перед глазами, а сам в это время внимательно осматривался по сторонам. Наконец, дождавшись момента, когда поблизости никого не было, он вошел в нужный подъезд, а там – у входа не было никакой охраны, так как здесь не жил никто из высокопоставленных членов правительства – взлетел по лестнице на четвертый этаж.

Дверь в квартиру, как и все двери в этом и подобных зданиях по всей Москве, была утеплена: обита кожей, под которой проложен толстый слой ваты. Впрочем, обивка, как хорошо знал Меткалф, предназначалась на самом деле для защиты не от холода, а от подслушивания. Всегда мог найтись человек, который из любопытства или по служебной надобности в неподходящий момент приложит ухо к двери.

Он нажал кнопку звонка и застыл возле двери в ожидании. Его сердце учащенно билось, им владело противоречивое предвкушение радости и беды одновременно. Прошло больше минуты, прежде чем он услышал приближавшиеся из глубины квартиры тяжелые шаги. Это не были шаги Ланы; возможно, это шел ее отец?

Дверь медленно приоткрылась, и появилось лицо, древнее, изуродованное временем лицо старухи, которая подозрительно глядела на него; ее слезящиеся крошечные глазки не сразу можно было разглядеть среди глубоких морщин. Она была одета в грубую шерстяную кофту с неожиданно изящным кружевным воротничком и тяжелый полотняный передник.

– Да? Что вы хотите? – требовательно спросила она.

Меткалф немедленно признал не лицо, но тип. Старуха принадлежала к тому извечному сословию русских бабушек, причем этим словом обозначалась не только старая женщина, связанная с кем-то должной степенью родства, но и вообще любая пожилая женщина, так что оно имело много значений. Бабушка являла собой центр многолюдного русского семейства, была строгим, но любящим матриархом в обществе, где мужчины так часто преждевременно умирали от войн или алкоголя. Она была матерью, и бабушкой, и поварихой, и домоправительницей, и Горгоной в одном лице.

Но она не была бабушкой Ланы, Меткалф точно знал, что в квартире Ланы не жили никакие бабушки и дедушки. Вероятнее всего, она была поварихой и домоправительницей; некоторым представителям советской элиты предоставлялась редкая привилегия иметь прислугу.

– Доброе утро, бабушка, – негромко проговорил Меткалф по-русски. – Мне нужно увидеть Светлану Михайловну.

– А вы кто? – с угрюмым видом спросила старая леди.

– Пожалуйста, скажите ей, что это… Стива.

Взгляд стаухи сделался еще угрюмее, она посмотрела в сторону, и ее глаза почти совсем исчезли в складках морщинистой кожи. Она резко закрыла дверь. Меткалф услышал удаляющиеся тяжелые шаги, послышался ее резкий голос – она что-то говорила на ходу – и стих в отдалении. У Ланы и ее отца раньше не было домработницы, размышлял Меткалф. Он знал, что профессия наемной поварихи или уборщицы к этому времени сделалась крайне редкой. Может быть, эту привилегию предоставили семье после того, как Лана стала прима-балериной Большого театра?

Спустя еще минуту дверь снова открылась.

– Ее нет, – сообщила старуха, но голос теперь звучал зло и отрывисто.

– Я знаю, что она дома, – настаивал Меткалф.

– Ее нет дома, – отрезала домработница.

– В таком случае, когда она вернется? – спросил Меткалф, решив подыграть ей.

– Она никогда не вернется. Для вас – никогда. И никогда больше не приходите сюда!

С этими словами старуха сильно хлопнула дверью.

