Карин де Фрис настояла на переезде с Дру в отель «Нормандия». — Мы просто хотим сэкономить деньги Госдепартамента. Как налогоплательщик я настаиваю на этом!

— Да вы как с цепи сорвались, на людей бросаетесь. Ладно, побудьте еще денек в форме и парике. Мы вас охраняем, как скаковых лошадей. Я объясню начальству в отеле, что вы парочка компьютерных чудаков, которых мы терпеть не можем, но вынуждены использовать.

Разговор вызвал раздражение у Стэнли Витковски — он не любил, когда его обходили с фланга.

День клонился к вечеру. Лэтем сидел за столом и читал запись устного отчета своего старшего брата в Лондоне после побега из долины Братства. Карин предложила ему запросить эту бумагу: по поводу Гарри Лэтема возникало все больше вопросов.

— Тут так и сказано, — сказал Лэтем, подчеркивая слова на листке бумаги. — Гарри никогда не утверждал, что имена высечены на камне... Послушай-ка: «Я привез материал, а оценить его — ваше дело».

— Значит, он и сам сомневался? — спросила Карин, сидящая на тахте в гостиной, опустив газету.

— Да нет, он просто допускал это как вероятность, а не как возможность. При малейшем намеке, что ему могли «всучить липу», он просто-таки взорвался. Вот тут: "Зачем им это? Я внес большой вклад в их дело. Они мне верили!"

— Он точно так же взорвался, когда я сказала, что у Братства на него заведено досье.

— Он тогда на нас обоих набросился. А сразу после этого, когда я спросил, кто такой Крёгер, он произнес слова, которые я на всю жизнь запомню... «Я-то не должен говорить об этом, а вот Александр Лесситер может». Он раздваивался: то был самим собой, то Лесситером. До чего же это тяжело.

— Знаю, дорогой, но все уже кончилось. Он покоится с миром.

— Надеюсь, очень надеюсь. Я не религиозен и, по правде говоря, не люблю большинство религий. Насилие, которое во имя них творили, так же богоподобно, как Чингисхан. Но если смерть — это вечный сон, я приемлю такое положение дел, и Гарри тоже.

— Ты что, в детстве никогда не ходил в церковь?

— Ходил. Моя мать — пресвитерианка из Индианы, подпорченная академизмом Новой Англии. Поэтому она и решила, что мы с Гарри должны регулярно посещать церковь до шестнадцати лет. Я продержался до двенадцати, а Гарри бросил еще в десять.

— И она не возражала?

— Конфликтовать она никогда не умела, лишь на соревнованиях — вот тут была настоящей тигрицей.

— А отец?

— Тоже персонаж. — Дру откинулся на стуле, улыбаясь. — Как-то в воскресенье мама приболела и сказала отцу отвезти нас в церковь, забыв, что он там никогда не был. Он, конечно, дорогу не нашел, а мы с Гарри помогать ему не собирались. Наконец он остановил машину и сказал: «Идите вон в эту». Только это была не наша церковь.

— Главное, что церковь.

— Не совсем. Это была синагога.

Они оба рассмеялись, и тут зазвонил телефон. Лэтем поднял трубку.

— Слушаю.

— Это я, Моро.

— Что-нибудь прояснилось с вашим секретарем? Я имею в виду, известно, кто мог ее убить?

— Абсолютно ничего. Жена обезумела от горя, занимается похоронами. Никогда не прощу себе, что усомнился в ней.

— Вылезайте из власяницы, — посоветовал Дру. — Она не поможет.

— Знаю. К счастью, есть чем себя занять. Жена посла сделала первый шаг. Около часа назад она подъехала к дорогому магазину кожаных изделий на Елисейских полях, отпустила такси, а потом исчезла.

— Магазин кожаных изделий?

— Для верховой езды: седла, сапоги. Он славится сапогами.

— Сапожник?

—Можно и так сказать.

— Так это ж то, что мы нашли у нациста, пытавшегося снести мне голову! — нетерпеливо перебил его Лэтем. — У него была квитанция о починке обуви на имя Андрэ.

— Где она?

— У Витковски.

— Я пошлю кого-нибудь за ней.

— Мне казалось, вам не нравится посылать своих людей в посольство.

— Противно лишь, когда вопросы задают.

