Дру лежал рядом с Карин в постели, в номере, что она занимала в отеле «Бристоль». Витковски нехотя, но все же согласился, чтобы они побыли вместе. Они только что занимались любовью и теперь пребывали в том приятном состоянии любовников, которые знают, что принадлежат друг другу.

— Ну и что мы имеем, черт возьми? — спросил Лэтем, закурив одну из своих редких сигарет. Над ними поднялось табачное облако.

— Теперь все в руках Соренсона. Он контролирует ситуацию, а не ты.

— Вот это-то мне и не нравится. Он в Вашингтоне, мы в Париже, а этот проклятый Крёгер вообще на другой планете.

— Из него же можно вытянуть информацию разными препаратами.

— Врач посольства говорит, что их нельзя применять, пока он не очухается после огнестрельных ранений. Полковник взбешен, но с врачом справиться не может. Я тоже, признаться, не в восторге от всего этого. Мы теряем время, и с каждым днем нам все труднее будет найти этих ублюдков.

— Ты так думаешь? Нацисты слишком долго окапывались, больше пятидесяти лет. Неужели один день что-то меняет?

— Не знаю, может, мы лишимся еще одного Гарри Лэтема. Скажем так, терпение мое кончилось.

— Понимаю. Ну а в отношении Жанин определилась какая-нибудь тактика?

— Тебе известно то же, что и мне. Соренсон велел сохранять спокойствие, помалкивать о ней и дать знать антинейцам, что Крёгер у нас. Мы так и сделали, а затем передали в офис Уэсли, что его инструкции выполнены.

Он действительно считает, что к антинейцам внедрился агент?

— Сказал, что прикрывает все свои фланги. И это не помешает. Крёгер у нас, и никто до него не доберется. Если же попытаются, мы узнаем, какой фланг у нас открыт.

— А Жанин для этого нельзя использовать?

— Пусть Уэсли решает. Я понятия не имею, как к этому и подступиться.

— Интересно, сказал ей Кортленд о Крёгере?

— Что-то же ему надо было сказать, раз мы его подняли в три часа ночи.

— Он мог сказать что угодно, вовсе не обязательно правду. Все послы научены, что говорить своей семье, а что нет. И чаще всего для их же собственного блага.

— Тут есть одно «но», Карин. Он взял жену в отдел документации и справок — осиное гнездо секретной информации.

— Он женился недавно, и если все, что мы о ней знаем, правда, то она сама захотела там работать. А трудно ли молодой жене уговорить мужа? Видит Бог, образование у нее подходило, да еще она наверняка представила дело так, будто хочет послужить родине.

— Это возможно. Я верю тебе, Ева, с твоим вечным яблоком в основе всего сущего...

— Хорошего же ты мнения о женщинах, — прервала его де Фрис, смеясь и толкая его в бедро.

— Идея с яблоком была не наша, леди.

— Опять твои уничижительные высказывания.

— Интересно, как Уэс собирается со всем этим разбираться, — сказал Лэтем, схватив ее за руку и гася сигарету.

— Может, позвонить ему?

— Секретарь сказал, что он до завтра не вернется. Значит, куда-то отправился. Он заметил мимоходом о какой-то другой проблеме, и весьма серьезной, так что, возможно, он ею и занимается.

— Что может быть серьезней Жанин Кортленд?

— Может, о ней и речь. Завтра узнаем — то есть уже сегодня. Солнце всходит.

— Пусть всходит, любимый мой. К посольству нас не подпускают, так давай считать это нашим отдыхом — твоим и моим.

— Мне эта идея нравится, — сказал Дру, поворачиваясь к ней и прижимаясь всем телом. Зазвонил телефон.

— Тот еще отдых, — вздохнул Дру, протягивая руку к бесцеремонному аппарату. — Слушаю.

— У нас здесь час ночи, — раздался голос Уэсли Соренсона. — Прости, если разбудил. Я взял твой номер у Витковски и хотел ввести тебя в курс дела.

— Что случилось?

— Ваши компьютерные гении оказались на высоте. Все совпадает. Жанин Клуниц — зонненкинд.

— Жанин... а дальше как?

— Ее настоящая фамилия Клуниц. Клунз — англицированный вариант. Ее воспитали Шнейдеры из Сентралии, штат Иллинойс.

— Да, мы же читали об этом. Но откуда такая уверенность?

— Я летал туда сегодня днем. Старик Шнейдер все подтвердил.

— Так, и что теперь мы делаем?

