Директора разведывательных управлений Франции, Англии, Германии и Соединенных Штатов по указанию первых лиц государств быстро, тихо и в конечном счете эффективно очистили свои страны, поскольку за ними была правда, а не предположения: свыше двух тысяч компьютерных распечаток с именами ярых приверженцев Братства дозорных. По согласованию между четырьмя нациями правительственные пресс-релизы сообщали по сути одно и то же, как видно на примере парижского издания «Геральд трибюн»: «Сломан хребет неонацистскому движению».

Далее во всех статьях говорилось, что большое число мужчин и женщин как в правительстве, так и вне его, тайно заключены под стражу, а их имена, известные лишь узкому кругу, не будут оглашены до признания этих лиц виновными. Взбешенные средства массовой информации кипели от гнева, но власти не уступили и не назвали имен. В конце концов, потерпев тут неудачу, пресса, радио и телевидение взялись за другие, более продуктивные «публичные разоблачения». За два месяца внимание их читателей, слушателей и зрителей ослабло, и охота на нацистов сошла на нет так же быстро, как раньше параноидальный поиск коммунистов, когда ненавистный всем Маккарти потерял власть. Предприниматели поняли, что им не получить ни рекламодателей, ни рейтинга, когда утомляешь публику. Поэтому они и вернулись к узкопартийной борьбе, и может быть, это и был Элвис Пресли на кукурузном поле!

* * *

— Черт возьми, я — миллионер! -воскликнул Дру Лэтем. Они с Карин шли, держась за руки, по грязной дороге в Грэнби, штат Колорадо. — Никак не могу к этому привыкнуть!

— Гарри тебя очень любил, — сказала де Фрис, глядя вверх с благоговейным страхом перед величественными Скалистыми горами. — Ты разве когда-нибудь в этом сомневался?

— Я никогда этого и не говорил. Помимо нескольких сотен тысяч для матери и отца, которыми они никогда не воспользуются, он все оставил мне.

— Что тебя так удивляет?

— Где он их взял, черт возьми?

— Юристы же все объяснили, дорогой мой. Гарри был холостяком, тратил мало, изучил рынки здесь ив Европе и выгодно поместил свой капитал. Это вполне в его духе.

— Гарри, -задумчиво произнес Дру. — Крёгер ввел ему в мозг эту проклятую штуку. Вскрытие показало — это нечто новое в науке, могли бы появиться аналоги. Потом это устройство разнесло ему голову, уже после смерти. А если бы этого не произошло?

— Врачи и ученые говорят, что усовершенствовать этот механизм не удалось бы за целые десятилетия. А возможно, и никогда.

— Они и раньше ошибались.

— Да, ошибались... Я забыла тебе сказать, пришла телеграмма от Жан-Пьера Виллье. Он возобновляет постановку «Кориолана» приглашает нас обоих в Париж на премьеру.

— Как бы покрасивее выразиться, что французский кошачий концерт не слишком меня волнует, а?

— Я придумаю формулировку.

— Господи, у меня еще осталось столько вопросов!

— Не надо, чтоб они тебя тревожили, дорогой мой. Никогда. Мы свободны. Пусть другие все расчистят, твоя работа закончена.

— Ничего не могу с собой поделать... Гарри сказал, медсестра в долине Братства предупредила антинейцев, что он выходит. Кто она, что с ней произошло?

— Об этом сказано в отчете Меттмаха, ты же на него только взглянул...

— Больно было читать, — перебил ее Лэтем. — Как-нибудь посмотрю, но все эти медицинские рассуждения о моем брате... мне просто не хотелось читать.

— Медсестра была ассистенткой Греты Фриш, жены Крёгера. Ее заставили спать с фон Шнабе, комендантом, по приказу от новых последователей программы «Лебенсборн». Она забеременела и наложила на себя руки в лесу Ваклабрюк.

— Лебенсборн,звучит как пастораль, и при этом какая жестокость, извращенность... Но все же мы нашли Меттмаха в Ваклабрюке. Боже мой, почти готовая военная база в лесной глуши!

— Теперь эти пять тысяч акров превратили в исправительную колонию. Заключенным, и мужчинам и женщинам, выдают только неонацистскую форму, включая красные ленты, только их пришивают спереди на одежду, не на рукав — так, как они заставляли евреев носить звезду Давида во времена «третьего рейха».

— Дикость, просто дикость.

— Это была идея посла Крейтца. Он сказал, что станет напоминать им, почему они там в качестве заключенных, а не привилегированных членов общества.

