Он поднялся по ступенькам дома Филлис Крэнстон на рю Павэ, вошел в вестибюль и нажал на кнопку ее квартиры. Никто не ответил, он продолжал звонить, думая, что она может быть в ступоре, если Витковски прав. Дру уже готов был сдаться, когда из коридора появилась тучная пожилая женщина, она заметила, на какую кнопку он жмет, и заговорила с ним по-французски:

— Вам нужна Бабочка?

— Я вас не понимаю.

— Ah, Americain. Вы ужасно говорите по-французски, — добавила она по-английски. — Я была самой несчастной женщиной в Париже, когда ваши аэродромы перевели из Франции.

— Вы знаете мисс Крэнстон?

— Кто ее здесь не знает? Она такая милая, а когда-то была хорошенькой, как и я. Впрочем, с какой стати я должна вам что-то еще рассказывать?

— Мне нужно с ней поговорить, это срочно.

— Потому что вы возбуждены, так ведь? Я вот что вам скажу: может, у нее и есть пагубное пристрастие, но она не шлюха.

— А я вовсе и не шлюху ищу, мадам. Я пытаюсь найти человека, который может срочно дать мне информацию, и этот человек. — Филлис Крэнстон.

— Хм, — задумчиво произнесла женщина, изучая Дру. — Вы не затем ищете ее, чтоб обмануть? Если да, то знайте — друзья в этом доме защитят ее. Я уже сказала, она милая, добрая, выручает людей, которым нужна помощь. Мы здесь не бедные, но многие на грани из-за всех этих налогов и высоких цен. А у Бабочки хватает американских денег, и она никогда не просит вернуть долг. В свободные дни присматривает за детьми, чтоб их матери могли работать. Вам не удастся навредить ей, во всяком случае не здесь.

— Не собираюсь я ей вредить, вашей матери Терезе. Я же сказал, мне нужно получить у нее нужную информацию.

— Не упоминайте при мне catholique, мсье. Я сама католичка; но мы сказали этому мерзкому священнику, чтоб держался от нее подальше!

«Вот это удача!» — подумал Лэтем. И, напустив на лицо недоумевающее выражение, спросил:

— Священнику?

— Он обманул ее, и сейчас продолжает обманывать!

— Каким образом?

— Он приходит по ночам, а отпущение грехов у него между ног.

— И она принимает его?

— У нее нет выбора — он ее духовник.

— Сукин сын!Слушайте, мне необходимоее найти. Я разговаривал с этим священником, он назвал мне ее имя. Понимаете, он мог сказать ей нечто такое, чего не должен был говорить.

— Кто вы такой?

— Тот, кто — хотите верьте, хотите нет — борется за Францию не меньше, чем за свою страну. Мадам, нацисты, проклятие нацисты снова начинают маршировать по всей Европе! Знаю, это звучит мелодраматично, но так оно и есть.

— Ребенком я видела, как они казнили людей на площадях, — прошептала старуха, морщины ее обозначились резче. — Они опять могут это сделать?

— До этого далеко, но остановить их надо сейчас.

— А при чем тут наша Бабочка?

— Ей дали информацию, которой она могла по неведению поделиться с кем-то еще. А может, и не по неведению. Большего сказать не могу. Если ее здесь нет, то где она?

— Я только что собиралась послать вас в «Труа Куронн», в кафе на этой улице, но уже за полночь и идти туда нет необходимости. Она прямо позади вас, наш сосед мсье дю Буа помогает ей подняться по ступенькам. Ясно, что у нее за болезнь — пьет много. Ей хочется забыться, мсье, и вино помогает.

— А почему ей хочется забыться?

— Это не мое дело, а если о чем и знаю — держу при себе. Мы здесь опекаем нашу Бабочку.

— Вы не проводите меня в ее квартиру — сами убедитесь, и вы и мсье дю Буа, что я не сделаю ей ничего плохого? Я просто хочу задать несколько вопросов.

— Наедине вы с ней не останетесь, уверяю вас. Никаких переодетых священников!

* * *

Филлис Крэнстон была невысокой женщиной лет сорока пяти — пятидесяти, крепкого, даже атлетического телосложения. Хотя она нетвердо держалась на ногах, передвигалась уверенно, с вызовом, одновременно поддаваясь и сопротивляясь состоянию опьянения.

— Кофе кто-нибудь сделает? — потребовала она с сильным, в нос, акцентом американки со Среднего Запада, рухнув на стул в дальнем конце комнаты. Сосед дю Буа стоял рядом с ней.

— Он уже на плите. Бабочка, не волнуйся, — сказала старушка из вестибюля.

— А это что за тип? — спросила Крэнстон, показывая на Лэтема.

— Американец, моя милая, знает того мерзкого священника, от которого мы советовали тебе держаться подальше.