Лана не просто боялась; она была в самом настоящем ужасе. Она снова оттолкнула его, точно так же, как накануне вечером, но почему? Это не была порывистая реакция любовницы, которая считает себя отвергнутой и брошенной. Нет, за всем этим крылось нечто более сложное. Что-то большее, чем повсеместная боязнь контактов с иностранцами? Такой боязнью нельзя было объяснить, почему она прогнала его теперь, когда ее домработница ясно видела, что он пришел один. Простое любопытство должно было заставить ее принять его, расспросить, как он провел минувшие годы, зачем приехал в Москву, почему так настойчиво ищет встречи с нею. Он знал Лану. Она всегда была полна жадного женского любопытства, бесконечно расспрашивала его о жизни в Америке или о путешествиях по всему миру. Она даже иногда походила на ребенка своими непрекращающимися вопросами. Нет, имея возможность узнать, что привело Меткалфа сюда и почему он пытается встретиться с нею, она ее ни за что не упустила бы. Он знал также, что она не способна долго хранить недовольство или обиду; гнев у нее мог быстро вспыхнуть, но так же быстро и проходил. Так что тому, что она продолжала прогонять его, не было разумного объяснения, и он попытался понять причину.

В памяти всплыло хмурое морщинистое лицо домработницы. Зачем она нужна, если ни Лана, ни ее отец никогда прежде не нуждались в посторонней помощи? В семье всего два человека, и Лане не составляло труда готовить пищу для овдовевшего отца.

На самом ли деле эта бабушка была домработницей? Или же ее следовало считать чем-то вроде дуэньи, приставленной надзирательницы, надсмотрщицы? Могло ли быть так, что старуху поселили в квартиру Ланы, чтобы она наблюдала за нею и ограничивала ее действия?

Но в этом заключалось очень мало смысла. Лана просто-напросто не являлась сколько-нибудь важной персоной. Она была всего лишь балериной. Видимо, существовало какое-то простое, обыденное, рациональное объяснение присутствия этой домработницы: бабушка, видимо, и впрямь прислуга, выделенная видной деятельнице искусства национального масштаба. Конечно, так, и никак иначе. А отказ Ланы видеть его? Что ж, сороковой год это не начало тридцатых. Советское общество только что пережило период больших чисток; страх и паранойя распространены повсеместно. Разве не могло быть так, что власти знали о былых отношениях Ланы и Меткалфа и ее предупредили, что больше не следует вступать с ним в контакт? Возможно, все следовало расценивать именно так.

Он надеялся, что дело было именно так. Поскольку другое объяснение предполагало обращение к иной, весьма зловещей гипотезе, о которой Меткалф не хотел даже думать.

Существовала ли возможность того, что советские власти знали, зачем он сюда приехал, знали о его секретной миссии? Если так, то совершенно логично, что Лана получила предупреждение не встречаться с ним. А следовательно…

Он не заставит себя даже задуматься над подобной возможностью. В таком случае его арестовали бы сразу же по прибытии в Москву. Нет, этого не могло быть.

Спускаясь по лестнице, он выглянул в узкое окно, мимо которого проходил, и то, что он увидел, заставило кровь в его жилах похолодеть. Во внутреннем дворе около входа в подъезд Ланы стоял мужчина с сигаретой в зубах. Почему-то он показался Меткалфу знакомым. Типично русское лицо: высокие скулы, резкие черты; можно было принять его за сибиряка. Но это лицо было жестким и, больше того, безжалостным. С бледными, почти бесцветными глазами, густыми соломенно-желтыми волосами.

Где он мог видеть этого человека?

И сразу же он вспомнил: этот человек стоял перед выходом из «Метрополя» и был настолько увлечен беседой с другим мужчиной, что Меткалф почти не обратил на них внимания. По своей привычке лишь бросил беглый взгляд на лица обоих и сохранил их в своей памяти. Ни один, ни другой из собеседников вроде бы не заметил Меткалфа, так что и он больше не думал о них.

Но это был тот самый человек, Стивен больше не сомневался.

Откуда он взялся? Меткалф был уверен, что досюда его не проследили. Он точно знал, что по дороге «стряхнул с хвоста» филеров из НКВД, дежуривших в вестибюле гостиницы.

Выйдя из трамвая, он понаблюдал за действиями своих попутчиков и убедился в том, что они разошлись в разные стороны. Ни один не задержался неподалеку от него, он был абсолютно убежден в этом!

И точно так же Стивен был убежден в том, что белокурый мужчина с безжалостным лицом тот же самый, кого он мельком заметил возле «Метрополя».

