В тот вечер в Вашингтоне лил дождь. Косые яростные струи ломались под напором постоянно меняющего направление ветра. Ни пешеходы, ни водители не могли в таких условиях полностью доверять своему зрению. Лучи фар встречных машин, преломляясь, неожиданно меняли угол и ударяли в глаза. Шофер за рулем лимузина, двигающегося по Четырнадцатой улице по направлению к восточному въезду в Белый дом страдал от этого не меньше остальных. Он нажал на тормоза и крутанул руль, чтобы избежать столкновения со встречным автомобильчиком с зажженными фарами, который в струях дождя был похож на большого атакующего жука. На самом же деле автомобильчик был далеко слева и все время оставался на своей стороне проезжей части улицы. Маневр лимузина оказался излишним, и шофер беспокоился, не заметили ли важные пассажиры его ошибки.

— Прошу извинить, джентльмены, — проговорил он в интерком, переведя взгляд с зеркала заднего вида на толстое стекло, отделяющее его от пассажиров.

Ни один из них не ответил, будто не слышал, но по синему огоньку на аппарате внутренней связи шофер знал, что это не так. Зато шофер не мог слышать голосов за разделительным стеклом. Красная лампочка, само собой, оставалась темной. Она зажигалась лишь в те моменты, когда отдавались распоряжения. И еще дважды в день во время проверки всех систем в гараже перед выездами. Говорили, что в аппарате находился чувствительный прерыватель, который включался при малейшей попытке вмешаться в действие интеркома.

Люди, которые пользовались этими лимузинами, назначались президентом Соединенных Штатов Америки, а надежность шоферов постоянно проверялась Службой безопасности. Каждый водитель был холост, не имел детей, каждый обладал опытом боевых действий, был ветераном, прошедшим через огонь и знавшим тактику террористов и диверсантов. Экипажи, которые они водили, создавались с расчетом на максимальную безопасность. Стекла окон выдерживали удар крупнокалиберной пули, по низу всей рамы располагались направляющие устройства с соплами, выбрасывающими при повороте тумблера струи газа двух типов. Один из них слегка оглушал и предназначался против уличных волнений или чересчур буйных демонстрантов, второй был почти смертельным и использовался при нападении террористов. Шоферы получили приказ защищать пассажиров ценой собственной жизни, потому что это были личные советники президента. Они везли важные государственные тайны, и к их услугам президент прибегал лишь в кризисных ситуациях.

Водитель посмотрел на часы, вмонтированные в приборную доску. Почти девять двадцать. Прошло четыре часа с того времени, когда, завершив предыдущую ездку, он, после электронной проверки машины, собирался отправиться домой. Через тридцать пять минут шофер уже принимал аперитив в ресторане на Кей-стрит. Он хотел было заказать ужин, когда из сигнального устройства, прикрепленного к поясу, последовал короткий однотонный сигнал. Водитель позвонил по известному ему номеру в диспетчерскую Службы безопасности и получил приказ немедленно явиться в гараж: «Чрезвычайное положение Водолей один, Скорпион нисходит». Он сразу понял значение слов, лишенных содержания и смысла. Хозяин Овального кабинета нажал на кнопку. Всех старших водителей вызывают на работу. Предыдущие распоряжения отменены.

Вернувшись в гараж, водитель был слегка удивлен: к рейсу подготовили всего два лимузина. Между тем он ожидал увидеть шесть или семь длинных машин, выведенных из боксов и готовых к выезду. Одному из них следовало отправиться по адресу на Бервин-Хайтс, а второму — на военно-воздушную базу Эндрюс. На базе им предстояло дождаться прибытия двух человек на самолетах ВВС с островов Карибского моря. Время прилета обозначалось по часовому поясу Восточного побережья. Между приземлениями было пятнадцать минут.

Пассажир помоложе прибыл первым. Водитель узнал его сразу, у него был на редкость наметанный глаз. Имя пассажира звучало как название порта приписки парусной яхты — Хэльярд. Славы он достиг на твердой земле. Генерал-лейтенант Малколм Хэльярд был ветераном Второй мировой войны, войн в Корее и во Вьетнаме. Отважный солдат начал с того, что командовал взводами и ротами во Франции и за Рейном, батальонами в Кэсоне и Инчхоне и, наконец, армиями в Юго-Восточной Азии. Там, в Дананге, водитель и видел его несколько раз. В верхних эшелонах армии генерал слыл чудаком. Никто не знал, давал ли он когда-либо пресс-конференции, зато всем было известно, что он, где бы ни находился, гнал от себя фотокорреспондентов — как гражданских, так и военных. Хэльярд, получивший прозвище Канатоходец, был блестящим тактиком, одним из первых он заявил для «Конгрешнл рекорд» о том, что война во Вьетнаме — идиотизм и ее невозможно выиграть. Он избегал публичности с упорством, которое продемонстрировал на полях сражений. Манера поведения боевого генерала очень нравилась президенту.