— Тогда не надо. Стэнли посылает машину за Карин — она едет к врачу. Я скажу, чтоб передал квитанцию с водителем. Подождите! -Дру хлопнул себя по лбу — его осенило, он прищурился, как человек, пытающийся что-то припомнить. — Вы сказали, жена Кортленда скрылась?

— Вошла и не вышла. Мои люди считают, ее куда-то увезли. За домом обнаружили служебный вход и маленькую стоянку. А что?

— Может, это неудачный бросок через все поле, Клод, но у того нациста в Булонском лесу было кое-что еще. Пропуск в луна-парк на окраине города.

— Странная вещь для такого человека...

— Я и говорю, это дальний бросок, но согласитесь: довольно странно, что нацистский киллер хранит в бумажнике пропуск в комнату смеха.

— Стоит попытаться, — сказал Моро.

— Я свяжусь с Витковски. Как только придет машина за Карин, — я тут же получу и квитанцию и пропуск. А пока вызывайте свой тайный экипаж и ждите меня у бокового входа в отель.

— Договорились. Оружие у вас есть?

— Я вчера вечером не вернул пистолет Алана Рейнольдса сержанту. Он так рассвирепел из-за моей отлучки из отеля, что я боялся, он наденет перчатки, застрелит меня и скажет, будто это сделал Рейнольдс. Так что у меня их теперь два.

— Интересная мысль. Кто-нибудь из моих, наверно, так бы и поступил. До встречи.

— Приезжайте. И поскорей.

Дру повесил трубку и посмотрел на Карин, которая стояла у тахты. Лицо ее явно выражало недовольство.

— Я сейчас звоню полковнику, хочешь поздороваться?

— Нет, хочу поехать с тобой.

— Оставьте, леди, вы едете к врачу. Ты думаешь, обманула меня вчера вечером? Ничего подобного. Ты ушла в ванную, и тебя долго-долго не было. Я включил свет и увидел кровь возле подушки. А потом нашел бинты в корзине. У тебя кровоточила рука.

— Да ничего особенного...

— Пусть мне врач это скажет. И кстати, если это так, почему тогда у тебя рука согнута в локте, вопреки земному притяжению? Ты что, благословляешь кого-то или опять не хочешь запачкать бинт?

— А ты наблюдательный, мерзавец!

— Так болит, значит?

— Приступами, изредка. Это ты, наверно, виноват.

— Давненько ты мне ничего приятного не говорила.

Лэтем встал из-за стола. Они подошли друг к другу и обнялись.

— Господи, как хорошо, что я тебя нашел!

— А я тебя, милый мой.

— Мне так хотелось бы подыскать какие-то удивительные слова, способные точно передать, что я чувствую. Да вот только у меня опыта маловато. Прости, я, наверное, сморозил чушь.

— Вовсе нет. Ты взрослый мужчина и к тому же не монах. Поцелуй меня.

Они долго и страстно целовались, чувствуя, как нарастает возбуждение. Тут, конечно же, как всегда, зазвонил телефон.

— Ответьте, офицер Лэтем, — шутливо приказала Карин, осторожно высвобождаясь и глядя ему в глаза. — Кто-то очень своевременно пытается нас остановить. Работать надо.

— Меня эта форма что, в генерала превратила? — парировал Дру, одетый в гражданское. — Если да, тот сукин сын, кто в он ни был, просидит пятьдесят лет в Левенворте.

Он подошел к столу и поднял трубку:

— Слушаю.

— Если б ты мне подчинялся, — резко сказал полковник Витковски, — то провел бы остаток жизни в Левенворте за нарушение долга!

— Именно такую участь я и готовил, но только для тебя. Правда, я временно лишился чина.

— Заткнись. Только что позвонил Моро и спросил, говорил ли я с тобой о луна-парке.

— Как раз собирался звонить. Желудочные колики помешали...

— Ну спасибо, -прошептала де Фрис.

— Кончай треп, — продолжил полковник. — Машина за Карин вышла, у сержанта то, что тебе нужно. Мне, наверно, надо бы быть с вами, ребята, но Соренсон хочет, чтоб я тут покрутился. Пытаемся придумать, как облегчить Кортленду возвращение домой.

— Как он среагировал?

— А ты как бы среагировал, если б Карин оказалась неонацисткой?

— И думать не хочется.

— А Кортленд справился. Он был потрясен, но поверил. Уэсли — боец старой закалки, как и я. Он не затягивает петлю, пока не представит подтверждения, чтоб все выглядело бесспорно.