— Не мы, а я, — ответил директор отдела консульских операций. — Госдепартамент отзывает Кортленда на тридцать шесть часов на срочное совещание с другими послами Европы. Повестка дня по прибытии.

— Госдепартамент пошелна это?

— Они там не в курсе. Это директива Четыре-Ноль, переданная обратной связью из его офиса, чтобы не перехватили.

— Надо думать, в этом есть смысл.

— Да кому какое дело? Мы заберем его в аэропорту, и он окажется у меня в офисе, прежде чем госсекретарь Боллинджер успеет рот раскрыть:

— Здорово. Так может говорить лишь старый законник.

— Возможно.

— Как вы думаете поступить с Кортлендом?

— Ума ему не занимать — так следует из его послужного списка. Я записал на пленку слова старика Шнейдера — с его, разумеется, разрешения — и заставил его озвучить полное показание под присягой. Все это я представлю Кортленду, и надеюсь, он прозреет.

— Может и не прозреть, Уэс.

— Я и это предусмотрел. Шнейдер готов вылететь в Вашингтон. Ему действительно не нравится та страна, откуда он родом. Это его собственные слова, между прочим.

— Поздравляю, шеф.

— Спасибо, Дру. Неплохо получилось, коль я сам признаю... Есть еще кое-что.

— Что именно?

— Свяжись с Моро. Я говорил с ним несколько минут назад. Он ждет твоего звонка сегодня утром — по вашему времени.

— Мне не хотелось бы идти в обход Витковски, Уэс.

— И не надо, он все знает. С ним я тоже говорил. Глупо было бы пренебрегать человеком с такими знаниями и опытом.

— Что с Моро?

— Мы с ним пошли разными путями, но вернулись с той же информацией. Мы знаем, как подобраться к Братству. Через некоего врача из Нюрнберга, города, где состоялся процесс над нацистами.

— Ирония судьбы. Круг замкнулся.

— Поговорим позже, свяжись с Моро.

Лэтем положил трубку и повернулся к Карин.

— Отдых нам слегка подсократили. Но в нашем распоряжении еще целый час.

Она протянула к нему руки, держа забинтованную правую чуть ниже левой.

* * *

Темной ночью при полной тишине к длинному причалу на Рейне один за другим, с интервалом в десять минут подходили быстроходные катера. Ориентиром им служил тусклый красный свет на самой высокой опоре. На луну полагаться было нельзя — небо затянули тучи. Но рулевые этих скоростных катеров хорошо знали и фарватер и поместье, они тут бывали часто. Мотор выключали футов за сто до причала, и речной прилив тихо подталкивал лодки к стапелям, где команда из двух человек ловила брошенные канаты, бесшумно подтягивала и закрепляла суда. Один за другим прибывшие на конференцию шли вверх по причалу, затем по вымощенной плитами дороге направлялись к особняку у реки.

Они обменивались приветствиями на огромной, залитой мерцанием свечей веранде, где им подавали кофе, напитки и канапе. Разговоры пока шли о невинных вещах: о счете в гольфе, соревнованиях по теннису — ничего существенного. Скоро тема изменилась. Через час с небольшим все были в сборе, слуг отпустили, и началось официальное мероприятие. Девять лидеров Братства дозорных полукругом сидели у кафедры. Доктор Ханс Траупман поднялся со стула и направился к ней.

— Sieg Heil! — крикнул он, выбрасывая руку вперед в нацистском приветствии.

— Sieg Heil! — в унисон рявкнули девять вождей, вставая как один и вытягивая руки.

— Прошу садиться, — сказал врач из Нюрнберга. Все сели, держась очень прямо, не отрывая глаз от Траупмана. Тот продолжал: — У нас прекрасные новости. По всей планете враги «четвертого рейха» пребывают в полной растерянности, они дрожат от страха и смущения. Теперь наступает другой этап, следующая атака еще больше повергнет их в замешательство и панику, тогда как наши ученики — да, наши ученики! — уже готовы осторожно, но уверенно везде занять ключевые посты... Грядущие действия от многих из нас потребуют жертв на поле боя, мы рискуем попасть в тюрьму и даже сложить головы, но все-таки полны решимости — дело наше правое, будущее за нами! Я передаю слово человеку, избранному фюрером Братства, Зевсу" который доведет наше дело до победного конца, ибо он бескомпромиссен и обладает железной волей. Это большая честь просить Гюнтера Ягера выступить перед вами.

И снова как один поднялись участники этого небольшого собрания, и снова взметнулись в приветствии руки.

— Sieg Heil! — кричали они. — Sieg Heil, Гюнтер Ягер!

