Парижские Ноль-Пять и Ноль-Два со связанными руками и оторванными воротничками сидели в самолете, летевшем через Атлантику в Вашингтон. Едва ли их расстреляют, думал Пятый: американцы не отваживаются на такую меру, особенно если перед ними человек слабоумный и раскаивающийся. Он толкнул в бок задремавшего философа Ноль-Второго.

— Проснись, — сказал он по-немецки.

— Was ist?

— Что будем делать, когда нас доставят на место? Есть идеи?

— Парочка, — ответил Ноль-Два, зевая.

— Выкладывай.

— Американцы по натуре склонны к насилию, хотя их лидеры утверждают обратное. Они также любят выискивать заговоры, даже если ими не пахнет. Наши лидеры спят с любовницами — и кому какое дело? А их лидеры пользуются услугами проституток — и вдруг, оказываются связанными с верхушкой преступного мира. Неужели они не могут найти себе женщину, не прибегая к услугам преступников? Нелепо, но у американцев это так: их пуританское лицемерие отрицает закон природы. А ведь моногамия не свойственна мужчине.

— Черт возьми, что это ты несешь? Ты не ответил на мой вопрос.

— Ответил. Попав к ним в руки, мы удовлетворим обе их потребности — лицемерие и жажду раскрыть заговор.

— Как это?

— Они считают, а теперь наверняка уверены в том, что мы — элита Братства. Отчасти так оно и есть, хотя иначе, чем они это себе представляют. Мы должны сделать вид, что в самом делеиграем важную роль и связаны с фанатиками в Бонне. Те видят в нас настоящих штурмовиков и посвящают нас во все, потому что мы им нужны.

— Но это же не так! У нас нет даже имен, только коды, которые меняют два раза в неделю. Американцы накачают нас лекарствами и узнают это.

— В наши дни сыворотки правды не более надежны, чем гипноз: человека можно запрограммировать так, что он им не поддастся. Американская разведка знает это.

— Но мы же не запрограммированы.

— Можно считать, что запрограммированы! Ты же сказал, что у нас нет имен, а только коды, дающие нам право выполнять приказы. Если нас посадят под иглу и мы назовем эти ничего не говорящие коды, на американцев это произведет большое впечатление.

— Но ты мне так и не ответил. Мне больше нравится, когда ты не вдаешься в рассуждения и не кичишься своей образованностью. Как нам вести себя с американцами?

— Во-первых, мы заявим о своей важной роли, о наших тесных контактах с руководством движения в Европе и в Америке. Затем мы неохотно признаем, что в определенной мере преследуем выгоду. Мы ведем роскошный образ жизни: у нас прекрасные, скрытые от посторонних глаз дома, неограниченные денежные возможности, самые шикарные женщины, каких только можно пожелать. Все, о чем может мечтать молодой человек, доступно нам, а то, что позволяет нам вести такую жизнь, — это цель, ради которой мы работаем. Однако это не значит, что мы готовы умереть во имя этой цели.

— Отлично, Второй. Очень убедительно.

— Это канва. И по ней мы начнем вышивать — удовлетворим их страсть раскрывать заговоры. Подчеркнем наше значение, ваше влияние, скажем, что с нами постоянно советуются, а в эпоху сверхзвуковых самолетов легко поддерживать контакт с нашими союзниками по всему миру.

— Особенно, конечно, в Соединенных Штатах, — вставил Ноль-Пять.

— Конечно. И информация, которой мы располагаем, — имена, а за отсутствием имен — посты, занимаемые в правительстве и в промышленности, — потрясет их. Люди, которых они и заподозрить не могли в симпатии к Братству дозорных.

— Именно это сейчас и происходит.

— А мы ускорим этот процесс. В конце концов, никто этого не слышал «из уст лошади», как говорят американцы. Если наши компьютеры не врут, — а я полагаюсь на них, — мы первые из элиты неонацистов, кого им удалось взять живьем. Собственно, мы — трофеи, военнопленные высшего ранга. Нам вполне могут предоставить особые привилегии, если мы сделаем вид, что колеблемся. Я с нетерпением жду предстоящих дней.

