Моро, его главный помощник Жак Бержерон и Лэтем подошли к Франсуа с разницей в несколько минут. Они вместе прошли пятьдесят ярдов к западу от южного входа, когда глава Второго бюро дал знак остановиться. Народу здесь было меньше, вокруг стояли невзрачные палатки, приспособленные под туалеты и гримерные для служащих.

— Тут уже можно поговорить, — сказал Моро, глядя на водителя. — Mon Dieu, как вам не повезло, дружище! Жена и дети!

— Придется придумать очень убедительное объяснение.

— Дети тебе объявят бойкот на неделю, Франсуа, — сказал Жак, робко улыбаясь. — Ты хоть понимаешь?

— Нам есть что обсудить помимо этого, — огрызнулся Франсуа. — Я услышал разговор двух женщин. Эти две карги говорили...

Водитель подробно пересказал подслушанный разговор, закончив словами: «Она прямо там, в офисе управляющего».

— Жак, — сказал Моро. — Разведайте обстановку — так, как вы умеете. Может, пьяного изобразите... снимайте куртку и галстук, мы подержим.

— Я мигом.

Агент снял куртку и галстук, выпустил край рубашки из брюк и, пошатываясь, побрел к южному входу.

— У Жака это хорошо получается, — заметил Моро, с восхищением глядя на своего подчиненного. — Особенно если учесть, что он не притрагивается к виски, даже стакана вина для него много.

— Может, он когда-то перебрал и того и другого, — предположил Дру.

— Нет, у него желудок больной, — принялся объяснять глава Второго бюро. — Что-то с кислотностью. Он сильно смущает министров из палаты депутатов во время ужина, а кошелек-то наш у них. Они, похоже, считают его ханжой и бюрократом.

— Что будем делать, если жена Кортленда останется внутри? — спросил Лэтем.

— Пока не знаю, — ответил Моро. — С одной стороны, то, что она пришла сюда, подтверждает наше предположение о ее связи с Братством, но с другой — хотим ли мы известить наших противников, что мы это знаем? Что лучше — запастись терпением, подержать эту халупу-офис под постоянным наблюдением и узнать, кто куда направляется, или действовать решительно и ворваться туда?

— Я за второй вариант, — ответил Лэтем. — Иначе мы просто упустим время. Вытаскиваем эту суку оттуда и берем ее связных.

— Соблазнительно быстрый способ, Дру, но опасный и чреват тем, что ничего не даст. Если, как мы теперь оба считаем, этот убогий парк — важнейшая связь с Братством, то ликвидировать ли нам ее, оставив брешь, или попытаться узнать побольше?

— Я считаю, ликвидировать.

— И спугнуть неонацистов по всей Европе? Есть и другие способы, друг мой. Мы можем подключиться к их телефонам, факсам, высокочастотным радиопередачам, если таковые существуют. А то золотой приз уйдет чучелу осла. Можно следить за женой Кортленда и круглые сутки наблюдать за парком. Нужно тщательно продумать наши действия.

— Черт, эта ваша французская манера!.. Вы слишком много говорите.

— К счастью или к несчастью, но я унаследовал галльский скептицизм.

— Вы, наверно, правы. Просто мне это не по нутру. Мне не терпится.

— У вас злодейски убили брата, Дру. А у меня нет. На вашем месте я в то же самое чувствовал.

— Не знаю, чувствовал бы это Гарри.

— Странное замечание. — Моро внимательно посмотрел на Лэтема, отметив его отсутствующий взгляд.

— De sangfroid[610], — тихо сказал Дру.

— Что-что?

—Нет, ничего. — Лэтем моргнул, возвращаясь к реальности. — Как думаете, что там Жак обнаружит?

— Жену посла, если повезет, — ответил необузданный гонщик Франсуа. — Надеюсь, повезет, потому что чем быстрее я окажусь дома, тем лучше. Дочери мои чуть не рыдали, когда уходили с Ивонн... Извините, господин директор, мои личные проблемы к делу не относятся. Да; честно говоря, они и несущественны.

— Не надо извиняться, Франсуа. Если у человека нет своей жизни вне стен Второго бюро, у него нет перспектив — что само по себе опасное состояние.

— Alors![611]— сказал водитель, глядя вперед на земляную дорогу.

— Что такое? — спросил Моро.