Со стула в центре поднялся и подошел к кафедре стройный белокурый мужчина ростом почти шесть футов, в черном костюме, шею которого стягивал ослепительно белый воротничок священника. Прямая спина, широкий шаг; лепка головы как у бога Марса. Но особого внимания, однако, заслуживали его глаза. Они были серо-зеленые, пронзительные, холодные, но мгновенно озаряющиеся странными вспышками теплоты, когда он обращал свой взор на людей, что собрались здесь. Он переводил взгляд с одного на другого, давая каждому насладиться своим величественным вниманием.

— Это для менябольшая честь выступать перед вами, — тихо начал он, позволив себе легкую улыбку. — Как все вы знаете, я — лишенный сана служитель церкви, поскольку она сочла мои взгляды неразумными. Но я обрел паству, гораздо большую какой-либо другой в христианском мире. Вы — представители этой паствы, тех миллионов, что верят в наше дело. — Ягер немного помолчал, засунул правый указательный палец между воротником и шеей и добавил иронично: — Я часто сожалею, что власти моей заблудшей церкви не придали моему отлучению широкой огласки, поскольку эта белая удавка вокруг шеи душит меня. Они скрывают больше непотребных грехов, чем перечислено в Писании. Я это знаю, поэтому они и пошли на компромисс.

Гюнтер Ягер тихо продолжал, зная, что аудитория отзывается смехом на его слова:

— Как уже сказал герр Траупман, мы собираемся приступить к новой фазе дезориентации в стане наших врагов. Это приведет к полному опустошению. Невидимая армия нападет на самый главный источник жизни на Земле... На воду, господа.

Его слова вызвали замешательство; собравшиеся стали переговариваться друг с другом.

— Как вы собираетесь это сделать, мой лишенный сана собрат? — спросил старый католический священник монсеньор Генрих Пальтц.

— Если в ваша церковь знала, кто вы и чем занимаетесь, святой отец, мы бы стали сиамскими близнецами. Все опять засмеялись.

— Я могу возвести наши теории к Книге Бытия! — сказал монсеньор. — Каин явно был негром. Знак Каина — его кожа, и она была черная. И в Книге Левита, и во Второзаконии говорится о неполноценных племенах, отвергавших слова пророков!

— Давайте не будем вести ученые дебаты, святой отец, поскольку оба можем потерпеть поражение. Пророки в общем и целом были евреями.

— И племена тоже.

— Similias similibus[596], друг мой. Это было две тысячи лет назад, а мы сейчас здесь, две тысячи лет спустя. Но вы спросили, как можно осуществить эту операцию. Позвольте объяснить.

— Объясните, пожалуйста, герр Ягер, — попросил Альберт Рихтер — дилетант, ставший политиком, но с собственностью и совершенно другим образом жизни в Монако.

— Резервуары,господа, основные запасы воды для Лондона, Парижа и Вашингтона. Пока мы здесь заседаем, наши люди разрабатывают планы сброса тонн токсических веществ на эти центральные резервуары с воздуха ночью. Как только это сделают, погибнут многие тысячи людей. На улицах штабелями будут лежать трупы. Обвинят же во всем правительства каждой из этих стран, ибо они отвечают за безопасность своих источников воды. В Лондоне, Париже и Вашингтоне разразится катастрофа пострашнее чумы, и население пребудет в ужасе и ярости. По мере падения прежних политических деятелей наши люди станут занимать их места, утверждая, будто у них есть решения. Через несколько недель, может быть месяцев, когда последствия кризиса будут смягчены антитоксическими веществами, введенными в воду аналогичным образом, мы уже проложим себе дорогу в правительства ведущих государств и их вооруженные силы. Когда восстановится относительное спокойствие, нашим ученикам воздадут по заслугам, ибо только они будут в курсе дела и сумеют отдавать приказы о химической защите и противоядии.

— Когда это произойдет? — спросил Максимилиан фон Лёвенштейн, сын генерала, предателя в Ставке, казненного СС, а его верноподданная мать была любовницей Йозефа Геббельса, преданной куртизанкой рейха, ненавидевшей своего мужа. — Моя мать постоянно слышала о самых невероятных проектах, исходивших из Канцелярии, но деталей они не разглашали. Она чувствовала их немощность и знала, что это ослабляет позиции фюрера.