— Да, знаю, но мне это как-то не по душе. А что, если военнопленные в своей собственной форме объединятся, будут клясться в неизменной преданности своему делу?

— При такой-то загруженности работой, жестком распорядке дня и постоянных лекциях о проклятом нацистском прошлом? Им еще показывают фильмы и слайды о самых отвратительных зверствах. И они должны писать отчеты об увиденном. Говорят, многие выходят после этих фильмов, рыдая, и падают на колени, чтобы помолиться. Помни, Дру, не считая тяжелой работы, грубо с ними никто не обращается. Все очень строго, но обходительно.

— У главных врачей будут продленные психиатрические занятия на местности. Это может положить начало абсолютно новой тюремной системе.

— Тогда из непристойного помешательства, может быть, получится нечто пристойное.

— Может быть, но не рассчитывай на это. Всегда найдутся другие, которые только и ждут своего часа. У них могут быть иные имена, культура иная, но общий знаменатель всегда один и тот же. "Поступай по-нашему,под нашимруководством, никаких отклонений".

— Тогда всем нам повсюду надо быть начеку и не пропустить таких людей, их установок. Будем надеяться, что наши лидеры распознают фанатиков и им хватит смелости действовать быстро, но разумно.

— А ты не устаешь вот так все время подводить итоги? У тебя это здорово получается.

— Мой муж — когда он был мне мужем поначалу — обычно говорил:

«Да перестань же ты, пожалуйста, утомлять меня своей ученостью». Наверно, он был прав. Вся моя прежняя жизнь была жизнью ученого.

— Я никогда тебе ничего подобного не скажу... Между прочим, ты больше меня следила за дальнейшими действиями...

— Естественно, — прервала его Карин, — тебе же надо было слетать к родителям. Ты один у них остался.

— Да. — Лэтем посмотрел на Карин, освещенную ярким полуденным солнцем Колорадо. — Да. — Он отвел от нее взор и продолжил: — Нокс Тэлбот выяснил, кто проник в компьютеры «АА-ноль»?

— Конечно, их имена были на распечатках из «Орлиного гнезда». Мужчина и женщина, шестнадцать лет продвигавшиеся по служебной лестнице в ЦРУ. Бойскауты, герлскауты, церковные служители, один из семьи фермеров — Четыре Н, что бы это ни значило, — а второй — отпрыск супружеской пары из провинции, преподававшей в воскресной школе.

— Зонненкинд, — уверенно сказал Дру.

— Именно. Вплоть до пения в церковном хоре и клубов деловых людей.

— А что с файлами на Монлюка, украденными из БОРа?

— Это сделал один из директоров, выдававший себя за еврея-историка... Кто мог его заподозрить?

— Зонненкинд?

— Естественно.

— А как насчет той финансовой акулы в Париже, который скупал недвижимость в долине Луары на немецкие деньги?

— Его карточный домик рухнул. Вмешался Бонн и предложил какие-то очень продуманные расчетные процедуры за границей, которые спасли немецкие деньги. Это был жулик, игравший на прежних заблуждениях.

Карин взглянула на Лэтема.

— Что ты так вопросительно на меня смотришь?

— Минуту назад ты упомянула мою мать и отца, и я вдруг подумал, что ты мне никогда не рассказывала о своих родителях, о матери и отце, которые дали тебе это академическое образование. Я даже не знаю твоей фамилии, девичьей фамилии. Почему?

— Это так важно?

— Да нет, черт возьми! Но мне же интересно, что в этом необычного? Знаешь, я воображал, что, если когда-нибудь соберусь просить женщину выйти за меня замуж, мне надо будет пойти к ее отцу и сказать что-нибудь вроде: «Да, сэр, я могу о ней позаботиться и люблю ее», — нечто в таком духе. Я могу это сделать, Карин?

— Боюсь, что нет, так что лучше мне сказать тебе правду... Моя бабушка была датчанкой, ее похитили нацисты и принудили к участию в программе «Лебенсборн». Когда у нее родилась дочь, моя мать, она выкрала ее у них и с немыслимым упорством пробралась обратно в Данию и спряталась в маленькой деревушке на окраине Ханстольма у Северного моря. Она нашла себе мужчину, антифашиста, который женился на ней и удочерил ребенка, мою мать.

— То, что ты говоришь...