— Да тот парень в странном одеянии — в оранжевом трико и голубой блузе!

— И что он?

— Ищет кого-то. Бегает взад-вперед — сюда направляется, к входу.

— Расходимся! — приказал глава Второго бюро.

Трое мужчин разошлись в разных направлениях, а молодой бородатый парень в оранжевом трико пронесся мимо, то и дело останавливаясь и оглядываясь. Франсуа шел между двумя палатками для служащих спиной к дороге. Минуту спустя мелькнуло оранжевое пятно, вихрем метнувшееся обратно в ветхий офис, именуемый «Правлением». Моро и Лэтем присоединились к Франсуа в узком проходе между палатками.

— Он явно кого-то искал, — сказал Дру. — Не вас ли?

— С какой стати? — нахмурился водитель. — Хотя я, кажется, припоминаю, мелькнуло что-то оранжевое, когда я отворачивался от жены с детьми, чтоб связаться с вами.

— Наверно, радио выдало, — сказал Моро. — Вы же сами говорите, с какой стати ему было выделять вас из всех... Впрочем, объяснение тут довольно простое, мне кажется. В таких местах, как эти маленькие луна-парки, очень легко избежать налогов. Все за наличные, а билеты они сами печатают. Кто-то, похоже, подумал, что вы из налогового управления и регистрируете продажу билетов. Это в порядке вещей, таким инспекторам иногда предлагают взятки.

— Mes amis[612], — Жак, уже не изображая больше пьяницу, подбежал к ним и взял у Франсуа свою куртку и галстук. — Если мадам Кортленд зашла в офис управляющего, она еще там. Второго выхода нет.

— Подождем, — сказал Моро. — Опять разделимся, но будем держаться неподалеку, и один из нас станет неотрывно следить за дверью. Сменяем друг друга каждые двадцать минут. Я буду первым, и не забудьте, держите радио там, откуда слышно сигнал.

— Я вас сменю, — сказал Дру, глядя на часы.

— А я вас, мсье, — добавил Жак.

— Ну а за ним я, — заключил Франсуа.

Прошло два часа, каждый из них дважды сменился на своем посту, и глава Второго бюро приказал им встретиться у палаток к западу от южного входа.

— Жак, — сказал Моро, — вы уверены, что там нет двери сбоку или сзади?

— Окна и то нет, Клод. Кроме тех, что на фасаде, никаких других окон.

— Смеркается, — заметил Франсуа. — Может, она ждет, когда еще больше стемнеет, чтоб уйти с последними посетителями?

— Возможно, но опять-таки почему?

—Она же ушла от ваших агентов на Елисейских полях, — сказал Лэтем, вопросительно подняв брови.

— Она никак не могла знать, что находится под наблюдением, мсье, — возразил Жак.

— Может быть, ей сказали.

— Это уже совсем новый ракурс, Дру. И у нас нет тому доказательств.

— Я размышляю, вот и все. А вдруг она просто параноик — вполне возможно, черт возьми, каким же иначе может быть такой человек... Спрашиваю всех. Кого вы видели, выходящими из этой двери? Я лично — этого чудака в оранжевом трико; он встретился с поджидавшим его человеком в костюме клоуна.

— А я видел двух страшно размалеванных женщин. У них был такой вид, будто они из гарема обедневшего шейха, — сказал Жак.

— Не могла одна из них быть женой Кортленда? — быстро спросил Моро.

— Никоим образом. Мне тоже эта мысль пришла в голову, я опять прикинулся пьяницей и буквально налетел на них. Это две потрепанные карги, у одной из них жутко воняло изо рта.

— Видите, какой он мастер? — сказал глава Второго бюро Лэтему. — А вы, Франсуа?

— Только высокого мужчину в больших темных очках, как у нашего американца. Одет небрежно, но дорого. Я так думаю, он владелец — проверял, закрыта ли дверь.

— Тогда, если мадам Кортленд не появлялась, а офис на ночь закрыт, она все еще внутри, согласны?

— Конечно, — ответил Дру. — Она может там находиться по разным причинам, даже ради тайного звонка по телефону, пока посол в Вашингтоне... Кто у вас лучший медвежатник?

— Медвежатник? — недоуменно спросил Франсуа.

— Он имеет в виду взломщиков сейфов, дверей, незаконно проникающих в дома, — пояснил Моро.

— А какое это имеет отношение к медведям? — спросил озадаченный водитель.