— В нашихучебниках по истории отдадут должное вкладу вашей матери в дело «третьего рейха», в частности тому, как она изобличила своего мужа. Однако в нынешней ситуации мы тщательно прорабатываем тактику операции, включая полезную нагрузку неуловимых радаром низко летающих аппаратов. Все необходимое уже готово, находится на расстоянии двухсот километров от целей, и специалисты тоже на месте. По последним прикидкам операция «Водяная молния» начнется через три — пять недель, считая с сегодняшнего дня. Все национальные катастрофы произойдут одновременно, в самое темное время суток по обеим сторонам Атлантического океана. Операции намечены на 4.30 утра по парижскому времени, 3.30 в Лондоне и 10.30 накануне вечером в Вашингтоне — на самое удобное, самое темное время суток. Пока это все подробности, которые я могу довести до вашего сведения.

— Этого больше, чем достаточно, мой фюрер, наш Зевс! — воскликнул Ансель Шмидт, мультимиллионер и международный магнат в области электроники, укравший большую часть своих высоких технологий у других фирм.

— Предвижу проблему, — сказал крупный мужчина с такими огромными ногами, что по сравнению с ними стул под ним казался детским. Лицо его походило на шар, и на нем не было ни единой морщины, несмотря на солидный возраст. — Как вы знаете, я по образованию инженер-химик. Наши враги не дураки — пробы воды постоянно анализируются. Диверсия будет немедленно раскрыта и незамедлительно последуют соответствующие меры. Как нам с этим быть?

— Немецкая изобретательность — вот самый простой ответ, — сказал Гюнтер Ягер, улыбаясь. — Подобно тому как несколько поколений назад наши предшественники в своих лабораториях создали «Циклон-Б», избавивший мир от миллионов евреев и других нежелательных элементов, преданные нам люди разработали еще одну смертельную формулу, используя растворимые компоненты казалось бы несовместимых элементов, которые становятся совместимыми благодаря изогонной бомбардировке до смешения. — Тут Ягер прервался и пожал плечами, продолжая улыбаться. — Я проповедник, сею в человеческих умах нашиидеи и не претендую на звание специалиста в области химии, но у нас есть лучшие знатоки этого предмета, некоторых мы, кстати, завербовали в ваших лабораториях, герр Валлер.

— Изогонная бомбардировка? — переспросил тучный мужчина, его толстые губы расплылись в улыбке. — Это же простая вариация изометрического синтеза, сцепляющего несовместимые элементы, несущего сочетаемость, подобно оболочке на аспирине. Пройдут дни, недели, прежде чем компоненты разъединятся, не говоря уже о выделении определенных противоядий... Гениально, герр Ягер, мой фюрер, я приветствую вас, приветствую ваш талант сводить вместе другие выдающиеся таланты.

— Вы слишком добры. В лаборатории я бы совершенно растерялся.

— Лаборатории для кухарок, сначала должно быть гениальное прозрение. В вашем случае — это «атаковать самый важный источник жизни на Земле. Воду...»

— Богатые и не очень купят воду «Эвиан» и «Пеллегрино», — возразил коротышка с коротко стриженными темными волосами. — А бедным скажут кипятить воду двенадцать минут для ее очищения.

— Обычных двенадцати минут будет недостаточно, герр Рихтер, — прервал его новый фюрер. — Замените это время на тридцать семь минут и потом скажите, сколько людей смогут это вытерпеть или послушаются. Естественно, больше всего пострадают низшие ступени социальной лестницы. Но опять же это не идет вразрез с нашими целями очищения общества, правда? Исчезнут целые гетто — так что же? Нам же потом будет легче.

— Я вижу в этом еще больше возможностей, — сказал фон Лёвенштейн, сын куртизанки «третьего рейха». — В зависимости от успеха операции «Водяная молния» тот же состав можно сбросить на отдельные резервуары по всей Европе, Средиземноморью и Африке.

— Сначала на Израиль! — закричал дряхлый монсеньор Пальтц. Евреи убили нашего Христа!

Собравшиеся переглянулись друг с другом, потом посмотрели на Гюнтера Ягера.

— Безусловно, брат мой во Христе, — сказал Зевс Братства. — Но нам нельзя кричать о таких решениях, каким бы оправданным ни был наш гнев, так ведь?

— Я просто хотел, чтобы ясна была логика моего требования.

— Она ясна, святой отец, ясна.

* * *

В тот же вечер на заброшенном полевом аэродроме в десяти милях к западу от легендарного Лакенхита в Англии небольшая группа, мужчин и женщин изучала планы и карту в свете одного-единственного прожектора. Позади, чуть поодаль, у кромки леса стоял частично закамуфлированный старый, середины семидесятых годов, реактивный самолет. Чехол был наполовину откинут, открывая доступ в переднюю кабину. Говорили по-английски, некоторые с британским акцентом, остальные с немецким.