* * *

Ноль-Четыре и Ноль-Семь, бежавшие почти в истерическом состоянии с рю Диан, влетели в комплекс складов «Авиньон», стараясь овладеть собой, хотя им это не очень удавалось. Двое их товарищей, остававшихся в штабе, сидели в комнате для совещаний — один из них наливал кофе.

— Нам конец! -выкрикнул, тяжело дыша, импульсивный Ноль-Четыре и упал на стул. — Там творился настоящий ад!

— Что произошло? — Ликвидатор, наливающий кофе, выронил чашку.

— Мы не виноваты. — Ноль-Семь встал, заговорив громко и твердо: — Это была ловушка, и Второй с Пятым запаниковали. Вбежали в квартиру, стреляя на ходу...

— Потом раздались другие выстрелы, и мы слышали, как они упали, — вставил Ноль-Четыре. Глаза у него разбегались. — Скорее всего, они мертвы.

— А двое других, которые спускались по стене к окну?

— Не знаем: у нас же не было никакойвозможности выяснить!

— Что будем делать? — спросил Седьмой. — Есть вести от Ноль-Первого?

— Ничего.

— Кто-то из нас должен занять его место и связаться с Бонном, — сказал тот, что наливал кофе.

Трое других, все как один, замотали головой.

— Нас ликвидируют, — спокойно и деловито заметил Четвертый. Лидеры потребуют этого, а лично я не собираюсь подыхать из-за чьих-то ошибок, из-за того, что кто-то запаниковал. Случись такое по моей вине, я бы принял цианистый калий, но за это я не отвечаю, никтоиз нас за это не отвечает!

— Но как же быть? -повторил Седьмой.

Четвертый задумчиво обошел стол и остановился возле ликвидатора, стоявшего у кофеварки.

— Ты ведь занимаешься у нас бухгалтерией, да?

— Да.

— Сколько у нас денег?

— Несколько миллионов франков.

— Можешь быстро добыть еще?

— Никто не спрашивает, зачем нам деньги. Мы звоним по телефону, и их переводят телеграфом. Разумеется, потом мы отчитываемся: известно ведь, что нас ждет в случае обмана.

— То же самое ждет нас и сейчас, не так ли?

— В общем — да. Смерть.

— Позвони и попроси максимум возможного. Намекни, что мы собираемся прибрать к рукам президента Франции или председателя палаты депутатов.

— Это позволит получить максимум. Они вышлют немедленно, но деньги мы получим, когда откроется Алжирской банк. Сейчас пятый час, банк открывается в девять.

— Меньше, чем через пять часов, — констатировал Ноль-Семь, глядя на Четвертого. — О чем ты думаешь?

— Об очевидном. Если мы здесь останемся, нас ликвидируют... Может, вам и не понравится то, что я сейчас скажу, но, по-моему, ради дела нам лучше остаться живыми, чем умереть. Особенно, если мы умрем из-за неумелых действий других — как-никак мы еще многое можем сделать... У меня есть пожилой дядюшка, он живет недалеко от Буэнос-Айреса, в семидесяти милях к югу от реки Ла-Плата. Он из тех, кто бежал после падения «третьего рейха»; Его семья по-прежнему считает Германию святыней. Имея паспорт, мы можем вылететь туда, а семья дяди даст нам убежище.

— Это лучше, чем смерть, — сказал Седьмой.

— Неоправданная смерть, — добавил другой ликвидатор.

— Но есть ли уверенность в том, что мы продержимся пять часов и никто до нас не доберется? — спросил ликвидатор-бухгалтер.

— Да, но надо отключить телефоны и уйти, — ответил Четвертый. — Упакуем то, что нам понадобится, сожжем то, что подлежит уничтожению, и уберемся отсюда. Впереди у нас долгий день и ночь. — Быстро — рвем досье и все бумаги, бросаем их в металлические корзины для мусора и сжигаем.

— Я даже рад такому исходу, — с облегчением произнес Ноль-Семь.

Так фанатики нашли удобную зацепку, и когда бумаги в первой корзине загорелись, бухгалтер распахнул окно, чтобы выпустить дым.

* * *

Нокс Тэлбот, директор ЦРУ, открыл входную дверь и впустил Уэсли Соренсона. Вечерело, и вирджинское солнце опускалось за целями имения Тэлбота.

— Приветствую вас в моем скромном доме, Уэс.