— Не важно. Отвечаю — Жак.

— Вы действительноталант, — сказал Лэтем.

— Если Франсуа был «колесами» у грабителей, то Жак, я так полагаю, наверно, воровал драгоценности, прежде чем одумался и вступил в нашу организацию, — улыбнулся Моро.

— Это тоже чушь, мсье, — сказал Жак с ухмылкой. — У Monsieur Directeur весьма странная манера нас хвалить. Но Бюро действительно посылало меня на месяц учиться слесарному делу. Хорошим отмычкам любой замок поддастся — принцип у них один, кроме новейших компьютеризированных.

— Эта ветхая хибара, похоже, так же компьютеризирована, как общественный туалет. За работу, Жак, мы будем неподалеку за углом.

Овладевший слесарным мастерством агент Второго бюро быстро пошел назад к неказистому зданию, а остальные последовали за ним, стараясь держаться в тени слева от земляной дороги. Несколько минут спустя мнение Клода Моро было решительно опровергнуто: внезапно, разносясь по всему парку, зазвенели звонки и сирены. К потревоженному зданию с агрессивностью монгольской орды кинулись охранники — кто в форме, кто в немыслимом одеянии — клоуны, полуобнаженные шпагоглотатели, карлики и тигриной масти африканцы. Жак сбежал, на ходу давая знак своим товарищам уносить ноги! Что они и сделали, помчавшись во весь дух.

— Что случилось?! -крикнул Лэтем, как только они оказались в машине Второго бюро и рванули с места.

— Помимо тумблеров, с которыми разделаться ничего не стоило, — ответил запыхавшийся Жак, — там, наверно, был электронный сканер, он определил вес и плотность инструмента, и сработал реверсивный механизм.

— Да что все это значит?

— Такое устройство встречается на каждом шагу в новых автомобилях, мсье. Маленький черный отросток на ключе зажигания, без него машину не заведешь. А в самых дорогих машинах, если попробуешь — заревет сирена.

— Вот вам и общественный туалет, Клод.

— Могу сказать только одно: я ошибся, но это предприятие нам кое-что дало, разве нет? Парк де-Жуа и есть тот самый тайник Братства, мы были правы.

— Но теперь-то они знают, что мы туда пытались залезть.

— Нет, Дру. У нас есть прикрытие для таких экстремальных ситуаций — полиция и Сюртэ.

— Какое?

— Каждую неделю ловят десятки преступников, впервые совершивших что-либо противозаконное. Их часто к этому принуждают стесненные обстоятельства, но по сути они честные люди. Жан Вальжан из «Les Miserables»[613]— прекрасный тому пример.

— Господи, как вы многословны. Конкретнее, что вы хотите сказать?

— У нас есть списки таких потенциальных преступников, отбывающих условное наказание по приговору, скажем, полгода, год. В обмен на то, что они возьмут на себя еще одно правонарушение, — такое, как попытка ограбления луна-парка, — им сократят срок или даже вовсе закроют дело.

— Мне заняться этим? — спросил Жак с переднего сиденья, протягивая руку к телефону.

— Да, пожалуйста.

Пока его подчиненный набирал номер и говорил по телефону, Моро объяснил:

— Через пятнадцать — двадцать минут полиция позвонит в охрану парка и скажет, что задержали мчавшуюся от парка машину, а в ней двух известных грабителей. Сценарий ясен?

— Думаю, да. Они спросят, не совершено ли ограбления, и если совершено, то что украдено, и может ли кто-то опознать взломщиков?

— Точно. Добавив, конечно, что полиция, в благодарность за свидетельские показания, готова привезти их в участок, где содержат преступников, и отвезти обратно.

— И это предложение будет быстренько отклонено, — добавил Лэ-тем, кивая головой на заднем сиденье.

— Не всегда, mon ami, — возразил Моро. — Поэтому-то нам и нужны эти мнимые правонарушители. Время от времени те, к кому мы проявляем интерес, излишне волнуются, нервничают из-за своего собственного положения и принимают приглашение. У них, однако, всегда одна и та же просьба — даже скорее требование.

— Догадываюсь, — сказал Дру. — Они согласятся на опознание на том условии, что будут видеть подозреваемых, а те их нет.

— Как я уже отмечал, вы очень проницательны.