— Забавная формулировка, но я понял.

— Суть в том, что посол с нами. Он исполнит свою роль.

— Лучше вызови актера Виллье. А то возвращение посла на супружеское ложе превратится Бог знает во что.

— Мы над этим работаем. Кортленд боится оставаться с ней наедине. Мы тут собираемся устроить ему ночные вызовы.

— Неплохо. Вместе с задержкой рейса это может сработать.

— Должно. Как твоя подруга?

— Постоянно врет. У нее рука болит, а она не признается.

— Настоящий солдат.

— Идиотка настоящая.

— Машина будет через десять минут. Подожди, пока пехотинцы войдут, потом ее выводи.

— Будет сделано.

— Удачной охоты.

— Главное, чтоб не сорвалось.

* * *

Лэтем в серых брюках и блейзере уселся на заднее сиденье бронированной машины Второго бюро рядом с Моро и вручил ему квитанцию сапожника и пропуск в луна-парк.

— Это мой коллега — Жак Бержерон, можно просто Жак, — сказал глава Второго бюро, указав на мужчину на переднем сиденье, и они с Лэтемом обменялись любезностями. — Ну а с нашим водителем вы уже знакомы, — добавил Моро.

Агент за рулем обернулся:

— Bon jour, мсье.

Это был водитель, который Спас ему жизнь на авеню Габриель, тот, кто настоял, чтобы Дру сел в машину за несколько секунд до того, как на ветровое стекло обрушился град пуль.

— Вас зовут Франсуа, — сказал Дру, — я этого никогда не забуду да и вас самого тоже. Меня уже не было бы, если в не...

— Да-да, — прервал Лэтема Моро. — Отчет мы все читали, и Франсуа уже достаточно похвалили. Даже отпустили его на остаток дня, чтоб привел нервы в порядок.

— C'est merde, — тихо сказал водитель, заводя машину. — Едем в парк, господин директор? — любезно продолжил он по-английски.

— Да, за Исси-ле-Мулино. Долго нам ехать?

— Доедем до рю де-Вожирар, а там уже недолго, минут двадцать. А до этого прибавить ходу не удастся — сплошной поток машин.

— Не обременяйте себя дорожными правилами, Франсуа. Было бы здорово, если в вы кого-нибудь не сбили и никуда не врезались, а в остальном... довезите нас побыстрее.

То, что за этим последовало, напоминало крутое телевизионное шоу, где герои — автомобили, надсадно рыча, неистово стремились к самоуничтожению. Экипаж Второго бюро не только чуть ли не впритирку пролетал между впереди идущими машинами, но дважды Франсуа даже выскакивал на относительно пустой тротуар, дабы избежать столкновений, наводя ужас на пешеходов, бросавшихся врассыпную.

— Он свихнулся, — заметил Лэтем.

— Среди других талантов у Франсуа особая способность к вождению. Подозреваю, что прежде чем прийти к нам; он был тем, кого американцы называют «колесами» при ограблениях банка или кем-то в этом роде.

— Я это видел пару дней назад на авеню Габриель.

— Тогда не жалуйтесь.

Через тридцать две минуты, с испариной на лбу после дикой гонки, Дру, Жак и Моро прибыли в парк де-Жуа, жалкое подобие «Евро-Диснея», популярный единственно потому, что был французским и недорогим. Этого бедного дальнего родственника «Диснейленда» с гигантскими героями из мультфильмов, возвышавшимися над всевозможными каруселями и аттракционами, и с замусоренными земляными дорожками только восторженные крики, доносившиеся из толпы детей, уравнивали с грандиозным американским собратом.

— Тут два входа, господин директор, — сказал шофер. — Северный и южный.

— Вы знаете этот парк, Франсуа?

— Да, сэр. Приводил сюда несколько раз своих дочек. Это северный вход.

— Может, покажем пропуск и посмотрим, что будет? — спросил Дру.

— Нет, — ответил глава Второго бюро. — Оставим на потом, если вообще сочтем нужным... Жак, вы с Франсуа заходите вдвоем, как мужья, которые разыскивают жен с детьми. Мы с мсье Лэтемом зайдем по одному через разные ворота. Где нам лучше встретиться, Франсуа?

— В центре парка карусель. Там обычно полно народу. Идеальное место: дети шумят, музыка играет.

— Вы оба видели фотографию мадам Кортленд?

— Конечно.