— Черта с два скромном! — воскликнул шеф отдела консульских операций. — Ты что, владеешь половиной штата?

— Только малюсенькой его частичкой. Остальное предоставил белым.

— Здесь очень красиво, Нокс.

— Не стану спорить, — согласился Тэлбот, проходя с Соренсоном через экстравагантно обставленную гостиную на большую застекленную веранду. — Выпьешь чего-нибудь?

— Нет, спасибо. Мой кардиолог разрешает мне три унции в день, а я принял уже четыре. Когда вернусь домой, будет уже шесть: с женой-то ведь надо выпить.

— Тогда за дело. — Тэлбот протянул руку и взял папку с черной окантовкой. — Начнем с компьютеров «АА-ноль», — сказал он. — Не за что, ну абсолютно не за что уцепиться. Я не ставлю под сомнение Гарри Лэтема и его источник, но если они правы, то все закопано так глубоко, что не обойтись без помощи археолога.

— Они правы, Нокс.

— Не сомневаюсь, а потому и продолжаю поиски: я сказал, что ввожу новую систему ротации и заменил всю группу. Объяснил это необходимостью продвигать людей по службе.

— Как это произошло?

— Не слишком спокойно, но без явных возражений, а я как раз и высматривал тех, кто станет возражать. Конечно, группа, которая работала раньше, теперь у меня под микроскопом.

— Еще бы, — отозвался Соренсон. — А как насчет Крёгера, Герхарда Крёгера?

— Это куда интереснее. — Тэлбот перевернул несколько страниц в папке. — Вначале он был своею рода гением в области хирургии мозга — не только удалял опухоли, но и снимал внутричерепное давление, а это излечивало больных.

— Был? -переспросил Уэсли Соренсон. — Что значит «был»?

— Он исчез. В сорок пять лет ушел с поста заместителя главного хирурга нюрнбергской больницы, заявив, что выдохся и психологически неспособен больше оперировать. Крёгер женился на прекрасной операционной сестре Грете Фриш, и они уехали в Швецию — это последнее, что о нем слышали.

— А что говорят шведские власти?

— Вот это-то и любопытно. Он появился в Швеции, в Гетеборге, четыре года назад как турист. Записи в отеле показывают, что они с женой провели там два дня и уехали. Здесь следы обрываются.

— Он вернулся, — сказал шеф отдела консульских операций. — Думаю, что на самом деле он никуда, и не уезжал. Просто нашел себе другое занятие, вместо того чтобы лечить больных.

— Что же, черт подери, это может быть, Уэс?

— Не знаю. Возможно, он теперь из здоровых делает больных. Просто не знаю.

* * *

Дру Лэтем открыл глаза — его разбудили звуки улицы, доносившиеся громче обычного из-за разбитого в спальне стекла. Витковски вместе с морскими пехотинцами повез захваченных нацистов в аэропорт, и кому-то надо было остаться в квартире. Слишком уж соблазнительно разбитое окно. Дру подвинулся к другому краю кровати и встал, проверяя, нет ли на полу осколков стекла. Их было несколько, и он осторожно обошел стекло. Сдернув со стула брюки и рубашку, он оделся и направился к двери. За столом в гостиной Витковски и Карин пили кофе.

— Вы давно встали? — спросил их Дру.

— Мы дали вам поспать, дорогой.

— Опять «дорогой». Убежден, что это слово не продиктовано нежностью.

— Это самое обычное слово, Дру, — возразила Карин. — Вы просто поразили меня прошлой ночью — вернее, сегодня утром.

— Полковник, разумеется, поразил вас еще больше. — Конечно, малыш, но ты держался что надо. Не растерялся перед лицом врага.

— Не поверите, мистер Сладкоголосый, но я уже бывал в таких переделках. Не могу сказать, чтобы гордился собой — речь идет только о выживании.

— Идите сюда, — сказала Карин, вставая. — Я сварю вам кофе. Присаживайтесь, — продолжала она, направляясь на кухню. — Возьмите третий стул.

— Уверен, она не предложила бы мне кофе, будь я у нее, — заметил Лэтем, нетвердыми шагами направляясь к столу. — И как же развивались события, Стэнли? — спросил он, садясь.

— Все получилось, как мы хотели, юноша. В пять утра я посадил наших ублюдков на самолет в Вашингтон, и об этом никто не будет знать, кроме Соренсона.