— Это свинья отпускает грехи таким шлюхам, как я, потому что только такие женщины ему и достаются! Этот ублюдок что, один из них? Пришел облегчиться?

— Уж в священники я меньше всего гожусь, — тихо и спокойно произнес Лэтем. — А что касается сексуального удовлетворения, я очень привязан к одной леди, которая об этом и заботится и с которой я надеюсь остаться на всю жизнь с благословения церкви или без оного.

— Боже мой, да ты настоящий обыватель! Откуда ты, парень?

— Из Коннектикута. А вы? Индиана или Огайо, а может быть, север Миссури?

— О, ты почти попал, красавчик. Я девочка из Сент-Луиса, родилась и выросла в провинции — какая скука, да?

— Откуда я знаю?

— А как ты узнал, что я из этой части добрых старых Штатов?

— По акценту. Меня учили различать его.

— Серьезно?.. О, спасибо за кофе, Элоиз. — Секретарь посольства взяла кружку и сделала несколько глотков, кивая после каждого. — Ты, наверно, думаешь, я законченная неудачница? — продолжала она, глядя на Лэтема, и вдруг резко выпрямилась, уставившись на него: — Подожди-ка, я тебя знаю! Тыофицер К.О.!

— Правильно, Филлис!

— Какого черта ты тут делаешь?

— Отец Манфред Ньюмен сообщил мне ваше имя.

— Этот идиот! Чтоб меня уволили?

— Не вижу причин, Филлис...

— Тогда почему ты здесь?

— Из-за отца Ньюмена. Он же сказал вам, не правда ли, кто такой полковник Уэбстер? Что это засекреченный американский разведчик из посольства, который уходит в подполье под другим именем, изменив внешность. Сказал, так ведь?

— Бог ты мой, да из него такое дерьмо поперло — любой нужник был бы мал. С ним всегда так, особенно когда до того возбудится, что, мне кажется, у меня задница треснет. Будто Господа Бога изображает — рассказывает тайны, которые только Ему известны, а когда кончает, то схватит меня за лицо и говорит, гореть мне в геенне огненной, если повторю кому, что он сказал.

— Почему же вы сейчас мне рассказываете?

— Почему? -Филлис Крэнстон сделала большой глоток кофе и ответила просто: — Потому что друзья тут объяснили мне, какая я дура. Я хороший человек... как вас там?.. и у меня есть проблема, о которой знают только здесь, в округе. Так что идите к черту.

— Помимо очевидного, в чем проблема, Филлис?

— Я отвечу за нее, господин American, — сказала старуха. — Это двуязычное дитя родителей-французов потеряло мужа и троих детей во время наводнения на Среднем Западе в девяносто первом году. Обезумевшая река у их дома уничтожила все. Она одна выжила, цеплялась за камни, пока ее не спасли. Почему, вы думаете, она присматривает за детьми когда только можно?

— Мне надо задать еще один вопрос, единственный.

— Какой, мистер Лэтем — вас ведь так зовут? — спросила Филлис Крэнстон, выпрямляясь на стуле, уже скорее усталая, чем пьяная.

— После того, как отец Ньюмен сказал вам, кто я, кому сказали вы?

— Попробую вспомнить... Да, в страшном похмелье я сказала Бобби Дурбейну из центра связи и стенографистке из машинописного бюро — я ее почти не знаю, даже имени не помню.

— Спасибо, — сказал Лэтем. — Спокойной ночи, Филлис.

* * *

Озадаченный услышанным, Дру спустился по ступенькам дома на рю Павэ. Он понятия не имел, кто эта стенографистка, но ее статус не предполагал особого влияния. А вот Бобби Дурбейн это удар. Бобби Дурбейн, рабочая лошадка из центра связи, старый знаток радиоэфира — человек, который всего несколько дней назад поддерживал связь с Дру через свою таинственную вещательную сеть и послал за ним посольскую машину, чтобы спасти от нападения нацистов. Нет, это выше его понимания. Дурбейн — тихоня, аскет, интеллектуал, ломавший голову над мудреными кроссвордами и шарадами, столь великодушный к своей команде, что часто вызывался работать в ночную смену, чтобы подчиненные смогли отдохнуть от ежедневных перегрузок.

Или был еще один Роберт Дурбейн, гораздо более скрытный? Он выбирал безлюдное ночное время, чтобы послать в эфир свои сообщения тем, кто настраивался на его засекреченные частоты и читал коды. И почему посольские машины со всей их огневой мощью прибыли лишь через минуту после того, как лимузин нацистов завернул на улицу, веером рассыпая пули и убив нациста Це-двенадцать? Не Бобби ли Дурбейн отрежиссировал предстоящее кровопролитие, предупредив сначала нацистов? Эти вопросы требуют ответов, и еще надо разыскать неизвестную стенографистку посольства. С этим, впрочем, можно подождать до утра, теперь пора заняться консультантом отца Ньюмена, Антуаном Лаволеттом, бывшим священником и отставным шифровальщиком разведки.