— Да, Дру Лэтем, если в не безумное упорство ожесточенной женщины, я могла бы стать зонненкиндом, такой же, как Жанин Клунз. К сожалению, нацисты скрупулезно все регистрировали, и моей бабушке вместе с мужем приходилось все время убегать, у них никогда не было ни своего постоянного дома, ни возможности дать ребенку нормальное образование. В конце концов, после войны они перебрались в Бельгию, где эта почти неграмотная девочка выросла, вышла замуж и родила меня в 1962 году. Поскольку матери самой не удалось получить соответствующее образование, она была одержима идеей дать его мне.

— Где твои родители теперь?

— Отец бросил нас, когда мне было девять лет, и, оглядываясь назад, я могу понять почему. Мать унаследовала от моей бабушки настойчивость в достижении цели. Так же, как еемать рисковала всем — ей даже грозила публичная казнь через повешение, — лишь бы выкрасть свое дитя из дома ребенка, моя мать была поглощена мной. На мужа у нее времени не оставалось, она полностью сосредоточилась на дочери. Я должна была постоянно лихорадочно читать, получать наивысшие баллы в школе, учиться, учиться, учиться, пока сама не стала такой же, как она, одержимой и помешанной на своей учебе.

— Неудивительно, что вы поладили с Гарри. А мать твоя жива?

— Она в частной клинике в Антверпене. Она, можно сказать, сожгла себя и теперь едва меня узнает.

— А отец?

— Кто знает? Я никогда не пыталась его найти. Позже мне часто приходила эта мысль в голову, потому что, я уже тебе говорила, мне стала ясна причина его ухода. И знаешь, при первом же удобном случае я сама ушла от матери, пока она совсем не раздавила меня. Потом появился Фредди, и я выскочила замуж...

— Ну ладно, с этим покончено! — сказал Дру, улыбаясь и сжимая ей руку. — Теперь я чувствую, что знаю тебя достаточно хорошо, чтобы продолжить род Лэтемов.

— Как благородно с твоей стороны. Я постараюсь быть достойной.

— Достойной? Это ты снисходишь до меня, но я хочу, чтоб ты знала: первое, что я заказываю для библиотеки, — это несколько энциклопедий.

— Для какой библиотеки?

— В доме.

— В каком доме?

— В нашем.Прямо за поворотом этой старой дороги, которую я, естественно, выровняю, раз могу теперь это себе позволить.

— О чем ты говоришь?

— Это нечто вроде черного хода во владения.

— Какие владения?

— Наши.Ты говорила, что любишь горы.

— Люблю. Посмотри вон туда вверх, какие они величественные, аж дух захватывает.

— Ну тогда пойдем, любительница гор, мы почти у цели.

— У какой цели?

— Понимаешь, — сказал Дру, когда они свернули налево по грязной дороге, — у меня есть друг в Форт-Коллинс, он мне и рассказал об этом месте. Гвоздь по-настоящему богат — мы его прозвали Гвоздем, потому что он мог пригвоздить, прижать к стенке кого угодно — любимую женщину, делового партнера. Так вот он сказал, что остался только один участок, если я, конечно, смогу заплатить. А потом, и это тоже в духе Гвоздя, добавил, что может помочь, если с деньгами проблема.

— Чем он занимается?

— Никому не известно. У него куча компьютеров, он торгует акциями, облигациями, товарами, что-то в этом роде. Но я был так горд, что могу ему сказать: «Это не проблема. Гвоздь. Если мне понравится, куплю».

— А он что?

— "Это на зарплату-то от государства, дружище?" А я говорю: «Нет, дружище, я разместил свои ежедневные заработки на европейских рынках», и он сказал: «Давай позавтракаем или пообедаем, а то поживи у меня сколько захочешь».

— Ни стыда у тебя, ни совести, Дру Лэтем!

Поворот закончился, и то, что открылось их взору, заставило Карин ахнуть от изумления. Перед ними лежало огромное озеро с голубовато-зеленой прозрачной водой, по которой скользили белые паруса, а вдали виднелся ряд домов изысканной архитектуры с выступающими причалами ниже ухоженных лужаек. Над ними, озаренные солнцем, простирались вдаль горы, подобно райским крепостям защищая живописную земную долину. Справа раскинулись обширные поля, вплотную примыкающие к озеру, никем не заселенные, заросшие высокой травой и полевыми цветами.

— Вот, леди, и наш дом. Разве ты его не видишь? В паре миль отсюда юго-западный вход в национальный парк Скалистых гор.

— Милый мой, мне просто не верится!

— Верь, это все наше. А через год и дом будет — после того, разумеется, как ты одобришь план строительства. Гвоздь достал мне лучшего архитектора в Колорадо.