— Тогда в парке разделитесь и отправляйтесь ее искать. Мы с мсье Лэтемом займемся тем же. Встретимся у карусели через полчаса. Увидит ее — воспользуйтесь радио, и мы тут же придем на свидание.

— У меня нет радио, — напомнил Дру.

— Теперь есть, — сказал Моро, залезая в карман.

* * *

Мадам Кортленд проводили в небольшое здание, притулившееся в южной оконечности луна-парка, занимавшего семь акров. В прихожей царил страшный беспорядок: на стенах вкривь и вкось висели старые яркие плакаты. Два рабочих стола и длинный обеденный были завалены разноцветными афишами, припорошенными сигаретным пеплом и с пятнами от кофе, а трое служащих возились с мимеографом и трафаретами. Двое из них — сильно накрашенные женщины в костюмах для исполнения танца живота, а третий — молодой мужчина в двусмысленном одеянии: замызганном оранжевом трико и голубой блузе, на его пол указывала лишь жалкая бородка. На передней стене виднелось четыре окошка, расположенных на такой высоте, что снаружи в них не заглянуть; гул допотопного кондиционера сливался со звуком мимеографа.

Жанин Клунз-Кортленд ужаснулась. «По сравнению с этой дырой „Седло и сапоги“ — дворец», — подумала она. И все же эта дыра, это вонючее помещение по статусу было явно выше изысканного магазина на Елисейских полях. Ее сомнения отчасти развеял высокий, средних лет мужчина, появившийся вроде бы ниоткуда, но на самом деле выскользнувший из узкой двери в левой стене. Одет он был неофициально: в мягкие синие джинсы и желтовато-коричневый замшевый пиджак из лучших образцов с улицы Сент-Оноре, на шее — галстук для скачек, весьма дорогой, от «Гермеса». Мужчина знаком пригласил ее следовать за ним.

Через узкую дверь они попали в такой же узкий и темный коридор и по нему добрались до другой двери, но расположенной справа. Высокий мужчина в экстравагантной спортивной одежде нажал на ряд кнопок с цифрами на квадратной электронной панели и открыл дверь.

Она опять последовала за ним и оказалась в офисе, отличавшимся от первого, как гостиница «Риц» от кухни.

Стены и мебель — из лучших сортов дерева и кожи, картины — подлинники импрессионистов, застекленный бар в нише уставлен хрустальными бокалами и графинами «баккара». Это было убежище очень важного человека.

— Willkommen[609], фрау Кортленд, — сказал мужчина с льстивой теплотой в голосе. — Я Андрэ, — добавил он по-английски.

— Вы знаете, кто я?

— Конечно, вы дважды повторили мое имя и назвали код месяца «Дрозд». Мы уже несколько недель ждем связи с вами. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо.

Жанин села возле небольшого столика, а управляющий парком устроился рядом с ней, а не за своим рабочим столом.

— Тогда еще не пришло время.

— Мы так и поняли. Вы замечательная женщина, мы регулярно получали ваши шифровки для Берлина. Благодаря вашей информации о финансовых контролерах в Париже и Вашингтоне наши счета приумножились. Мы все очень вам благодарны.

— Я всегда думала, герр Андрэ, почему Берлин? Почему не Бонн?

— Бонн — такой маленький город, nicht wahr? А Берлин есть и будет местом, где царит неразбериха. Столкновение интересов, сплошной хаос — падение Стены, приток иммигрантов... В Берлине все легче скрыть. В конце концов, фонды остаются в Швейцарии, а если они требуются в Германии, переводы последовательно возрастают, что едва ли заметно в городе с такими финансами, когда через компьютеры каждый час посылают миллионы.

— Значит, мою работу оценили по достоинству? — спросила жена посла.

— Еще как. Неужели вы сомневались?

— Нет. Но, думаю, после многих лет праведного труда пришла пора пригласить меня в Бонн и воздать по заслугам. Я теперь в состоянии оказать еще большую помощь, потому что как жена ублажаю одного из самых важных послов в Европе, и что бы наши враги ни замыслили, я буду знать. Признаться, хотелось бы услышать лично от нашего фюрера, что меня вознаградят за ежедневный риск. Разве я многого прощу?

— Нет, что вы, глубокоуважаемая Frau. И все же позвольте заметить: я, Андрэ, не посол, конечно, но возможно, самый важный связной в Европе, однако принимаю все на веру. Почему же вы не можете?