Адрес Лэтем без труда нашел в телефонной книге. Пройдя два дома, он нашел свободное такси. Был почти час ночи — самое время, решил он, предстать перед пожилым отцом Лаволеттом, священником без сутаны, владевшим тайнами, которые, быть может, придется из него вытягивать.

Дом на набережной Гренель оказался солидным трехэтажным зданием из белого камня со свежевыкрашенными зелеными деревянными дощечками, точно сошел с полотна Мондриана. Владелец тоже должен был быть солидным, по крайней мере по доходам, поскольку этот район соперничал с авеню Монтень по высшему разряду состоятельности; он был не просто для богатых, а для очень богатых. Бывший шифровальщик и служитель церкви явно преуспел в этом материальном мире.

Дру поднялся по ступенькам к зеленой лакированной двери. Надраенная медь звонка и дверной ручки сияла в свете уличных фонарей. Он позвонил и стал ждать, было двадцать шесть минут второго ночи. В 1.29 дверь открыла изумленная женщина в халате, ей было, наверно, под сорок, светло-коричневые волосы спутались во сне.

— Господи, что вам нужно в такой час? — спросила она по-французски. — В доме все спят.

— Vous parlez anglais?[624]— спросил Лэтем, вытаскивая свое окаймленное черным удостоверение — документ, который и успокаивал, и смущал.

— Un peu[625], — нервно ответила женщина, судя по всему домоправительница.

— Мне необходимо увидеться с мсье Лаволеттом. Дело чрезвычайной важности, до утра ждать нельзя.

— Подождите снаружи, я позову Мажу.

— Он и есть мсье Лаволетт?

— Нет, он шофер патрона... кроме всего остального. Он говорит по-английски лучше. Ждите снаружи.

Дверь захлопнулась, вытеснив Дру на небольшое кирпичное крыльцо. Утешало лишь то, что женщина включила свет у входа. Через несколько минут дверь снова открылась, и в проеме показался крупный мужчина, тоже в халате, широколицый, грудь и плечи его годились для полузащитника, которому под форму не потребовалось бы подкладывать много ваты. Помимо угрожающих размеров Лэтем разглядел оттопыренный карман халата; из разреза вверху явственно виднелся черный ствол пистолета.

— Какое у вас дело к патрону, мсье? — спросил мужчина на удивление приятным голосом.

— Правительственное, — ответил Дру, опять протягивая удостоверение. — О нем я могу сказать только самому мсье Лаволетту.

Шофер взял удостоверение и стал изучать его в свете, падавшем из фойе.

— Американского правительства?

— Отдел разведки, я работаю со Вторым бюро.

— А, Второе бюро. Сервис этранже, секретный отдел Сюртэ и теперь американцы. Когда вы оставите patron в покое?

— Он человек большого ума и опыта, а срочных дел всегда хватает.

— Он к тому же старый человек, ему нужно больше отдыхать, особенно теперь, после смерти жены. Он много часов проводит на коленях в часовне, разговаривая с ней и обращаясь к Богу.

— Все равно мне необходимо с ним увидеться. Он бы сам этого захотел. Его друг может попасть в беду из-за события, которое касается правительств Франции и Соединенных Штатов.

— Вы всегда вопите «срочно», а когда вам пойдут навстречу, сидите с этой информацией неделями, месяцами, даже годами.

— Откуда вы знаете?

— Потому что много лет работал на вас, вот и все. Скажите, почему я должен вам верить?

— Потому, черт возьми, что я здесь! В час тридцать ночи!

— А почему не в 8.30 или 9.30, чтобы патрон смог выспаться? — Вопрос прозвучал невинно, в голосе шофера не было никакой угрозы.

— Ну ладно, у меня уже челюсти сводит. Вам не приходит в голову, что я бы тоже предпочел быть дома с женой и тремя ребятишками?

Эту ложь прервал громкий звук. Здоровяк инстинктивно оглянулся, и дверь приоткрылась, за ней виднелось фойе и длинный коридор с небольшой решетчатой дверью из меди в конце; через несколько секунд показался миниатюрный лифт.

— Гюго! — раздался слабый голос седого человека в лифте. — В чем дело, Гюго? Я услышал звонок, а потом какой-то спор на английском.

— Вам бы следовало закрыть свою дверь, патрон. Тогда в вас не разбудили.

— Ладно, ладно, вы слишком уж меня бережете. Помогите-ка мне выбраться из этой проклятой штуки, я все равно не спал.

— Но Анна говорила, вы плохо ели, а потом провели на коленях два часа в часовне.