Отставного военного подвели к лимузину и, поприветствовав шофера, он в полном молчании примостился на заднем сиденье в ожидании попутчика.

Второй пассажир появился спустя двенадцать минут. Полная противоположность Канатоходцу, он так же, как Хэльярд, являлся великолепным представителем своего вида.

Эдисон Брукс был юристом, международным банкиром, консультантом политических деятелей, послом и, наконец, советником президента. Он воплощал в себе всю аристократию истеблишмента Восточного побережья и был последним представителем старой школы, человеком света, чей характер выковывался под влиянием ума, который мог быть одновременно как добрым и снисходительным, так и уничтожающе язвительным. Он сумел пережить политические баталии благодаря той же быстроте мышления, которая помогла Хэльярду выжить на полях сражений. Для обоих было свойственно стремление к разумным компромиссам в реальной жизни и твердость в отстаивании своих принципов. К такому суждению водитель, естественно, пришел не своим умом. Он вычитал об этом в «Вашингтон пост» в политической статье, которая привлекла его внимание лишь потому, что он был знаком с послом и несколько раз видел генерала в Дананге. Ему уже несколько раз приходилось возить Брукса, и шоферу льстило, что старик помнил его имя и даже обращался с какими-нибудь пустяками вроде «Черт побери, Джек, почему вы совсем не толстеете? А меня жена заставляет пить джин с каким-то, будь он проклят, диетическим соком». Но это было явное преувеличение, потому что посол был высоким и стройным. Серебристая седина, орлиный профиль и тщательно ухоженные усы делали его похожим скорее на англичанина, чем на американца.

Однако в тот вечер на базе Эндрюс не прозвучало ни персональных приветствий, ни шуток. Брукс только рассеянно кивнул, когда водитель распахнул перед ним заднюю дверцу лимузина. Обменявшись долгим взглядом с генералом, ждавшим его в машине, посол приглушенно и угрюмо произнес одно-единственное слово:

— Парсифаль.

Брукс занял место рядом с Хэльярдом. Они обменялись несколькими репликами, поглядывая друг на друга. Было такое впечатление, что они просто задавали вопросы, не получая ответов. Затем они вообще замолчали, по крайней мере так казалось шоферу в те моменты, когда он бросал взгляд в зеркало заднего вида. Они сидели с застывшими лицами, глядя прямо перед собой. Какая бы причина ни заставила их покинуть свои острова в Карибском море и примчаться в Белый дом, было очевидно, что она не подлежит обсуждению.

Шофер рылся в своей памяти. Как многие другие студенты, чьи способности на футбольном поле значительно превышали их возможности в классе или лаборатории, он по совету тренера прослушал курс истории музыки. Многое, конечно, выветрилось из головы, но, уже подъезжая к посту охраны у Восточных ворот, он вспомнил... «Парсифаль» — опера, написанная Вагнером.

Водитель лимузина, имевшего кодовое имя «Абрахам-семь» свернул с Кенилуортс-Роад по направлению к жилым кварталам Бервин-Хайтс, штат Мэриленд. Ему дважды уже приходилось бывать по этому адресу, и в этот вечер выбор пал, разумеется, на него. Несмотря на то, что он уже обращался с просьбой больше не поручать ему возить Эмори Брэдфорда — заместителя госсекретаря, когда в диспетчерской Службы безопасности поинтересовались причиной этого, он ответил, что просто не любит Брэдфорда.

— Нас это не колышет, деревня! — ответили ему. — Твои симпатии и антипатии пока еще не определяют деятельность нашей службы. Выполняй свою работу.

Да, работа — это, конечно, главное. Но если ее составной частью была защита Брэдфорда ценой собственной жизни, то он на это вряд ли пойдет. Пятнадцать лет тому назад жесткий, умеющий считать ходы Эмори Брэдфорд был одним из самых ярких и блестящих молодых прагматиков, которые в стремлении к власти расшвыривали в разные стороны своих политических противников. Трагедия в Далласе отнюдь не остудила это стремление. Оплакивание любимого героя быстро сменилось приспособлением к новой ситуации. Нация находилась в опасности, и те, кто способен понять угрозу со стороны агрессивного коммунизма, обязаны грудью встать на защиту страны и мобилизовать для этого все имеющиеся силы. Узкогубый, лишенный эмоций Брэдфорд превратился в холодного ястреба. Политическое домино неожиданно превратилось в теорию, на которой строилась программа выживания всего свободного мира.