— Что значит «не будет»? Разве ты не звонил Уэсу?

— Я говорил с его женой. Однажды я с ней встречался и ни с чем не спутаю ее полуамериканского, полуанглийского произношения. Я попросил ее передать директору, что на авиабазу Эндрюс в четыре десять утра по их времени прибудет пакет под кодовым названием Питер-Пэн-Два. Она обещала передать это Соренсону как только он явится.

— Это не слишком надежно, Стэнли. Тебе следовало попросить подтверждение.

Зазвонил телефон. Полковник поднялся и, быстро пройдя через комнату, взял трубку.

— Да? — Через шесть секунд он повесил трубку. — Это Соренсон, — сказал Витковски. — Они расставили взвод морских пехотинцев на поле и на крышах. Есть вопросы, господин Разведчик?

— Да, — сказал Лэтем. — Отменяем магазин, где шьют обувь, и увеселительный парк?

— Я против, — сказала Карин, ставя перед Дру кофе и садясь. — Двое нео мертвы и двое летят в Америку. Остальные сбежали — по моим подсчетам, их тоже двое.

— Всего было шестеро, — согласился Дру. — Далеко до взвода, — добавил он и посмотрел на Витковски.

— Даже половины не будет. Сколько же их там еще?

— Попытаемся выяснить. Я возьму на себя увеселительный парк.

— Дру! -воскликнула Карин.

— Ничего ты на себя не возьмешь, — заявил полковник. — У тебя короткая память, малыш; они же хотят получить твою голову — вернее, голову Гарри, ты что, забыл?

— А что же мне прикажете делать — открыть люк и спрятаться в канализационной трубе?

— Нет, сидеть здесь. Я пришлю двух морских пехотинцев охранять лестницу, а стекольщик заделает окно.

— Значит, ты не хочешь, чтобы я был как-то полезен?

— Ты и будешь полезен. Здесь разместится наша временная база, и ты будешь нашим контактом.

— С кем?

— Со всеми, кому я велю связаться с тобой. Я буду звонить тебе, по крайней мере, каждый час.

— А я? — заподозрив подвох, спросила Карин. — Я могу принести пользу, находясь в посольстве.

— Думаю, да, особенно если будете сидеть в моем кабинете с охраной у двери. Соренсон знает, кто вы, и, несомненно, Нокс Тэлбот тоже.

— Это новый директор ЦРУ?

— Совершенно верно. Если один из них позвонит мне по надежной линии, вы выслушаете, позвоните сюда Дру, и он мне передаст. Вот только как доставить вас в посольство, если на улице окажутся нежелательные элементы?

— Пожалуй, я знаю. — Карин протянула руку к сумочке, встала и направилась в спальню. — На это уйдет минута-другая, но это требует некоторых усилий.

— Что она собирается делать? — спросил Витковски, когда Карин скрылась за дверью.

— Кажется, я догадываюсь, но пусть это будет для тебя сюрпризом. Может, тогда ты повысишь ее и назначишь своим помощником.

— Лучший выбор трудно сделать. Фредди научил ее многим трюкам.

— Которым ты научил его.

— Только насчет пожарной лестницы, а все остальное придумывал он сам и обычно обскакивал нас... всех, кроме Гарри.

— А как с ней быть, когда она выйдет из посольства, Стэнли?

— Она оттуда не выйдет. У нас там много комнат для обслуживающего персонала. Я кого-нибудь на несколько дней удалю, а Карин там поселится.

— С охраной, конечно.

Полковник посмотрел на Лэтема в упор.

— Ты беспокоишься?

— Конечно, — ответил Дру.

— Обычно я этого не одобряю, но в данном случае не возражаю.

— Я же не говорил о своих намерениях.

— Нет, но если это к чему-то приведет, ты обскачешь меня. Она ведь из одной с нами компании.

— Не понимаю!

— Внуки появляются не потому, что их выдает квартирмейстер. Я был тринадцать лет женат на отличной женщине, прекрасной женщине, но она под конец объявила мне, что не может жить такой жизнью, со всеми этими сложностями. Один раз в жизни мне пришлось умолять, но тщетно: она знала, чего стоят мои мольбы. А я слишком привык к своей работе, каждый день набирался опыта. Она, правда, проявила великодушие: позволила мне сколько угодно видеться с детьми. Но, конечно, я не мог встречаться с ними очень уж часто.