— Ради благой цели, сын мой, — сказал бывший отец Антуан Лаволетт. Поднявшись при помощи Гюго со стула, он осторожно ступил в коридор. Он был как тростинка в своем халате в красную полоску, выше 180, но худой, почти истощенный. У него были точеные черты лица готического святого — орлиный нос, строгие брови и широко открытые глаза.

— Уверен, Бог слышит мои молитвы. Я сказал Ему, раз это Он все создал, то Он и отвечает за мои чувства к жене. Я даже побранил Его, подчеркнул, что ни Его сын, ни Священное Писание никогда не запрещали священнику жениться.

— Уверен, Он услышал вас, патрон.

— Надеюсь, а если нет, то я погромче пожалуюсь, что у меня постоянно болят колени. Интересно, есть ли у Господа нашего колени, которые должны сгибаться. Да, конечно, есть, мы же созданы по его образу и подобию — это, возможно, было большой ошибкой.

Старик остановился перед Лэтемом, который теперь стоял в коридоре.

— Ну, так кто ж у нас здесь? Это вы врываетесь к людям по ночам?

— Да, сэр. Моя фамилия Лэтем, я из американского посольства, офицер отдела консульских операций Соединенных Штатов. Ваш шофер все еще держит мое удостоверение.

— Бога ради, верните его, Гюго, вы с этой чепухой уже покончили, — дал указание бывший священник, он вдруг содрогнулся, голова его затряслась.

— С какой чепухой, сэр? — спросил Дру.

— Мой друг Гюго в молодости служил в преторианской охране, набранной из Иностранного легиона и посланной в Сайгон. Вы его там забыли, так он сам выбрался.

— Он очень хорошо говорит по-английски.

— Еще бы, Гюго был офицером по особым поручениям у американцев.

— Никогда не слышал, чтоб в Сайгоне была какая-то преторианская охрана или французские офицеры.

— "Преторианская охрана" — эвфемизм для отрядов смертников, а об этой операции вы много еще чего не слышали. Людям свойственно так быстро обо всем забывать. Американцы платили в десять раз больше, чем можно заработать в легионе тем, кто доставлял данные из-за линии фронта. А правящая верхушка в Юго-Восточной Азии знала французский гораздо лучше английского... Так зачем вы пришли?

— Из-за отца Манфреда Ньюмена.

— Понятно, — сказал Лаволетт, глядя прямо в глаза Лэтему, они были с ним одного роста. — Проводите нас в библиотеку, Гюго, и возьмите у мсье Лэтема оружие, держите его у себя, пока мы не закончим.

— Да, патрон.

Шофер протянул Лэтему удостоверение, одновременно показывая ему правой рукой, чтобы тот отдал ему пистолет. Заметив, что взгляд Гюго направлен на слегка оттопыренный слева пиджак, Лэтем медленно вынул оружие.

— Merci, monsieur, — сказал шофер, беря пистолет и возвращая Дру документы.

Он взял своего патрона под локоть и повел сквозь сводчатый проход в комнату с книжными шкафами вдоль стен, богато обставленную тяжелыми кожаными креслами и мраморными столами.

— Располагайтесь, мсье Лэтем, — сказал Лаволетт, садясь на стул с прямой спинкой и указывая Дру на стул напротив. — Выпить не хотите? Я непременно выпью. При разговоре в такой час не обойтись без вина, мне кажется.

— Я буду то же, что и вы.

— Из одной бутылки, разумеется, — улыбаясь, сказал бывший священник. — Два курвуазье, Гюго.

— Хороший выбор, — заметил Лэтем, оглядывая элегантную библиотеку с высоким потолком. — А здесь очень уютно.

— Я страстный читатель, это меня устраивает, — согласился Лаволетт. — Гости часто удивляются, когда спрашивают, прочитал ли я все тома, а я отвечаю: «По два-три раза».

— Сколько же вы прочитали!

— Доживете до моих лет, мсье Лэтем, и поймете, что слова намного постоянней, чем быстротечные телевизионные образы.

— Некоторые говорят, одна картинка стоит тысячи слов.

— Одна из десяти тысяч — возможно, не отрицаю. Однако привычное себя исчерпывает — в наших глазах даже картина.

— Не знаю. Я об этом не задумывался.

— У вас, наверно, не было времени. В вашем возрасте мне его всегда не хватало.

Появились рюмки с бренди, в каждой ровно по дюйму.

— Спасибо, Гюго, — продолжал отставной шифровальщик и бывший священник. — Будьте любезны, закройте двери и подождите в фойе.

— Хорошо, патрон, — сказал шофер, выходя из комнаты и закрывая тяжелые двойные двери.

— Ну так, Дру Лэтем, что вам обо мне известно? — резко спросил Лаволетт.