— Но, Дру, — засмеялась Карин, сбегая по заросшему травой холму к кромке воды и ручью у границ их владений. — Это займет столько времени, что мы будем делать?

— У меня была идея разбить большую палатку, как делают те, кто незаконно селится на незанятой земле, но это не пойдет! — кричал Дру, догоняя ее.

— Почему? Мне бы вполне подошло!

— Не подошло бы, — сказал Дру, тяжело дыша, обнимая ее за плечи. — Угадай, кто прилетает, чтобы наблюдать за начальным этапом строительства, потому что хлопчик на это неспособен?

— Полковник!

— Правильно.

— Он тоже тебя очень любит.

— Я думаю, тут у тебя есть преимущество. Ему дали полную пенсию, но старику некуда деться. Дети у него взрослые, у них уже свои дети, и, побыв с ними несколько дней, он полностью теряется. Ему нужно все время быть в движении, Карин. Позволь ему пожить у нас немного, пока его опять не потянет в дорогу, ладно?

— Я никогда не могла бы ему отказать.

— Спасибо. Гвоздь снял для нас дом в десяти милях по Тридцать четвертому шоссе, а я согласился прилетать в Вашингтон на пять дней в месяц, не больше. Только консультации, никакой практической службы.

— Ты уверен? Ты сможешь так жить?

— Да, потому что полностью выложился и больше мне нечего доказывать — ни Гарри, ни кому-либо другому.

— А что мыбудем делать? Ты молод, Дру, а я еще моложе. Чем мы будем заниматься?

— Не знаю. Сначала построим дом, на это уйдет года два, а потом — ну, потом подумаем.

— Ты действительно собираешься уйти из отдела консульских операций?

— Это на усмотрение Соренсона. Кроме пяти дней в неделю, я считаюсь в отпуске до марта следующего года.

— Тогда, значит, ты еще не решил. И решать будет не Соренсон, а Дру Лэтем.

— Уэсли все понимает. Он был там, где я, и он ушел оттуда.

— Где это? — тихо спросила Карин, обнимая Лэтема и пряча лицо у него на груди.

— Я и сам точно не знаю, — ответил Дру, обнимая ее. — Благодаря генам Бет я здоровый парень и вполне способен о себе позаботиться, но тоже кое-что узнал за последние три месяца — это связано с тобой, ты — главное... Я не хочу бояться за нас обоих круглые сутки. Сказать по правде, на самом деле я оружия не люблю, хотя оно и не раз спасало нам жизнь. Меня тошнит от установки «Убей или убьют тебя». Я больше не хочу участвовать в этой игре и абсолютно уверен, что не хочу твоего в ней участия.

— Это была война, мой дорогой, ты сам так говорил и был прав. Но для нас она закончилась, мы заживем как нормальные люди. А еще я очень хочу видеть Стэнли!

И тут, как будто по сценарию, вверху на грязной дороге показалась фигура взволнованного полковника.

— Сукин сын! — закричал Стэнли Витковски, обливаясь потом и тяжело дыша. — Чертов таксист отказался сюда доехать!.. Хорошая территория, совсем неплохо. У меня уже идеи — много стекла и дерева. А еще мне звонил Уэс Соренсон. Мы втроем — хорошая команда, а тут одна ситуация, которая, он думает, может нас заинтересовать в связи с твоей новой договоренностью с отделом консульских операций.

— Ничего не меняется, — сказал Лэтем, все еще обнимая Карин. — Забудь об этом, полковник!

— Он подумал о тебе, молодой человек, мы оба подумали, — продолжал Витковски, спускаясь по заросшему травой холму. — Ты слишком молод, чтоб уходить в отставку, тебе надо работать, а что ты, черт возьми, еще умеешь делать? Хоккейное поле, по-моему, уже можно исключить, ты слишком долго не играл.

— Я сказал, забудь об этом!

— Мы с тобой улетаем на следующей неделе, и Уэсли выложит все карты на стол. Выглядит заманчиво: прекрасная оплата за день и еще в случае непредвиденных ситуаций, к тому же мы сможем по очереди приезжать сюда и смотреть, как идет строительство.

— Я сказал нет, Стэнли!

— Мы еще это обсудим... Дорогая моя Карин, как вы прекрасно выглядите!

— Спасибо, — сказала де Фрис, обнимая полковника. — У вас немного усталый вид.

— После такой-то дороги!

— Нет, нет и нет!

— Мы просто это обсудим, хлопчик. Ну а теперь давайте осмотрим местность.