— Прости, Стэнли, я об этом не знал.

— Такого рода истории в «Старз энд страйпс» нынче не печатают, не так ли?

— Пожалуй, нет, но ты ведь несомненно ладишь с детьми, то есть посещаешь внуков и так далее.

— Черт возьми, да, они считают меня старым чудаком. Их мать удачно вышла замуж, а что мне делать с деньгами, которые я зарабатываю? Разных штуковин у меня больше, чем нужно, поэтому, когда они приезжают в Париж, ну, ты представляешь, что происходит.

Внезапно в дверях появилась очень светлая блондинка в темных очках. На ней была мини-юбка и блузка, расстегнутая до середины груди. Она переступала с ноги на ногу, И в этом движении было что-то неуловимо сексуальное.

— Что будут пить мальчики из задней комнаты? — низким голосом спросила она, подражая затасканному киношному клише.

— Великолепно! — воскликнул пораженный Витковски.

— Еще как! — восхищенно сказал Дру и присвистнул.

— Сойдет, полковник?

— Не то слово, только теперь мне придется перепроверить охрану — надеюсь, что найду несколько голубых.

— Можешь не волноваться. Кудесник, — сказал Лэтем. — Под этой игривостью скрывается стальная воля.

— Вас, мсье, мне явно не одурачить, — рассмеялась Карин, опустила юбку, застегнула блузку и направилась к столу. Тут снова зазвонил телефон. — Сиять трубку? — спросила она. — Могу сказаться горничной и поговорить на чистейшем французском, конечно.

— Буду вам признателен, — ответил Витковски. — Сегодня день прачечной, и посыльный обычно звонит в это время. Попросите его приехать и нажать у двери подъезда на кнопку «шесть».

— Allo? C'est la residence du colonel[576]— Карин немного послушала, затем прикрыла микрофон рукой и посмотрела на Стэнли. — Это посол Кортленд. Он хочет немедленно поговорить с вами.

Витковски быстро поднялся со стула и взял трубку.

— Доброе утро, господин посол.

— Слушайте, полковник! Не знаю, что произошло вчера ночью в вашей квартире или на поле аэропорта Орли — и даже не хочу этого знать, — но если у вас есть планы на это утро, отмените их, это приказ!

—Значит, вам сообщили из полиции, сэр?

— Мне сообщили больше, чем нужно. А теперь к делу. Я услышал об этом от германского посла, который с нами сотрудничает. Несколько часов назад Крейтпу сообщили из германского отдела Кэ-д'Орсей, что в нескольких комнатах конторских помещений на одном из складов «Авиньон» пожар. Обнаружены остатки аксессуаров «третьего рейха» и тысячи листов обугленной бумаги, на которых ничего не разобрать, — бумаги сожгли в мусорных корзинах.

— И от бумаг загорелось помещение?

— Судя по всему, окно оставили открытым, и ветер разметал пламя, включив таким образом дымовой сигнал и огнетушители. Немедленно поезжайте туда!

— А где эти склады, сэр?

— Ну, откуда же мнезнать? Вы говорите по-французски, спросите кого-нибудь.

— Сейчас посмотрю по телефонной книге. Но, господин посол, я предпочел бы ехать не на своей машине и не на такси. Будет очень любезно с вашей стороны, если вы попросите секретаршу позвонить в транспортный отдел, чтобы ко мне на рю Диан прислали надежно оборудованную машину. Адрес известен.

— "Надежно оборудованную машину"? Что это значит?

— Бронированную машину, сэр, с морским пехотинцем.

— Господи,ну почему я не в Швеции! Узнайте все, что сможете, полковник. И поспешите!

— Пусть поторопится транспортный отдел, сэр; — Витковски повесил трубку, погрозив кулаком телефону. Затем повернулся к Карин и Лэтему. — Все указания отменяются — пока. В случае удачи мы сорвем куш. Карин, оставайтесь здесь. А ты, малыш, открой мой шкаф и посмотри, не найдешь ли себе подходящую форму. У нас с тобой почти одинаковый размер, и одна из них должна подойти.