— Что вы отказались от сана ради брака, а в молодости были шифровальщиком во французской разведке. Кроме этого, фактически ничего. Только о Манфреде Ньюмене, конечно. Он говорил, вы помогаете ему с его проблемой.

— Ему в состоянии помочь только опытный психиатр, я умолял его обратиться к специалисту.

— Он говорил, вы даете ему религиозное утешение, поскольку у вас была та же проблема.

— Вот дерьмо собачье! Я полюбил одну-единственную женщину и был верен ей сорок лет. А Ньюмена тянет совокупляться со многими; избирательность для него — лишь результат времени, места и максимальной возможности. Я неоднократно умолял его обратиться за помощью, пока он себя не погубил... Вы пришли в столь поздний час, чтоб эторассказать?

— Вы же знаете, что нет. Для вас не секрет, почему я здесь, — видел выражение на вашем лице, когда сказал, кто я. Вы пытаетесь скрыть свою реакцию, но вас как будто в солнечное сплетение ударили. Ньюмен рассказал обо мне вам, а вы кому-то еще. Кому?

— Вы не понимаете, никому из вас не понять, — хрипло проговорил Лаволетт, тяжело дыша.

— Чего не понять?

— Они нам всем накинули петлю на шеи, не просто нам — сэтим можно было бы справиться, — но и другим,многим другим!

— Ньюмен ведь сказал вам, что полковник Уэбстер — это человек по фамилии Лэтем?

— Не сам. Я буквально выжал из него, я же знал ситуацию. Мне пришлосьэто сделать.

— Почему?

— Пожалейте меня, я старик, мне мало осталось. Не усложняйте мне жизнь.

— Вот что я вам скажу, святой отец: пусть оружие мое у вашего гориллы, но руки у меня не хуже пистолета. Что вы, черт возьми, сделали?

— Слушайте, сын мой. — Лаволетт в два глотка выпил бренди, голова его опять затряслась. — Моя жена была немкой. Мы познакомились, когда епархия после войны направила меня в церковь Святых Тайн в Мангейме. У нее было двое детей, муж — прежде он служил офицером в вермахте, а в ту пору управлял страховой компанией, — оскорблял ее. Мы полюбили друг друга, полюбили безумно, и я оставил церковь, чтобы не расставаться с ней до смерти. Швейцарский суд дал ей развод, но по германским законам дети остались у него... Они подросли, у них появились свои дети, а у тех — свои. Их всего шестнадцать в двух семьях по линии моей дорогой жены, а она была очень к ним привязана, и я тоже.

— Значит, она поддерживала с ними связь?

— Да. Мы переехали во Францию, где я основал свое дело при большой поддержке моих бывших коллег из разведки. Годы шли, дети часто приезжали к нам — сюда в Париж, а летом в наш дом в Ницце. Я полюбил их как родных.

— Удивляюсь, как это отец позволил им вообще видеться с матерью, — сказал Дру.

— Мне кажется, если его что и волновало, только расходы, а я их с удовольствием брал на себя. Он снова женился, у него родилось еще трое детей от второй жены. Первые двое, дети моей жены, были скорее препятствием к браку, я так думаю, напоминали ему о священнике, нарушившем обет безбрачия и перевернувшем жизнь германского бизнесмена. Жизнь офицера вермахта... Теперь вы понимаете?

— О Боже! -прошептал Лэтем, они опять пристально посмотрели друг другу в глаза. — Вы пошли на компромисс. Он остался нацистом.

— Вот именно, только это уже не важно — он умер несколько лет назад. Но оставил наследников — подарок, с готовностью принятый этим движением. Его собственные дети и их с моей женой дети — прекрасный способ посягательства на бывшего священника, когда-то высоко ценимого французской разведкой, да и сейчас ему доверяющей. Компромисс, а я лишь шахматная фигура. Представьте себе, мистер Лэтем, ваша жизнь против жизней шестнадцати невинных мужчин, женщин и детей — пешек фактически в смертельной игре, о которой они ничего не знают. Что в вы сделали на моем месте?

— Может, то же, что и вы, — признал Дру. — Так чтоже именно вы сделали? С кем вышли на связь?

— Их всех могут убить, понимаете?

— Не убьют, если все сделать правильно, а я уж постараюсь. Никто не знает, что я здесь, это уже плюс для вас. Рассказывайте!

— Есть один человек. Противно признаться, он тоже священник, но другой ветви церкви. Лютеранин, довольно молодой, около сорока, я бы сказал, или чуть старше. Он их руководитель здесь, в Париже, основной связной с нацистской верхушкой в Бонне и Берлине. Зовут его преподобный Вильгельм Кениг, приход у него в Нейи-сюр-Сен, это единственный лютеранский храм в том районе.

— Вы встречались с ним?