— Говорю вам, это невозможно, — утверждал немец. — Полезная нагрузка более чем адекватна, но высота неприемлема. Мы бы выбили окна в домах приблизительно в нескольких километрах от цели и попали бы на экран радара сразу после взлета. Это заведомая глупость, и любой другой пилот сказал бы то же самое. Безумие плюс самоубийство.

— Теоретически это могло бы сработать, — заметила англичанка, — низкий полет, как при окончательном заходе на посадку, затем резкое ускорение и крутой вираж в сторону на высоте ниже трехсот метров — и таким образом, избегая «решеток», пока не окажемся над Ла-Маншем. Но я понимаю ваши возражения. Риск огромный, и при малейшем сбое это чистейшее самоубийство.

— К тому же резервуары здесь в относительно уединенном месте, — добавил другой немец. — А вот Париж ненадежен.

— Так что, возвращаемся к наземным средствам? — спросил пожилой англичанин.

— Исключено, — ответил пилот. — Их потребовалось бы слишком много и большой грузоподъемности, а кроме того, исключается эффект распыления. Потребуются недели, чтобы яды попали в основные шлюзы.

— Так на чем мы останавливаемся?

— Мне кажется, это очевидно, — заявил молодой неонацист, стоявший позади группы; теперь он вышел вперед, бесцеремонно отшвырнув в сторону карты, — очевидно по крайней мере тем, кто ничего не проморгал во время тренировки в горах Хаусрюк.

— Это обидное замечание, и мы его не заслужили, — возразила англичанка. — У меня зрение прекрасное, будьте уверены.

— Тогда что вы видели, что вы все видели? Какой аппарат кругами устремлялся вниз на ваших глазах?

— Планер, — ответил второй немец. — Довольно маленький планер.

— Так что вы предлагаете, mein junger Mann?[597]— спросил пилот. — Задействовать эскадрилью таких аппаратов, скажем, пятьдесят или сто, чтоб они столкнулись над резервуарами?

— Нет, Herr Flugreugfuhrer. Замените их на те, которые уже существуют! На два огромных военных транспортных планера, каждый грузоподъемностью в два-три раза большей, чем у этих чрезмерно тяжелых реликтов прошлого у нас на поле.

— О чем вы говорите? Где взять такие самолеты?

— На аэродроме в Констанз спрятано около двадцати таких машин. Они там с войны.

— С войны! -воскликнул ошеломленный пилот. — Я вас действительно не понимаю, junger Mann.

— Тогда, сэр, вы плохо знаете историю падения «третьего рейха». В последние годы войны мы, немцы — специалисты по планерам, — разработали огромный «Мессершмитт МЕ-323», улучшенный вариант «МЕ-321». Эти самые большие транспортные планеры первоначально были задуманы как вспомогательные, средства для поставки провианта на русский фронт, а в перспективе предполагалось использовать их при захвате Англии. Благодаря тому, что построены они из дерева и ткани, радар их не берет.

— И они все еще там? — спросил пожилой англичанин.

— Как и многие ваши самолеты из Королевского флота и американские истребители, «посыпаны нафталином», скажем так. Механики их для меня проверили, слегка модернизировав, планерами можно пользоваться.

—И как вы предлагаете оторвать их от земли? — спросил второй немец.

— Два реактивных транспортных самолета легко поднимут их с небольшого поля при помощи одноразовых стартовых двигателей под крылами. В люфтваффе так делали, и с успехом.

Наступила короткая пауза, которую прервал пожилой британец.

— Идея молодого человека заслуживает внимания, — сказал он. — Во время захвата Нормандии десятки таких планеров перебрасывали джипы, малые танки и личный состав за линию вашего фронта, неся опустошение. Отлично, молодой человек, просто великолепно.

— Согласен, — произнес, щурясь, немецкий пилот. — Беру свое саркастическое замечание обратно, молодой человек.

— И вот еще что, если позволите, сэр, — продолжал обрадованный молодой нацист. — Эти самолеты могут сбросить оба планера на высоте, скажем, три тысячи метров над резервуарами, а затем быстро подняться на четыре тысячи и перелететь Ла-Манш, прежде чем радарные операторы успеют что-либо сообразить.

— А как насчет самих планеров? — спросил скептик из Британии. — Если их миссия не предусматривает возвращения, то им же нужно где-то приземлиться — или где-то упасть.