— Куда мы едем? — спросил Дру.

— В конторские помещения склада, которые подожгли нацисты. Группа нацистов сжигала бумаги в мусорных корзинках и плохо сработала. Какой-то дурак открыл окно.

В штабе неонацистов все носило печать разрушения — стены почернели, занавески сгорели, повсюду виднелась пена из огнетушителей. В комнате, где раньше было полно электронного оборудования и где, несомненно, сидел главарь, стоял большой запертый стальной шкаф. Когда его взломали, там оказался целый арсенал — от мощных ружей с телескопическими прицелами и до коробок с ручными гранатами, миниатюрных огнеметов, связок проволоки, разнообразных пистолетов и клинков, в частности, таких, которые выбрасываются из тростей и зонтов. Все совпадало с описанием нацистских убийц в Париже, которое дал Дру Лэтем. Это была их нора.

— Пользуйтесь щипцами, — приказал по-французски полковник Витковски полицейским, указывая на обгоревшие листы бумаги. — Раздобудьте стекла и кладите все, что не совсем уничтожено, между ними. Пока мы не знаем, что можно найти.

— Все телефонные розетки выдраны из стен, и патроны уничтожены, — сказал французский детектив.

— Но линии не уничтожены?

— Нет. Сюда едет техник из телефонной компании. Он восстановит связь, и мы выясним, куда они звонили и откуда звонили им.

— Куда звонили — возможно, но не откуда звонили им. Как я знаю, счета за разговоры по этим телефонам направлялись одной старушке в Марсель, которая получала одновременно распоряжение об оплате и гонорар.

— Словом, все налажено так же, как у торговцев наркотиками.

— Да.

— И все-таки должны же где-то быть инструкции, верно?

— Конечно, но пока следов не видно. Они приходили из швейцарского или кайманского банка с указанием, что данные о тайных счетах не должны раскрываться. Так теперь ведут дела.

— Я расследую, мсье, то, что происходит в Париже и его окрестностях, но не в международном масштабе.

— Тогда свяжите меня с тем, кто этим занимается.

— Вам придется обратиться на Кэ-д'Орсей, Сервис этранже. Это не в моей компетенции.

— Я их найду.

В помещении появился Лэтем в форме и Карин де Фрис в светлом парике — они ступали осторожно, стараясь не наступать на обгоревшие листы.

— Что-нибудь выяснили? — спросил Дру.

— Немногое, но здесь наверняка было их гнездо, и отсюда они вели операции.

— Те, что напали на нас прошлой ночью? — спросила Карин.

— Почти уверен в этом, но куда они делись? — сказал Витковски.

— Monsieur l'Americain![577]— крикнул полицейский в штатском, выбегая из соседней комнаты. — Посмотрите, что я нашел под подушкой на кресле. Это письмо — начало письма.

— Дайте-ка сюда. — Долковник взял листок. — «Mein Lubchen, — начал, прищурясь, Витковски. — Heute Nacht ist recht schockemd...»

— Дайте мне, — попросила Карин, потеряв терпение, ибо полковник с трудом читал по-немецки. Она быстро перевела на английский: «Моя драгоценная, сегодня была ужаснейшая ночь. Мы должны немедленно уехать, чтобы не нанести ущерб нашему делу. Нам всем приходится страдать из-за чужих ошибок. Никто в Бонне не должен об этом знать, но мы летим в Южную Америку, где найдем прибежище, пока не сможем вернуться и продолжать борьбу. Я обожаю тебя... Закончу письмо потом — кто-то идет по коридору. Я отправлю письмо из аэро...» Дальше не прочесть — буквы слились.

— Аэропорт! — воскликнул Лэтем. — Но который? Какие авиакомпании летают в Южную Америку? Мы же можем перехватить беглецов!

— Забудь об этом, — сказал полковник. — Сейчас пятнадцать минут одиннадцатого, а самолеты двух десятков авиакомпаний вылетают между семью и десятью утра в двадцать или тридцать городов Южной Америки. Нам не достать мерзавцев. Однако есть в этом и кое-что позитивное. Наши убийцы поспешили убраться из Парижа, а их братишки в Бонне понятия об этом не имеют. И пока сюда не пришлют других, мы сможем передохнуть.