— Если я уж этого не мог бы вычислить, мне следовало в уволиться сразу после окончания подготовки. Но метод, как вы их назвали? — «мнимых правонарушителей», — это просто прелесть. Только, ради Бога, не делитесь этой идеей с Вашингтоном, а то количество «гейтов» увеличится. Уотергейт и Ирангейт покажутся кукольными спектаклями по сравнению с ЦРУ-гейтом или Госдепартамент-гейтом. Настоящие злодеи сообразят, что можно вместо себя подставить двойников, включая самого президента.

— Честно говоря, мы тут так и не поняли, почему они именно так не сделали.

— Держите эти мысли при себе, нам и так забот хватает.

—Клод, — прервал их Жак, поворачиваясь назад, — вам это понравится. Наши взломщики — пара плохо оплачиваемых бухгалтеров, которые пытались ограбить мясную лавку, где по бросовой цене продавали плохое мясо.

— Они исходили из верной предпосылки: грабь награбленное.

— К сожалению, товар срочно заменили, и наших бухгалтеров засняли на пленку, когда они открывали сейф.

— Они мало подходили для своей новой роли.

— Жандармы с радостью оказали услугу: шеф сыщиков многие годы покупал мясо в этой лавке.

— Чутье его подвело. Когда они готовы действовать?

— Уже сейчас.

— Bien[614]. Высадите мсье Лэтема у «Нормандии», а меня у нашего офиса. А потом, ради Бога, отпустите Франсуа домой.

— Нет проблем, я могу остаться с вами, господин директор, — сказал водитель, — в случае крайней необходимости.

— Франсуа, не надо пренебрегать домашними обязанностями. В этом случае ваша милая жена вас никогда бы не простила.

— Меня волнует не ее прощение, мсье. Дети гораздо более жестоки.

— Я прошел через это, и вы справитесь. Так закаляется характер.

— Вы сама доброта, — шепнул Дру на ухо Моро. — Что вы собираетесь делать в своем офисе?

— Прослежу за развитием сегодняшних событий. Буду держать вас в курсе. А еще, mon ami, не забывайте и о своих домашних заботах. Очаровательная Карин была у врача. У нее рана, помните?

— О Боже, совсем забыл!

— Я бы посоветовал этого ей не говорить.

— Вы ошибаетесь, Моро. Она бы поняла.

* * *

Карин в гостиничном халате ходила взад-вперед у большого окна, когда Лэтем открыл дверь.

— Боже, как же ты долго! — воскликнула она, подбегая к нему. Они обнялись. — С тобой все в порядке?

— Послушайте, леди, это луна-парк, а не поле брани. Конечно, со мной все в порядке; про оружие мы даже не вспомнили.

— И на это ушло почти четыре часа? Что случилось?

Он рассказал ей, а потом спросил:

— Ты-то как? Что сказал врач?

— Извини, милый мой, именно поэтому-то мне и не следовало так увлекаться тобой. Я думала, сильные чувства уже ушли, но это явно не так. Когда я кого-то люблю, то люблю всей душой.

— Это здорово, но ты не ответила на мой вопрос.

— Смотри!

Де Фрис с гордостью подняла правую руку; повязка теперь была в два раза меньше.

— Доктор примерил мне протез длиной сантиметра два — меньше дюйма. Он будет надеваться на палец, а на нем ноготь — не зная, протез и не заметишь.

— Это здорово, но как ты себя чувствуешь? У тебя же шла кровь вчера вечером.

— Он сказал, я, наверно, в сильном возбуждении за что-то схватилась. У тебя нет рубцов на спине, дорогой?

— Еще не хватало. — Дру опять прижал ее к себе. Губы их встретились, но Карин осторожно прервала поцелуй.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал она.

— О чем? Я рассказал тебе, что произошло.

— О твоей безопасности. Позвонили из «Мезон руж».

— Они знают, где ты находишься? Что ты здесь, в «Нормандии»?

— Они зачастую раньше узнают о том, о чем не подозревают те, кого это касается.

— Тогда им кто-то поставляет информацию, которой у них, черт возьми, быть не должно.

— Думаю, ты прав, но ведь мы же знаем, на чьей стороне антинейцы.

— Не обязательно. Соренсон порвал с ними.

— Во время «холодной войны» он был самым опасным, глубоко законспирированным офицером разведки. Он подозревает всех и каждого.