— Нет, никогда. Если нужно отправить ему какие-то бумаги, я посылаю прихожанина, якобы в интересах нашей христианской общины. Или очень старого, или очень молодого — кого интересуют только франки. Я, естественно, расспрашивал их и узнал, сколько ему примерно лет и как он выглядит.

— Опишите его.

— Небольшого роста, очень спортивен, мускулист. В подвале церкви у него гимнастический зал, где полно разных приспособлений для поднятия тяжестей. Там он и принимает послания — уже без воротничка, сидит обычно на стационарном велосипеде или на тренажере — явно, чтоб скрыть маленький рост.

— Это всего лишь предположения, разумеется.

— Я работал на французскую разведку, мсье, но чтоб узнать об этом, мне их подготовка не понадобилась. Я послал к нему с пакетом набожного двенадцатилетнего парнишку, так Кениг так разволновался, что вскочил с какого-то своего тренажера, и мальчик сказал мне: «Он не выше, чем я, святой отец, но. Господи, у него сплошные мускулы!»

— Тогда его нетрудно узнать, — сказал Лэтем, допивая бренди и вставая со стула. — У Кенига есть кодовое имя?

— Да, оно известно лишь пятерым людям во всей Франции. Геракл, сын Зевса в греческой мифологии.

— Спасибо, мсье Лаволетт, я постараюсь уберечь родственников вашей жены в Германии. Но, как я уже сказал одному человеку сегодня, это все, что я могу обещать. На первом месте совсем другой человек.

— Идите с Богом, сын мой. Многие считают, я утратил привилегию так говорить, но я знаю — Он не потерял веры в меня. Иногда этот мир бывает ужасен, и всем нам надо действовать, исходя из свободы воли, которую даровал нам Господь.

— С этим сценарием у меня свои проблемы, святой отец,но я не буду вас утруждать.

— Спасибо, Гюго вернет вам оружие и проводит.

— Последняя просьба. Можно?

— Смотря какая.

— Мне нужно веревки или проволоки метра три.

— Зачем?

— Пока не знаю. Просто, думаю, пригодится.

— В армии всегда пользовались непонятными нам средствами.

— Это из-за местности, — тихо сказал Дру. — Когда не знаешь, что впереди, пытаешься просчитать возможности. А их не так уж много.

— Гюго найдет, что вам нужно. Скажите, пусть посмотрит в кладовой.

* * *

Было десять минут четвертого ночи, когда Дру добрался до лютеранского храма в Нейи-сюр-Сен. Он отпустил такси и пошел к церкви, соединенной с домом пастора короткой внутренней колоннадой. Было темно, но чистое ночное небо, освещенное яркой парижской луной, четко обрисовывало два отдельных здания. Лэтем почти двадцать минут ходил вокруг, изучая каждое окно и двери на первом этаже, сосредоточившись на жилом помещении, где обитал нацистский лидер. В церковь легко было проникнуть, а в жилище нет: оно было окутано сетью проводов, повсюду виднелись металлические стержни сигнализации.

Сирена может вспугнуть нациста, обернуться самым отрицательным предостережением. У Дру был адрес и номер прихода. Он вынул из кармана пиджака портативный телефон, выданный Витковски, а потом тонкую записную книжку. Продумал, что скажет, прочитал номер и набрал его.

— Allo, allo, — отозвался на второй звонок высокий мужской голос.

— Я буду говорить по-английски, поскольку я зонненкинд, который родился и вырос в Америке...

— Что?

— Я летал на совещание в Берлин, и мне поручили связаться с Гераклом до возвращения в Нью-Йорк. Самолет задержался из-за погоды, а то я бы уже давно связался с вами. Через три часа я лечу в Штаты Нам надо встретиться. Сейчас же!

— Берлин... «Геракл»? Ктовы?

— Не люблю повторять. Я зонненкинд, фюрер зонненкиндов в Америке, и требую к себе уважения. Я должен передать вам информацию.

— Где вы?

— В десяти метрах от вашей двери.

— Mein Gott! Мне не говорили.

— Времени не было; обычными каналами воспользоваться было нельзя, потому что вы скомпрометированы.

— Не верю!

— Поверьте, иначе я свяжусь с Берлином, даже Бонном и получу другие распоряжения, тогда Геракл лишится своего поста. Спускайтесь через тридцать секунд, или я звоню в Берлин.

— Нет! Подождите! Я иду!

Не прошло и минуты, как на верхнем этаже, а потом внизу зажегся свет. Открылась дверь, и появился преподобный Вильгельм Кениг в пижаме с накинутой поверх шалью. Дру рассматривал его, стоя в тени на лужайке. Он действительно был маленького роста, но с массивными плечами и толстыми кривыми ногами, похожий на буль-мастифа. И как у огромного бульдога его большое лицо со вздернутым носом выражало вызов, будто он готов наброситься.