— Потому что я даже не видела родину! Неужели непонятно? Всю свою жизнь, с детства, я училась и работала до изнеможения только ради нашего дела. Не могла о нем ни упомянуть, ни довериться кому-нибудь. Я стала лучшей в своем деле, но даже близким друзьям не могла сказать, что мною движет. Я заслуживаюпризнания!

Мужчина по имени Андрэ внимательно посмотрел на женщину, сидящую напротив него.

— Да, вы бесспорно его заслуживаете, фрау Кортленд. Из всех именно вы. Я позвоню вечером в Бонн... А теперь — к делам насущным. Когда возвращается посол?

— Завтра.

* * *

Дру лавировал в толпе детей и их родителей, в основном матерей, вылавливающих своих отпрысков, которые, смеясь и взвизгивая, гонялись за сверстниками, перебегая от аттракциона к аттракциону. Он то и дело скользил взглядом с одной женщины на другую, если та оказывалась приблизительно средних лет, а именно такими и были почти все дамы в парке. Периодически подносил к уху радио, ожидая коротких звонков, сообщения, что кто-то увидел наконец Жанин Клунз-Кортленд. Сигнала не было, и Лэтем все ходил и ходил по пересекающимся земляным тропинкам, минуя несоразмерно огромные фигуры сказочных персонажей, чьи яркие ухмылки зазывали прохожих потратить деньги на входе.

Клод Моро выбрал более тихий сектор, полагая, что жена посла инстинктивно предпочтет избегать шумных мест и что там-то скорее всего и будет ее дожидаться следующий связной, если он, конечно, существует. Поэтому он бродил вокруг клеток с животными, столов гадалок и лотков с сувенирами, где под навесом стопками лежали футболки и кепки с надписью. Глава Второго бюро заглядывал в самые укромные уголки, надеясь разглядеть там чужаков. Прошло восемнадцать минут, а результат был отрицательный.

Помощник Моро, Жак Бержерон, неудачно попал в толпу, устремившуюся к вновь заработавшему «чертову колесу», в котором незадолго до этого прекратилась подача тока, и катавшиеся застряли на высоте пятидесяти футов. Разъяренные родители мчались к воротам, подзадоривая себя мыслью, что их дети пали жертвой жадности владельцев парка, которые по бедности не могли оплатить счета за электричество. Зазевавшись, Жак налетел на ребенка и незамедлительно получил от матери сумкой по физиономии; он отпрянул, упал, но бегущая толпа не дала ему подняться. Он так и остался лежать, закрывая голову руками, пока не пронесся этот смерч, движимый взрывом энтузиазма и истерии. Жак тоже не заметил никого похожего на мадам Кортленд.

Франсуа — водитель, искренне обрадованный английским прозвищем Колеса, которым его наградил шеф, прохаживался мимо убогих домишек у южного входа с маленькими и незаметными надписями, извещавшими, что здесь находятся пункты медицинской «Скорой помощи», бюро жалоб, склад забытых вещей, правление (вывеска и вовсе едва различима), и только одним большим щитом над офисом туристического бюро. Вдруг Франсуа услышал, как одна тучная дама сказала своей сухопарой спутнице с кислой физиономией:

— И какого черта такие сюда приходят? На те деньги, что она выложила за это розовое платье, мы с семьей могли бы целый год прожить.

— Они называют это посещением трущоб. Пытаются доказать самим себе, что куда лучше нас.

— Дерьмо последнее. А как тебе эти выпендрежные белые туфельки? Не меньше пяти тысяч франков, это точно.

Франсуа не сомневался, о ком они говорят! Агенты на Елисейских полях описали одежду жены посла — бледно-розовое с белым летнее платье явно одного из лучших домов моделей. Водитель незаметно приблизился к женщинам и шел неподалеку от них по широкой земляной дороге.

— Знаешь, что я думаю? — ворчливо сказала худая женщина. — Клянусь своим непутевым мужем, она одна из владельцев этой вонючей обдираловки. Богатые частенько так делают. Покупают такие заведения, обходятся они им дешево, а денежки капают день и ночь.

— Ты, наверное, права. Она же пошла в офис управляющего. Будь они прокляты,эти богатенькие.