— Я скажу, — ответил пилот. — Посадочными площадками должны стать поля рядом с резервуарами. А как только планеры окажутся на земле, пилоты взорвут их, а сами скроются на заранее приготовленных машинах.

— Jawohl[598]. — Второй немец, освещаемый прожектором, поднял руку в знак согласия. — Эта стратегия может много изменить, — сказал он уверенно. — Мы посоветуемся с авиаинженерами относительно модификаций этих аппаратов. Мне нужно вернуться в Лондон и позвонить в Бонн. Как ваша фамилия, молодой человек?

— Фон Лёвенштейн, сэр. Максимилиан фон Лёвенштейн Третий.

— Вы, ваш отец и бабушка стерли следы позора на фамильном гербе, которые оставил ваш дед. Можете ходить с гордо поднятой головой, мой мальчик.

— Я готовил себя к этому моменту всю жизнь, сэр.

— Отлично! Вам это великолепно удалось!

* * *

— Mon Dieu! — воскликнул Клод Моро, обнимая Лэтема. Они стояли у каменного парапета набережной Сены, Карин де Фрис в парике блондинки — чуть левее их.

— Вы живы,и это самое главное, но что с вами сделал этот ненормальный Витковски?

— На самом деле, боюсь, это была моя идея, мсье, — призналась Карин, подходя к мужчинам.

— Вы де Фрис, мадам? — спросил Моро, снимая кепку.

— Да, сэр.

— Судя по фотографиям, которые я видел, нет. Но если уж эта желтоволосая горгулья — Дру Лэтем, тогда, надо думать, всевозможно.

— Волосы не мои, это парик, мсье Моро.

— Certainment[599]. Однако, мадам, признаюсь, он не идет к вашему милому личику. Он, как бы это выразиться, несколько вульгарен.

— Теперь я понимаю, почему бытует мнение, что глава Второго бюро самый очаровательный мужчина в Париже.

— Приятно слышать, только, пожалуйста, не говорите моей жене.

— Простите, — прервал их Дру, — хочу напомнить, что он рад видеть меня.

—Вы действительно мой друг, но я скорблю о вашем брате.

— Я тоже, так что давайте перейдем к делу, ради которого я здесь. Мне, помимо всего прочего, нужны те сволочи, что его убили.

— Нам всем они нужны, помимо прочего. Вверх по улице есть кафе на открытом воздухе. Обычно там полно народу, и никто нас не заметит. Я знаю хозяина. Почему в нам туда не отправиться и не заказать столик подальше от входа. Вообще-то я уже договорился.

— Отличная идея, мсье Моро, — сказала Карин, беря Лэтема под руку.

— Мадам, — продолжил глава Второго бюро, надев кепку, как только они двинулись с места, — меня зовут Клод, и я подозреваю, мы будем вместе до конца, если он вообще наступит. Поэтому едва ли стоит говорить мне «мсье», но только не рассказывайте об этом моей дражайшей супруге.

— Мне бы очень хотелось с ней познакомиться.

— Только не в этом парике, дорогая.

Владелец уличного кафе тихо поприветствовал Моро из-за шеренги корзин с цветами и провел их к самому дальнему от решетчатого входа столику. Вплотную примыкающий к изгороди из цветов, которые доставали до плеча, столик этот, с одной-единственной зажженной свечкой в центре клетчатой скатерти, был скорее в тени, чем на виду.

— Я думала, с нами будет полковник Витковски, — сказала де Фрис.

— Я тоже, — согласился Лэтем. — Почему его нет? Соренсон ясно выразился: нам нужны его знания и опыт.

— Витковски сам так решил, — объяснил Моро. — Он крупный представительный мужчина, и в Париже его многие знают.

— Почему же тогда мы не встретились в каком-нибудь другом месте? — спросил Дру. — В гостинице, скажем?

— Опять-таки так решил полковник. Видите ли, некоторым образом он свое присутствие здесь обозначил. Напротив у тротуара припаркована незарегистрированная машина американского посольства. Водитель остался за рулем, а два пехотинца в гражданском бродят среди гуляющих за нашей цветочной стеной.

— Значит, он устраивает проверку, — сказала де Фрис, и слова ее прозвучали как утверждение, а не как вопрос.

— Вот именно. Поэтому-то наш общий друг и выступает здесь в качестве солдата, в весьма, прямо скажем, противоречивой роли. Витковски хочет убедиться, что других утечек информации нет, а если есть, он собирается взять пленного и выяснить источник.

— Узнаю Стэнли, — усмехнулся Лэтем. — Единственное, чем он рискует, так это моей жизнью.