— Откуда ты знаешь? О глубокой конспирации?

— Частично от тебя, а в основном от Фредди.

— От Фредди?!

—Конечно. Агенты вынуждены защищаться, Дру. Информация циркулирует. На кого можно рассчитывать, кому доверять. Главный вопрос — как выжить, правильно? — Так зачем звонили из «Мезон руж»?

— Их информаторы в Бонне и Берлине сообщают, что в Париж посылают две команды хорошо подготовленных блицкригеров, чтобы найти и убить второго Лэтема, который выжил во время нападения на кафе в Вильжюиф. Того, кого они считают Гарри Лэтемом.

— Да что ж тут нового, Господи?

— Говорят, убийц человек восемь — двенадцать. Не один, не два и не три даже! За тобой посылают небольшую армию.

Наступило молчание, потом Лэтем сказал:

— Да, это действительно впечатляет. Признаться, о такой популярности я и не мечтал, и это притом, что я даже не тот, кто им нужен.

— Придется с тобой согласиться.

— Но почему? Вот в чем вопрос. Зачем им так нужен Гарри? Список его известен, из-за него такое смятение и раскол, и они вряд ли не понимают, что это им на руку, тогда почему?

— А с доктором Крёгером это не может быть связано?

— Он в полной прострации. Одна ложь за другой. Забывает, о чем врал раньше.

— Я и не знала. В каком смысле?

— Он сказал Моро, которого считает своим, что ему нужно найти Гарри, чтобы выяснить, кто та предательница в долине Братства.

— Какаяпредательница? — прервала его де Фрис.

— Мы не знаем, и Гарри не знал. Когда он был в Лондоне и мы говорили по телефону, он упомянул медсестру, которая предупредила антинейцев, что он выходит, но водитель грузовика, подобравший его, в подробности не вдавался.

— Если эта ложь от Крёгера, то, может быть, это вовсе и не ложь.

— Да, если б он не сказал Витковски нечто совершенно другое.Он настаивал на необходимости найти Гарри, пока лекарство не прекратило действовать и он не умер. Стэнли ему не поверил, поэтому-то он и хотел накачать его препаратами — чтоб узнать правду.

— А посольский врач не разрешил, — тихо сказала Карин. — Теперь я понимаю, почему Витковски так расстроился.

— Поэтому и надо одержать верх над этим медиком-святошей, даже если придется заставить Соренсона шантажировать президента.

— Серьезно? И он... может поддаться на шантаж?

— Все могут, особенно президенты. Это называется политическим геноцидом в зависимости от принадлежности к партии.

— Давай вернемся к другой теме, ладно?

— К какой? — Лэтем подошел к столу, на котором стоял телефон. — Мне хочется зажарить на медленном огне этого врача, который предпочитает продлевать жизнь убийце в то время, как мог бы предотвратить гибель честных людей с нашей стороны.

— Тебя,например, Дру.

— Наверно. Лэтем взял трубку.

— Прекратии послушай меня! — крикнула де Фрис. — Повесь трубку и послушай.

—О'кей, о'кей. — Дру положил трубку и медленно повернулся к ней. — В чем дело?

— Я буду с тобой безжалостно откровенна, дорогой мой... потому что ты тот, кого я люблю.

— В данный момент? Или я могу рассчитывать на месяц-два?

— Я не заслужила такой несправедливости, это унизительно.

— Извиняюсь. Только я бы предпочел услышать не «потому что ты тот, кого я люблю», а «потому что я тебя люблю».

— А я любиладругого, пусть и ошибалась, но извиняться за это не буду.

— Два-ноль в вашу пользу, леди. Давай, будь безжалостно откровенна.

— Ты умный, даже в своем роде выдающийся человек. Я видела это, восхищалась твоей способностью принимать быстрые решения, а также твоей сумасшедшей отвагой — тут ты на голову выше моего мужа и Гарри. Но ты неФредди и неГарри! Они ощущали дыхание смерти, просыпаясь каждое утро и отправляясь на тайные встречи. Ты не знаешь этого мира, Дру, ты никогда не погружался в этот ужасный, надломленный мир — да, ты сталкивался с ним, но всех его кошмаров не пережил.

— Давай ближе к делу. Мне надо позвонить.

— Пожалуйста, умоляю,передай всю свою информацию, все свои выводы тем, кто живетв этом мире... Моро, Витковски, своему начальнику Соренсону. Они отомстят за смерть твоего брата — у них все для этого есть.