* * *

Герхард Крёгер был на грани безумия. За последние шесть часов он раз двенадцать звонил на склад «Авиньон», используя надлежащие коды, и всякий раз телефонистка отвечала ему, что все линии в контору «в данное время не работают. Наши компьютеры показывают, что телефоны отключены». Его протесты ничего не меняли. Ликвидаторы закрылись. Почему? Чтопроизошло? Парижский Ноль-Пять говорил так уверенно: фотографии убитого будут вручены вам утром.

Гдеони? И гдепарижский Пятый?

Не оставалось ничего, как связаться с Хансом Траупманом в Нюрнберге. Должен же кто-то знать, в чем дело!

— Какой идиотизм звонить мне сюда! — воскликнул Траупман. — У меня же нет здесь соответствующего телефона.

— Выбирать не приходится. Вы не можете так поступать со мной. Боннне может себе этого позволить! Мне приказано найти то, что я создал, любой ценой, вплоть до использования так называемого «беспрецедентного опыта» наших коллег здесь, в Париже...

— Чего же вы еще хотите? — высокомерно спросил Траупман.

— Чего угодно, но в пределах разумного! Со мной возмутительно обращаются, дают одно обещание за другим, но их ничто не подкрепляет. Сейчас, например, я не могу даже добраться до наших коллег!

— У них своя, особая система связи, какую и положено иметь конфиденциальным консультантам.

— Я ею воспользовался. Телефонистка утверждает, что, судя по показаниям компьютеров, телефоны отключены и шнуры выдернуть! из розеток. Что еще вам нужно, Ханс? Наши коллеги прекратили с нами связь, со всеми нами! Гдеони?

Прошло несколько секунд, прежде чем Траупман ответил:

— Если то, что вы говорите, соответствует истине, это весьма тревожно. Полагаю, вы звоните из отеля?

— Да.

— Оставайтесь на месте. Я поеду домой, свяжусь кое с кем и позвоню вам. Это займет немногим больше часа.

— Не важно. Я подожду.

Прошло почти два часа, прежде чем зазвонил телефон в «Лютеции».

Крёгер подскочил к аппарату.

— Произошло нечто крайне необычное. То, что вы сообщили, — верно... и это катастрофично. Единственный человек в Париже, который знает базу наших коллег, ездил к ним и обнаружил, что там полно полиции.

— Значит, наши коллеги действительноисчезли!

— Хуже того. Сегодня в четыре тридцать семь утра их «бухгалтер» позвонил в наш финансовый отдел и, изложив вполне правдоподобную, хоть и возмутительную, историю про женщин, молоденьких мальчишек, наркотики и высоких французских чинов, попросил перевести очень большую сумму денег, которая, конечно, будет потом занесена в соответствующую графу расходов.

— Но никакого «потом» не будет.

— Несомненно. Они трусы и предатели. Но мы их выследим, где бы они ни были.

— Это мне не поможет. Мой пациент вошел в критическую стадию. Что мне делать? Я долженего найти.

— Это мы обсудим. Предложу вам не самый желательный ход, но, вероятно, единственный. Свяжитесь с Моро из Второго бюро. Он знает все, что происходит во французской разведке.

— А как мне добраться до него?

— Вы знаете, как он выглядит?

— Я видел фотографии.

— Это надо сделать на улице — никаких телефонных звонков, никаких записок, встретьтесь с ним на улице или в кафе, так, чтобы никто не заподозрил, что это запланированная встреча. Скажите ему одну-две фразы, но чтобы слышал только он. Главное произнести слово «Братство».

— А потом?

— Он может от вас отмахнуться, но при этом скажет, где с ним встретиться. Это будет какое-нибудь общественное место, скорее всего людное и в поздний час.

— Раньше просили не слишком доверять ему.

— Это учтено, но мы располагаем кое-чем против него на случай, если он заартачится. На сегодняшний день мы перевели на его счет в швейцарском банке свыше двадцати миллионов франков, и это подтверждено документально. Если мы пошлем эти документы анонимно французскому правительству, Моро на много лет упрячут за решетку. А уж о прессе я и не говорю. Он не сможет отвертеться. Воспользуйтесь этим, если понадобится.

— Немедленно отправляюсь на поиски Моро, — сказал Крёгер. — А завтра, возможно, и Гарри Лэтема.