— Вы в полной безопасности, — уверил его глава Второго бюро. — Я очень высокого мнения о ваших агрессивных пехотинцах. Карин, — добавил он, увидев ее забинтованную руку, — ваша рука... Полковник сказал, вас ранили. Мне искренне жаль, что так вышло.

— Она заживает, спасибо. А потом придется сделать небольшой протез в косметических целях. Завтра я иду к врачу, и после этого скорее всего стану носить модные перчатки.

— Машина Второго бюро к вашим услугам.

— Стэн уже все организовал, — сказал Дру. — Я настоял на этом, потому что хочу, чтобы за все расплатилось посольство. Я ей и одного су не позволю заплатить по счету врача.

— Милый мой, это не важно...

— Мне важно!

— Вот как? Я очень рад за вас обоих.

— У меня вырвалось. Je regrette[600].

—Не надо, пожалуйста. Несмотря на свою профессию, я — roman-tique au coeur[601]. К тому же полковник Витковски уже весьма осторожно мне намекнул, что у вас, возможно, роман. В такой ситуации лучше не быть одному, одиночество при стрессах — это страшно.

— Хорошо сказано, мсье... mon ami Клод.

— Merci.

— Позвольте еще один вопрос, — прервал их Лэтем. — Я могу понять, почему здесь нет Стэнли, а как насчет вас? Разве вас в Париже не знают?

— Очень мало, — ответил Моро. — Моя фотография никогда не появлялась в газетах или по телевидению — такова политика Второго бюро. Даже на двери моего кабинета нет таблички Le Directeur[602]. He стану утверждать, что у наших врагов нет моих снимков, есть, конечно, но я не так уж бросаюсь в глаза. Я не слишком высокий и не одеваюсь экстравагантно, у меня самый обычный вид. Как говорят американцы, я не выделяюсь из толпы. И потом у меня большой выбор шляп; посмотрите хотя бы на эту идиотскую кепку у меня на голове. Это все, что мне нужно.

— Только врагов этим не проведешь, — возразил Дру.

— Тут мы все рискуем, мой друг, разве нет? А теперь давайте я вас введу в курс дела. Вы, может быть, уже знаете, что посол Кортленд летит на «конкорде» сегодня утром в Вашингтон...

— Соренсон сказал, что убирает его с пути на тридцать шесть часов, — прервал его Дру, — под предлогом какого-то неотложного дела в Госдепартаменте, о котором департамент, кстати, и не подозревает.

— Верно. В это время миссис Кортленд будет под нашим наблюдением, и поверьте, неотрывным наблюдением. От нашего внимания не скроется ни один ее шаг вне посольства, а о каждом ее телефонном звонке из посольства тут же будет доложено в мой кабинет — спасибо полковнику.

— А подслушать ее разговоры нельзя? — прервал его Дру.

— Слишком рискованно, да и нет времени перепрограммировать телефоны. Она, конечно же, о такой тактике знает и обязательно устроит проверку, а узнав о прослушивании телефона, поймет, что за нею следят.

— Точно так же, как ты установил, что мой телефон на фиксаторе, Дру.

— Встречи в определенных местах, — кивнул Лэтем. — Ладно, вы ее обложили. А если ничего не произойдет?

— Тогда ничего не произойдет, — ответил Моро. — Но это было бы очень странно. Не забывайте, за очаровательной внешностью скрывается фанатик, безоговорочно преданный своему безумному делу. И вот сейчас, когда она находится в часе от границ святого рейха своей мечты и добилась столь многого в деле всей своей жизни, ее это потребует определенного удовлетворения. Я бы даже сказал, шумного одобрения, поскольку у Детей Солнца должно быть гипертрофированное представление о собственном "я". И соблазн тоже будет гипертрофированный. Я полагаю, что в отсутствие посла она непременно на что-то решится, и мы еще больше о них узнаем.

— Надеюсь, вы правы, — нахмурился Лэтем, увидев, что к ним приближается официант с двумя бутылками и бокалами на подносе.

— Хозяин всегда приносит мне на пробу свои последние приобретения, — тихо заметил глава Второго бюро, пока официант откупоривал бутылки. — Если предпочитаете что-то другое, скажите, пожалуйста:

— Нет, все прекрасно. — Дру взглянул на Карин, и они оба кивнули.

— Можно вопрос? — спросила де Фрис, когда ушел официант. — А если Дру прав и ничего не произойдет, мы могли бы вынудить Жанин что-то предпринять?