— А у меня нет?

— Бог ты мой, охотиться за тобой отправляют целую банду киллеров. Людей со средствами и связями, о которых мы ничего не знаем. Им дадут имена людей и неограниченные средства на их подкуп, а чтоб выдать тебя, достаточно одного человека. Вот почемумне позвонили антинейцы. Честно говоря, как они считают, у тебя нет шансов, если немедленно не скроешься.

— Значит, мы опять возвращаемся к исходному вопросу. Почему они так упорно гоняются за Гарри Лэтемом? Почему?

—Пусть другие выясняют, дорогой мой. Давай выйдем из этой жуткой игры.

— Вдвоем?..

— Я ответила на твой прежний вопрос?

— Как заманчиво, прямо плакать хочется, но это не сработает, Карин. Может, у меня и нет такого опыта, как у других, зато есть нечто другое — чего у них нет. И называется такое качество яростью, а вместе с теми скромными способностями, которые ты у меня подметила, это делает меня вожаком стаи. Прости меня, не сердись, но по-другому и быть не может.

— Я взываю к твоему инстинкту самосохранения — говорю о нашейбезопасности, — а не об отваге, она в доказательствах не нуждается.

— Отвага здесь ни при чем! Я никогда не выставлял себя отчаянным смельчаком, не люблю я храбрость, она губит идиотов. Я говорю о своем брате, о человеке, без которого не доучился бы в школе или в колледже, и к этому моменту был бы тупым хоккеистом с распухшим лицом, переломанными ногами и без гроша за душой. Жан-Пьер Вил-лье говорил, что обязан отцу, которого не знал, стольким же, если не больше, чем я Гарри. Я не согласен. Я большим обязан Гарри, потому что я-то зналего.

— Понимаю. — Карин помолчала. Они смотрели друг другу в глаза. Тогда мы вместе пройдем через все это, — заключила она.

— Черт возьми, я от тебя этого не требую.

— На другое я не согласна. И только об одном прошу, Дру, не дай своей ярости погубить тебя. Я знаю, что не выдержу, если потеряю второго в своей жизни любимого мужчину тем же образом, как потеряла первого.

— Тут можешь быть спокойна. У меня есть, ради чего жить... Ну а теперь, мне можно позвонить? В Вашингтоне полдень, хочу застать Соренсона, пока он не ушел обедать.

— Ты можешь испортить ему аппетит.

— Так оно и будет. Он не одобряет моих действий, но и не пресекает их по одной небезынтересной причине.

— По какой же?

— Он и сам бы так поступил.

* * *

Тем временем в Вашингтоне Уэсли Соренсон был раздражен и расстроен одновременно. Вице-президент Говард Келлер переслал ему факсом список из ста одиннадцати сенаторов и конгрессменов от обеих партий, которые готовы с негодованием отреагировать на включение своего бывшего коллеги в перечень нацистов — все они изъявили желание дать показания. Помимо того, был и другой список потенциальных противников: от отвергнутых, но все еще влиятельных лидеров фундаменталистов до фанатиков с крайними взглядами — и те и другие отвергли бы Второе Пришествие как политическую манипуляцию, будь это в их интересах. Внизу факса рукой вице-президента было написано заключение: «Вышеупомянутые клоуны на месте, они готовы, жаждут уничтожить любого, кто хоть в чем-то с ними не согласен. Юристы у меня есть. Вместе с нашими ребятами мы всех этих придурков смешаем с грязью! Давайте представим дело в сенат и разоблачим неудачливых охотников на ведьм».

Соренсон, однако, не был готов играть в открытую. Это могло много дать, но и потерять можно было много. Зонненкинды действительносуществуют, а где они, как высоко забрались, еще неизвестно. Для преследуемого лучше всего было стать одним из «наших ребят». Он позвонит Говарду Келлеру и попытается отстоять свою точку зрения. И тут зазвонил телефон красной линии, напрямую соединенной с его кабинетом.

— Слушаю.

— Это ваш блатной агент, босс.

— Лучше б мне им не быть — твоим боссом, я имею в виду.

— Потерпите пока, у нас наметился прогресс.

— Какой?

— Бонн и Берлин посылают сразу две бригады, чтоб найти меня — то есть Гарри — и ликвидировать.