Франсуа замедлил шаг, повернулся и направился к ряду развалюх, служивших офисами. Он разобрал надпись «Правление»; здание было футов двадцати в ширину, от соседних строений его с обеих сторон отделяли узкие проходы, больше похожие на канавы. Окна на фасаде располагались необычно высоко, а под ними была дверь, причем весьма необычная. Она казалась намного толще стены вокруг нее. Франсуа вынул из кармана куртки радио, нажал на клавишу «передача» и поднес его к уху. И вдруг остолбенел от неожиданности, услышав два знакомых голоса, оченьзнакомых, а потом и третий, который изо дня в день слышал многие годы.

— Папа, папа!

— Наш папа! Это он!

— Франсуа, что ты здесь делаешь?

При виде жены и двух дочерей водитель выпучил глаза. Опомнившись и неловко обнимая двух девочек, он сказал:

— Боже, Ивонн! А ты как тут оказалась?

— Ты позвонил, что задерживаешься и обедать, возможно, не придешь, вот мы и решили немного развлечься.

— Папа, пошли с нами на карусель! Пожалуйста, папа!

— Детки, папа на работе...

— На работе? — воскликнула жена. — Что это здесь понадобилось Второму бюро?

— Тс-с!

Обескураженный Франсуа быстро отвернулся и заговорил по радио:

— Объект здесь, около южного входа. Встречаемся там же. У меня осложнения, как вы, может быть, слышали... Пошли, Ивонн! Вы тоже, дети, пойдемте отсюда!

— Боже мой, так ты не шутил! — воскликнула жена, когда семейство заторопилось по дороге к южному входу.

— Я не шутил, дорогая. А теперь, ради всего святого, побыстрее залезайте в машину и поезжайте домой. Потом объясню.

— Нет, папа! Мы только приехали!

— "Да, папа", а то в следующий раз попадете сюда, когда будете учиться в Сорбонне.

Кого Франсуа не заметил, так это молодого человека в рваном оранжевом трико и поношенной голубой блузе, пол которого выдавала лишь неухоженная бородка. Он стоял слева от тяжелой двери и курил, когда его внимание привлекла шумная и явно неожиданная семейная встреча. Особо примечательно было карманное радио, по которому говорил мужчина, а еще поразительный вопрос, заданный женщиной: «Что это здесь понадобилось Второму бюро?» Второму бюро?

Молодой человек раздавил сигарету и бросился в дом.

* * *

Элегантный хозяин, назвавшийся Андрэ, прервал свой разговор с фрау Кортленд, извинившись, поднялся со стула, чтобы подойти к телефону на столе.

— Алло, — сказал он и молча слушал не больше десяти секунд, затем коротко распорядился: — Приготовьте машину! — Положил трубку и обернулся к жене посла: — Вас сюда сопровождали, мадам?

— Да, меня привезли из «Седла и сапог».

— Я имею в виду, охраняют ли вас французские или американские власти? За вами следят?

— Господи, да нет же. В посольстве понятия не имеют, где я.

— Кто-то знает. Вам надо немедленно уезжать. Идемте со мной. Тут есть подземный ход к стоянке, лестница сзади. Скорее!

Через десять минут запыхавшийся Андрэ вернулся в свой идеально обставленный офис; он сел за стол, расслабился и вздохнул с облегчением. Опять зазвонил телефон, он взял трубку.

— Да?

— Переключите на скрэмблер, — приказал голос из Германии, — немедленно!

— Хорошо, — ответил обеспокоенный Андрэ, открывая ящик и щелкая переключателем. — Говорите.

— У вас очень неэффективная организация.

— Мы так не считаем. Что вас не устраивает?

— Я почти час выяснял, как связаться с вами. Добился своего лишь угрозами, напугав половину наших разведывательных подразделений.

— Разве именно так быть не должно? Я бы на вашем месте это оценил по-другому.

— Дурак!

— Это оскорбительно, знаете ли.

— Вы будете не так оскорблены, когда я скажу почему.

— Так просветите меня, пожалуйста.

— К вам собирается жена посла Дэниела Кортленда...

— Уже уехала, майн герр, — самодовольно прервал его Андрэ. — И таким образом ушла от преследования.

— Ее преследовали?

— По всей видимости.

— Как?

—Понятия не имею, но они тут целое представление устроили. Даже как-то странно упомянули Второе бюро. Я, естественно, тут же незаметно увел ее, и в ближайшие полчаса она будет в полной безопасности в американском посольстве.

— Идиот! — завизжал человек в Германии. — Она не должна была вернуться в посольство... Ее надо было убить!