Из этого следовало, что «сибиряк» не пришел сюда следом за Меткалфом. А это по-настоящему тревожило. Он хорошо помнил истину, которую Корки любил повторять: может быть только одна вещь хуже, чем иметь «хвост», это когда они знают, куда ты должен пойти.

Белокурый прибыл сюда от «Метрополя» отдельно, как будто знал, что Меткалф направится именно к дому Ланы. Но откуда он мог это узнать? Меткалф не говорил Роджеру, куда собирается пойти, поэтому, даже если бы их разговор в вестибюле подслушали, толку для агентов от этого не было бы.

Очевидно, белокурый или его командиры знали о связи Меткалфа с Ланой. В отличие от «шестерок» из вестибюля, этот агент получил инструкции из хорошо информированной инстанции. От кого-то, кто имел доступ к досье Меткалфа. Уже одно это отличало белокурого от простых уличных агентов низкого пошиба и позволяло отнести его к более высокой, более опасной категории.

Меткалф стоял на лестничной площадке и разглядывал белокурого. Он стоял так, что снаружи его невозможно было разглядеть. Его мысль лихорадочно работала. Агент не видел, как он входил в здание, в этом он был уверен; «Сибиряк» наблюдал за входом и улицей, так как знал Меткалфа в лицо, знал, как иностранец одет. Именно ради этого он и торчал перед гостиницей: чтобы, мельком взглянув на Меткалфа, точно установить его облик.

Он не видел, как я входил, уверенно сказал себе Меткалф. Он не знает, что я пытался повидать Лану.

И не узнает, поклялся себе Меткалф. Он должен был всеми доступными ему способами защищать эту женщину.

Спустившись по лестнице на первый этаж, он не вышел из подъезда, а прошел еще ниже. Запах дыма стал сильнее; этот дом, как и большинство зданий в Москве в эти дни, отапливался не углем, а дровами, что было, впрочем, естественно, учитывая нехватку угля и изобилие древесины. Тяжелая растрескавшаяся деревянная дверь преграждала путь в подвал. Под ногами он ощущал сырой земляной пол. Меткалф немного постоял, давая глазам привыкнуть к темноте, а затем протиснулся между высокой поленницей крупно наколотых дров и примитивным отопительным агрегатом. Через несколько шагов под ногами зачавкало, и он понял, что здесь устроен контрабандный душ для обитателей дома. Принимать горячие ванны в эти дни было запрещено законом, по крайней мере, большинству жителей Москвы; магистрали горячей воды часто попросту отключали, лишая москвичей возможности мыться, и этим благом могли пользоваться лишь умельцы, способные приделать кран к батарее отопления. В связи с этим в подвалах многих крупных жилых домов появились незаконные душевые, где москвичи могли – за очень и очень приличную плату – немного постоять под струйкой теплой воды.

Дрова должны были откуда-то принести, сообразил Меткалф. Поэтому нужно искать служебный вход. Оглянувшись по сторонам, он наконец-то нашел требуемое: скат, по которому в подвал спускали дрова, а рядом с ним узенькую лесенку с выщербленными бетонными ступеньками, упиравшуюся в невысокую двустворчатую дверь. Дверь, конечно же, была заперта изнутри на огромный железный крюк. Меткалф бесшумно снял крюк, медленно приоткрыл одну створку, выглянул наружу и, к счастью, никого не увидел. Белокурый агент, несомненно, находился на своем посту, рассчитывая заметить иностранца входящим в дом или выходящим из него. Он ни за что не покинул бы свой пост, рискуя пропустить объект.

Меткалф вышел, закрыл за собой дверь и торопливо пробежал через мощенный булыжником проезд. Он сразу понял, что это был не просто проезд между домами, а переулок, небольшая улица, проходившая между двумя главными проездами и используемая главным образом для хозяйственных нужд. Из множества магазинов, которые он миновал, проходя по Петровке, сюда выходили служебные входы. Впрочем, обычно их держали запертыми, так что воспользоваться ими вряд ли удалось бы.