— Это и есть прогресс?

—Один шаг ведет к другому, так ведь?

— На твоем месте — а мне в опыте не откажешь — я бы убрался из Парижа.

— Вы б так сделали, Уэс?

— Возможно, нет, но не важно, что в я сделал. Времена меняются. Лэтем, нам было легче. Мы знали своих врагов, а вы нет.

— Так помогите мне это выяснить. Скажите этому врачу-гуманисту, чтоб накачал Крёгера всеми возможными препаратами, тогда мы сможем что-то узнать.

— Он говорит, это может убить его.

— Так убейте этого сукина сына. Дайте нам передышку! Почему они идут на все, лишь бы убить Гарри?

— Существует медицинская этика...

— Плевать мне на нее, у меня тоже жизнь одна! Я не сторонник смертной казни, потому что, помимо прочего, ее применяют несправедливо — когда, скажите мне, в последний раз посадили на электрический стул богатого белого, за которым стоит адвокатская контора с большими гонорарами? Но если говорить об исключении, то я считаю, это Крёгер. Я видел, как он разрывными пулями разворотил на части двух служащих отеля просто потому, что они там оказались! Заметьте:

наш великодушный врач сказал, что инъекции не убьютего, а лишь могутубить. А потому у Крёгера больше шансов, чем он дал тем двум клеркам в отеле.

— У тебя вырабатывается довольно хорошая адвокатская манера. Предположим, я пойду на это и Госдепартамент тоже, что ты надеешься выведать у Крёгера?

— Господи, да не знаюя! Может, хоть намек, почему они так одержимы идеей убрать Гарри.

— Да, это действительно загадка.

— Более того, Уэс, это ключ к гораздо большему, чем мы можем предположить.

— Может, и к списку Гарри?

— Возможно. Я читал текст его отчета в Лондоне. Он безусловно считал список подлинным, но допускал дезинформацию со стороны, скорее даже неправильную информацию, это так, но все же допускал.

— Допускал, что люди ошибаются, путают имена — да, но не грязь, — тихо сказал Соренсон. — Да, я читал. И если правильно помню, он разозлился при одном предположении, что его одурачили, настаивал, что это дело зубров из контрразведки дать окончательную оценку материалу.

— Не так определенно, но об этом он и говорил.

— И ты думаешь, Крёгер мог бы восполнить пробелы?

— Скажем так, других источников я не представляю. Крёгер был врачом Гарри и, как ни странно, — может, потому что Крёгер хорошо к нему отнесся, — он имел какое-то влияние на брата. По крайней мере, ненависти Гарри к нему не испытывал.

— Твой брат был профессионалом и не мог позволить себе проявить ненависть, а уж тем более дать ей власть над собой.

— Понимаю, допускаю, что это лишь смутное ощущение, но мне кажется, Гарри уважал его — может быть, уважениене то слово, но тут явно существовала какая-то привязанность. Объяснить ее не могу — не понимаю.

— Возможно, ты сейчас нашел разгадку. Врач хорошо к нему отнесся, тюремщик оказал внимание заключенному.

— Опять синдром Стокгольма? Бросьте, в этой теории слишком много недостатков, особенно если это касается Гарри.

— Бог свидетель, ты его знал лучше всех... Хорошо, Дру, я отдам приказ и даже Адама Боллинджера в Госдепартаменте не побеспокою. Он уже предоставил нам свободу действий, хотя мотивы у него были совсем другие.

— Мотивы? Не причины?

— Причины для Боллинджера второстепенны. На первом месте мотивы. Будь жив, здоров и очень осторожен.

* * *

В изоляторе посольства, а фактически в современной шестикомнатной клинике, оборудованной по последнему слову техники, лежал привязанный к столу Крёгер. В иголку, торчащую из локтевой вены его левой руки, была вставлена прозрачная трубка, в которой смешивалась жидкость из двух пластиковых колб у него над головой. До этой процедуры ему дали транквилизаторы, и теперь это был пассивный пациент, не знавший, что ему уготовано.

— Если он умрет, — сказал врач посольства, не отводя глаз от экрана электрокардиографа, — вам, кретинам, отвечать. Я здесь для того, чтоб спасать жизнь, а не чтобы казнить.

— Расскажите об этом семьям тех, кого он расстрелял, даже не зная, кто они, — ответил Дру.