Лэтем вышел из тени лужайки на свет у входа в дом.

— Подойдите сюда, пожалуйста, Геракл. Поговорим на улице.

— Почему бы вам не зайти? Воздух прохладный, внутри намного уютней.

— Мне совсем не холодно, — сказал Дру. — На улице тепло и влажно.

— Однако куда лучше в помещении с кондиционером, не так ли?

— Я получил указание не вести разговоров в доме священника. Идея ясна?

— Подозреваете, что я запишу на пленку все, о чем мы говорим, и тем самым подставлю себя? -хрипло крикнул Кениг, выходя наружу.

— А других идей нет?

— Каких это?

— Ну, скажем, что дом прослушивается французами?

— Это невозможно! У нас постоянно работают устройства, которые бы это обнаружили.

— Новинки техники рождаются каждый день, преподобный отец. Лучше попробуйте угодить нашим начальникам в Берлине, даже если они и не правы. Честно говоря, это нужно нам обоим.

— Хорошо.

Кениг спустился на одну ступеньку, когда Дру его остановил:

— Подождите.

— Что такое?

— Выключите свет и закройте дверь. Не в наших интересах, чтоб остановилась патрульная машина.

— Это точно.

— Кто еще в доме?

— Мой помощник, его комнаты наверху, и две собаки, они на кухне, пока не позову.

— Вы можете отсюда выключить свет наверху?

— В коридоре да, но не в спальне.

— Выключите его тоже.

— Вы чрезмерно осторожны, герр зонненкинд.

— Результат подготовки, герр Геракл, сын Зевса. Священник зашел в дом, тут же погас основной свет вверху и внизу, и вдруг Кениг крикнул:

— Hunde! Aufruh![626]

Когда лидер нацистов снова показался в темном дверном проеме, луна высветила два других силуэта по бокам от него — приземистые, с большими головами и мощной грудью, на четырех, слегка кривых лапах. Псы преподобного весьма походили на самого священника; это были питбули.

— Это мои друзья, Доннер и Блитзен. Детям прихожан нравятся их имена. Собаки абсолютно безобидны, пока я не дам им особую команду. Ее я, естественно, продемонстрировать не могу — они разорвут вас на части.

— Берлину это бы не понравилось.

— Тогда не давайте мне повода, — продолжил Кениг, выходя на лужайку, его телохранители вперевалку шли рядом.

— И, пожалуйста, без комментариев, что владельцы похожи на собак или наоборот. Этого я уже наслушался.

— Не представляю почему. Вы немного повыше.

— Не смешно, зонненкинд, — сказал нацист, глядя снизу на Дру и поправляя широкую голубую шаль на плече, чтобы спрятать левую руку. Нетрудно было догадаться, что там у Кенига под шалью.

— Что это за информация из Берлина? Я, разумеется, запрошу подтверждение.

— Только не из дома, — твердо возразил Лэтем. — Спуститесь вниз по улице или еще лучше отправьтесь в другой район и звоните кому хотите, но не отсюда. У вас и так неприятностей хватает, не усугубляйте. Это дружеский совет.

— Так вы не шутите? Они считают, что при всех моих предостережениях я скомпрометирован?

— Конечно, Геракл.

— На каком основании?

— Прежде всего они хотят знать, у вас ли эта женщина.

— Де Фрис?

— Да, кажется, так, не уверен — связь была жуткой. Я должен перезвонить в Берлин в течение часа.

— Откуда они вообще могли узнать о ней? Мы еще не подали отчет! Ждем результатов.

— Полагаю, у них агенты во французской разведке, Сюртэ, во всяких таких организациях... Послушайте, Кениг, я ничего не хочу знать, что не по моей части, у меня своих забот в Штатах хватает. Просто отвечайте мне, чтоб я мог передать начальству. Эта женщина у вас?

— Разумеется.

— Вы ее не убили. — Лэтем утверждал, не спрашивал.

— Пока нет. Убьем через несколько, часов, если не дождемся результатов. Бросим тело у входа в американское посольство.

— Каких результатов? Мне не нужны подробности — просто обрисуйте ситуацию, чтоб они были довольны. Поверьте, это в ваших интересах.

— Хорошо. Рано утром наш отряд свяжется с ее любовником, с этим Лэтемом, и скажет: если он хочет видеть ее живой, пусть приходит на свидание в парк или к какому-нибудь памятнику, в общем, туда, где могут укрыться несколько наших лучших снайперов. Когда он придет, обоих изрешетят пулями.

— Где свидание?

— Решает отряд, не я. Понятия не имею.

— Где ее сейчас содержат?

— Какое Берлину до этого дело? — Неонацист вдруг прищурился, вопросительно уставившись на Дру. — Раньше они никогда не запрашивали тактическую информацию.