Он пробежал мимо задних дверей булочной, мясного магазина, магазина женской одежды, пока не оказался на задах гостиницы «Аврора». Там он сбавил шаг и пошел неторопливой, хотя и довольно целеустремленной походкой.

Быстро осмотревшись, чтобы убедиться, что за ним не следят, он взбежал по ненадежной с виду деревянной лесенке, полускрытой мусорными баками, и несколько раз стукнул кулаком по железной двери. Никакого ответа. Он стукнул еще несколько раз, потом нажал на ручку и с удивлением почувствовал, что она повернулась.

Внутри воняло застарелым табачным дымом. Меткалф оказался в тускло освещенном коридоре, ведущем в другую, более просторную прихожую. Открыв одну за другой две двустворчатые двери, он обнаружил огромную гостиничную кухню. Невысокая полная женщина с медно-рыжими волосами размешивала что-то в большом чугунном горшке; мужчина средних лет в синей униформе жарил на сковородке с ручкой какие-то странные с виду котлеты. Они взглянули на вошедшего без любопытства, очевидно, пытаясь понять, что здесь делает хорошо одетый иностранец, и решить, что ему нужно сказать.

– О, извините меня, – проговорил Меткалф по-английски, – я, кажется, заблудился.

– Не понимаю, – пожав плечами, произнесла рыжеволосая женщина. Меткалф ответил вежливой улыбкой, тоже пожал плечами и пересек кухню, оказавшись в пустом ресторане гостиницы. Оттуда он перешел в обшарпанный, с осыпавшейся со стен краской, вестибюль с высоченным потолком. Пол устилал вытертый восточный ковер. С деревянных картушей глядели изъеденные молью оленьи головы с рогами.

Два молодых человека с казенным выражением лица стояли за столом портье. Они кивнули Меткалфу, когда тот прошел мимо них. Ни один из них не узнал его в лицо, но оба промолчали, увидев появившегося из недр гостиницы хорошо одетого иностранца. Очевидно, он имел право здесь находиться. Он резко, но вежливо кивнул в ответ и прошагал к парадному входу. Теперь он мог просто исчезнуть в потоке прохожих, оставив белокурого наблюдателя перед входом в дом, где жила Лана.

Перешагнув порог, он сразу же увидел знакомую фигуру.

Прислонившись к павильончику трамвайной остановки, стоял белокурый человек с прозрачными глазами. Глаза его были прищурены, тело расслаблено; он курил с таким видом, будто поджидал кого-то.

Меткалф отвернулся и притворился, будто смотрит в другую сторону. «Мой бог, – подумал он, – как же этот парень хорош! Кем бы он ни был, откуда бы он ни взялся, он и впрямь совсем иного калибра, чем топтуны из НКВД. Это первоклассный оперативник».

Но почему?

Что мог означать тот факт, что к нему приставили такого классного агента? Это могло означать… это могло означать все, что угодно. Но одна вещь становилась совершенно ясной: по какой-то причине советская разведка считала Меткалфа персоной, к которой следовало проявить повышенное внимание. Вряд ли они стали бы разменивать такого блестящего специалиста на простого иностранного бизнесмена.

Адреналин забурлил в крови Стивена, выжав на лбу множество капель пота. Неужели моя «крыша» сгорела? – размышлял он. Могут ли они знать подлинную цель моей поездки?

Единственное решение состояло в том, чтобы «спалить» агента, сделать его бесполезным. Он был слишком хорош, до опасного хорош. Но как только агент распознан объектом наблюдения, он больше не может быть полезным в полевой работе, и его должны отозвать.

Придав лицу дружественное и немного растерянное выражение, Меткалф поплелся к деревянной будке, мысленно репетируя свою речь: Прошу простить, что я к вам обращаюсь, но не могли бы вы объяснить мне, куда идти. Я, похоже, совсем заблудился… После разговора лицом к лицу белокурого агента наверняка отзовут.

Завернув за угол будки, Меткалф застыл от изумления; его сердце лихорадочно забилось. Христос, до чего же хорош был этот филер!

Он исчез.