Стэнли Витковски отвел Лэтема в сторону.

— Дайте знать, когда он войдет в коматозное состояние, — приказал он врачу.

Дру отошел и встал рядом с Карин. Все они завороженно и в то же время с отвращением наблюдали за происходящим.

— Он вступает в фазу наименьшего сопротивления, — сказал врач. — Действуйте, -резко добавил он, — и плевать мне на приказы, через две минуты аппарат я отключаю. Господи, если хоть минутой позже, он умрет!.. Не нужна мне такая работа, ребята. Я смогу за три-четыре года расплатиться с правительством за обучение в медицинской школе, но не сумею стереть это из памяти за все сокровища Казначейства.

— Тогда отойдите в сторону, юноша, и дайте мне заняться делом. Витковски склонился над Крёгером и, тихо говоря ему на ухо, принялся задавать обычные вопросы о том, кто он и какое положение занимает в неонацистском движении. Ответы были сжатые и монотонные. Затем полковник повысил голос, он звучал все более угрожающе и стал эхом отлетать от стен.

— Теперь мы добрались до сути, герр доктор! Зачем вам надо убить Гарри Лэтема?

Крёгер заворочался на столе, пытаясь разорвать ремни, закашлялся и выплюнул серую мокроту. Врач схватил Витковски за руку, но полковник резко вырвался.

— У вас тридцать секунд, — сказал врач.

— Говориже, Гитлер недоделанный, или сейчас умрешь! Мне на тебя наплевать, сукин сын! Говори или отправишься за своим оберфюрером в ад. Сейчас или никогда! Забвение, герр доктор!

—Все, остановитесь, — сказал врач, опять хватая полковника за руку.

— Пошел ты, говнюк!.. Ты слышал, Крёгер? Мне плевать на твою жизнь! Говори!Зачем тебе нужно убить Гарри Лэтема? Говори!

— Мозг! — завопил Герхард Крёгер, с такой силой рванувшись на столе, что разорвал один из ремней. — Его мозг! -повторил нацист, а затем потерял сознание.

— Все, Витковски, — твердо сказал врач, перекрывая клапан капельницы. — У него пульс сто сорок. Еще пять единиц, и с ним покончено.

— Знаете, что я вам скажу, врачеватель, — сказал полковник, ветеран Г-2, — а какой, как вы думаете, сейчас пульс у двух служащих отеля, которых эта сволочь размазала по фойе? Нулевой, доктор, и это, по-моему, не здорово.

* * *

Они сидели втроем в кафе на открытом воздухе на рю де-Варанн. Дру все еще в гражданском. Карин держала его за руку под столом. Витковски озадаченно качал головой, выдавая свое недоумение.

— Да что же этот сукин сын имел в виду, говоря "его мозг"?

—Первое, что приходит на ум, — нехотя сказал Лэтем, — это промывка мозгов, но в это поверить трудно.

— Согласна, — сказала де Фрис. — Я знала зацикленность Гарри на проверке, скажем так, и не представляю, чтоб он мог пропустить «липу». У него было слишком много способов защиты.

— Ну а что мы имеем? — спросил полковник.

— А как насчет вскрытия? — предложила Карин.

— И что оно нам даст — что его отравили? — спросил Витковски. — Мы можем предположить нечто в этом роде. Кроме того, все вскрытия назначает суд, и они должны регистрироваться в министерстве здравоохранения с соответствующими медицинскими отчетами. А рисковать нельзя. Не забывайте: Гарри сейчас уже не Гарри.

— Тогда мы возвращаемся к началу, — сказал Дру. — А я даже не знаю, где оно.

* * *

В морге на рю Фонтенэ служащий, в обязанности которого входило проверять трупы в замороженных временных склепах, прошел вдоль ряда холодильных камер, открывая дверцы, чтобы убедиться, что бескровные трупы правильно зарегистрированы и не сдвинуты из-за нехватки места. Он взялся за номер 101, особую камеру, помеченную красной биркой, означавшей «не убирать», и открыл ее.

Он ахнул, не понимая, что все это значит. В черепе фактически безликого трупа, зияла огромная дыра, как будто после смерти произошел взрыв, кожа и ткани раскрылись, как перезревшая клубника, а жидкость была серой, весьма неприятного вида. Служащий быстро захлопнул дверцу, не желая даже дышать остатками газа. Пусть его найдут другие.