— Каким образом? — спросил француз. — Avotre sante[603], — тихо добавил он, поднимая бокал. — За всех нас... Как вы себе это представляете, дорогая Карин?

— Пока не знаю. Может, через антинейцев. Я их знаю, и они меня знают. Немаловажно и то, что они очень уважали моего мужа.

— Продолжай, — сказал Лэтем, глядя на нее в упор. — Но имей в виду, Соренсон не уверен, что зараза их не коснулась.

— Ерунда.

—Возможно, но у старика Уэсли редкое чутье — такое, наверно, еще только у Клода и, может быть, у Витковски.

— Вы слишком великодушны в отношении меня, но за своего друга Соренсона могу поручиться. Сказать, что это блестящий талант — значит ничего не сказать.

— Он то же самое говорит о вас. А еще он сказал, что вы спасли ему жизнь в Стамбуле.

— Спасая при этом свою, надо было бы ему добавить. Но вернемся к антинейцам, Карин. Как бы нам их использовать, чтобы спровоцировать жену посла на неосторожный шаг?

— Не представляю, но данные у них о нацистах обширные. Они докопались до имен, шифров, способов вступления в контакт; в их картотеке тысяча секретов, но они ими ни с кем не делятся. Но тут, однако, может быть исключение.

— С какой стати?

—Да, действительно? — спросил Моро. — Судя по тому, что мы узнали об антинейцах, они в самом деле никакой информацией не делятся. У них независимая разведывательная организация, не подотчетная никому и ни перед кем не отчитывающаяся. С какой стати они изменят своим правилам и покажут картотеку посторонним?

— Да не картотеку, а лишь выбранную по собственному усмотрению информацию. Может, просто способ связи через код для чрезвычайной ситуации, известный зонненкиндам, если такой код вообще существует.

— Вы плохо нас слушаете, леди, — сказал Лэтем, наклоняясь вперед и нежно касаясь забинтованной руки Карин. — С какой стати они пойдут на это?

— Да потому что у нас есть то, о чем они не знают — прямо здесь, в Париже, настоящий зонненкинд, видный как на ладони. Я сама переговорю с ними.

— Здорово! — прошептал Дру, откинувшись на стуле. — Отличная приманка!

— В этом что-то есть, — сказал глава Второго бюро, внимательно глядя на де Фрис. — А не потребуют ли они доказательств?

— Потребуют, и я думаю, вы их сможете предоставить.

— Каким образом?

— Прости, дорогой, — Карин смущенно взглянула на Лэтема, — но антинейцы как-то уютнее чувствуют себя со Вторым бюро, чем с ЦРУ. Это чисто европейское пристрастие, и за этим больше ничего не стоит.

Она обернулась к Моро.

— Короткая записка на вашей почтовой бумаге — дата, время, гриф секретности, — где указано, что мне доверено описать разворачивающуюся операцию по наблюдению за выявленным в Париже высокопоставленным зонненкиндом, не открывая имени, пока вы не дадите на то согласия. Этого должно быть достаточно. Если они захотят сотрудничать, мы перейдем на скрэмблер, и я позвоню вам по частному номеру.

— Пока все безупречно, — сказал Моро с восхищением.

— Не все, — возразил Дру. — Предположим, Соренсон прав, и хоть один нацист да внедрился к антинейцам. Тогда ей можно гроб заказывать, а я этого не позволю.

— Ну пожалуйста, — сказала де Фрис, — тех трех антинейцев, с которыми мы с тобой встречались, я знаю с тех пор, как приехала в Париж, и двое из них были связными Фредди.

— А третий?

— Ради Бога, милый, он — священник!

Вдруг с мостовой за цветочными корзинами раздались крики. Хозяин бросился к их столику и резко сказал Моро:

— Там что-то случилось! Вам надо уходить, вставайте и идите за мной!

Все трое поднялись и прошли за хозяином не больше трех метров, когда тот нажал на скрытую кнопку и последняя корзина с цветами открыла проход.

— Бегите на улицу! — крикнул он.

— Вино было превосходным, — бросил на ходу глава Второго бюро. Они с Лэтемом, подхватив Карин под руки, выбежали в освободившийся проход.

Привлеченные криками, раздавшимися в толпе у входа в кафе, все трое обернулись и мгновенно все поняли. Карин ахнула, Моро закрыл от досады глаза, а разъяренный Лэтем выругался. Свет от фонаря падал на ветровое стекло незарегистрированной машины посольства, освещая водителя за рулем. Он изогнулся на сиденье, со лба на лицо лилась кровь.