— Откуда я знаю, черт возьми?

Услышав повышенный тон, питбули устрашающе зарычали.

— Я просто повторяю то, что мне приказали узнать! Встревоженный Лэтем чувствовал, как по лицу струился пот. Выдержка,черт возьми, и еще раз выдержка!Еще немного осталось!

— Ладно. Почему бы и нет? — сказал низкорослый двуногий бульдог. — Поезд идет, и с расстояния в пятьсот миль его не остановить. Она на квартире на рю Лакост, дом 23.

— Номер квартиры?

— Отряд мне не сообщал. Она сдавалась, у них даже телефона нет. К утру они, естественно, исчезнут, а хозяин останется с платой за несколько месяцев и без жильцов.

"Шаг первый, -подумал Дру. — Шаг второй -избавиться от этих проклятых собак и остаться наедине с Кенигом".

— По-моему, это все, что требовалось Берлину, — сказал он.

— Ну, так какую информацию вы должны мне передать? — спросил нацист-лютеранин.

— Скорее приказ, чем информацию, — сказал Лэтем. — Вы должны временно прекратить деятельность, не отдавая и не получая ни от кого указаний. В нужное время Берлин с вами свяжется и прикажет возобновить операции. Более того, захотите получить подтверждение переданного мною приказа — делайте это на самом нижнем уровне, желательно через Испанию или Португалию.

— Безумие какое-то! — захлебнулся миниатюрный прелат, а собаки зарычали и одновременно щелкнули зубами. — Haltet! — заорал он, успокаивая животных. — Я самый законспирированный человек во Франции!

— Меня просили передать, что также думал некто по имени Андрэ, так теперь с ним покончено.

— Андрэ?

— Я же сказал — я не знаю, кто он и что все это значит.

— Mein Gott, Андрэ! — Голос нациста ослабел, лицо выражало смятение и страх. — Он был так хорошо замаскирован!

— Простите, не понял, ячейки в Америке не от всех требуют знания немецкого. В Берлине считают, он сделал ложный шаг.

— Его невозможно было обнаружить.

— Значит, возможно. Сказали, что он вернулся в Страсбург — кто его знает, где это.

— Страсбург?Так вы знаете.

— Ни черта я не знаю и знать не хочу. Мне бы добраться до Хитроу и сесть в самолет до Чикаго.

— Что я должен сделать?

— Я уже сказал, Геракл. Утром звоните своим связным в Испании или Португалии — по телефону подальше отсюда — получаете подтверждение моих приказов и действуете, как хочет Берлин. Куда уж яснее?

— Все так сложно...

— Сложно, черт возьми, — сказал Лэтем, беря Кенига под локоть, и тут же зарычали собаки. — Давайте загоните собак, я за вами следом. С вас выпивка хотя бы.

— Да, конечно... — Кениг отдал команду, и два питбуля бросились в открытую дверь. — Ну вот, герр зонненкинд, заходите.

— Сейчас, — сказал Дру, резко захлопывая дверь, и рванул нациста на себя. С его плеч упала голубая шаль, обнажая небольшой пистолет у него в левой руке. Прежде чем обескураженный Кениг смог среагировать, Лэтем схватился за оружие, выворачивая его против часовой стрелки в надежде, что у нациста или запястье треснет, или пистолет вывалится; кисть и в самом деле ослабла, пальцы Кенига растопырились от дикой боли. Дру схватил оружие и отбросил его в траву.

За этим последовало нечто похожее на смертельную схватку двух зверей в человеческом обличье, охваченных каждый своей страстью — один идеологической, другой глубоко личной. Кениг походил на шипящего атакующего кота со стремительными бросками и мощными лапами, Лэтем являл собой зверя покрупнее — рычащего волка с обнаженными клыками, бросавшегося на горло противника — в данном случае, на все, за что можно ухватиться, удержать и остановить. В конце концов, верх взял значительно превосходящий ростом и весом и слегка силой волк. Оба зверя, окровавленные, без сил, знали, кто выиграл схватку. Кениг лежал на земле, одна рука была сломана, другая растянута, а мышцы обеих ног частично парализованы. Лэтем с расцарапанными руками, с грудью и животом настолько измочаленными, что его подташнивало, навис над нацистом и плюнул ему в лицо.

Затем Дру нагнулся, вытащил из-за пояса моток веревки, которую ему дал Гюго, и стал связывать нацистского лидера, заводя ему руки и ноги за спину; при каждом сопротивлении веревки только затягивались туже. Закончив, Лэтем разорвал голубую шаль на ленты, как простыни в отеле «Нормандия», и вставил кляп псевдосвященнику. Взглянув на часы, он оттащил Кенига в кусты, точным ударом погрузил его в беспамятство, выхватил телефон и набрал номер Стэнли Витковски.