Шофер, тогда еще сельский мальчишка из Айдахо, заболел этим психозом. Он откликнулся на призыв; это был его персональный ответ длинноволосым подонкам, которые сжигали флаги и призывные листки, которые плевали на все святое, все истинно американское. Восемью месяцами позже парнишка с фермы оказался в джунглях и увидел, как гибнут его друзья. Он увидел, как солдаты бегут из-под огня, и их командиры торгуют винтовками, джипами и пищевым довольствием целых батальонов. Он понял то, что стало очевидным уже для всех — кроме Вашингтона и армейского командования в Сайгоне. Так называемые жертвы так называемых безбожных орд не поступятся и куском говна, если это не принесет им прибыли. Эти люди плевали на все, что нельзя было выгодно обменять или продать. Господи, и как же они смеялись! Они потешались над своими так называемыми спасителями, розовощекими сосунками с круглыми глазами, которые ловили на себе пули и подрывались на минах, теряя головы, руки и ноги.

И это наконец произошло. Непреклонный ястреб из Вашингтона Эмори Брэдфорд внезапно прозрел. Он появился перед сенатской комиссией. В потрясающей речи, бия себя в грудь и провозглашая mea culpa[465], Брэдфорд заявил, что нация совершила ошибку. Ее блестящие стратеги, включая его самого, конечно непростительно заблуждались. Он потребовал немедленного вывода войск. Свершилось превращение непримиримого ястреба в не менее страстного голубя.

Его речь была встречена бурной овацией. И это в то время, когда головы, руки и ноги американских парней были разбросаны по всем джунглям, а парнишка из Айдахо делал все возможное, чтобы не окончить свои дни в плену! Овация! Да будь ты проклят!

Нет, мистер Эмори Брэдфорд, я не стану жертвовать ради вас своей жизнью. Я не желаю второй раз умирать за вас.

Обширная, тщательно ухоженная лужайка перед трехэтажным домом в колониальном стиле однозначно свидетельствовала о наличии бассейна и теннисного корта. Самые яркие и самые блестящие тоже любят развлекаться. Это неотъемлемая черта стиля жизни богатых, блюдущих свой имидж. Парнишка с фермы в Айдахо подумал о том, как поведет себя заместитель госсекретаря Эмори Брэдфорд, если его поместить в клетку и опустить в один из протоков дельты Меконга, кишащего водяными крысами. Не исключено, что поведет себя вполне достойно, будь он проклят!

Водитель запустил руку под приборную доску и извлек микрофон. Он нажал кнопку и произнес:

— "Абрахам-семь" вызывает диспетчерскую.

— Продолжайте, «Абрахам-семь».

— Достиг места назначения. Пожалуйста, известите груз по телефону.

— Будет сделано, «седьмой». Быстро доехали. Вы и «Абрахам-четыре» должны прибыть к Водолею примерно в одно и то же время.

— Спасибо. Рады стараться.

* * *

Три человека вошли в лифт, который шел вниз. Двое из них, постарше, не скрывали своего удивления тем, что совещание назначено в одной из ситуационных комнат в подземелье, а не в самом Овальном кабинете. Лишь заместитель госсекретаря, по-видимому, знал причину. Преимущество нижнего помещения состояло в его оборудовании. Там находились компьютеры и проекционные аппараты, способные выводить визуальную информацию на огромный экран. Линии связи могли соединить Белый дом почти мгновенно практически с кем угодно в любом месте земного шара. Компьютеры перерабатывали гигантские банки данных, вылавливая отдельные факты из огромного объема бесполезных для дела научных рассуждений. Но все это новейшее оборудование окажется абсолютно бесполезным, если обычный человеческий мозг не сумеет найти правильного ответа. Неужели это произошло, задавали себе вопрос пожилые члены группы, молча глядя друг на друга. Если это так, то в вызове президента не содержалось на это никакого намека. Напротив, вызов скорее содержал совсем иное. «Скорпион нисходит», означало нечто граничащее с катастрофой. Все напряглись, когда кабина лифта замерла на нижнем уровне и ее двери раздвинулись, открыв белоснежный, девственно чистый коридор. Они покинули лифт и зашагали в ногу по направлению к указанной комнате на встречу с президентом Соединенных Штатов Америки.

Президент Чарлз Беркуист ограничился весьма кратким приветствием, и каждый из них понял причину этого. Холодность была чужда натуре коренастого уроженца Миннесоты. Он мог быть жестким, иногда даже очень, но не холодным. Сегодня президент был явно чем-то напуган. Он нетерпеливо махнул рукой в направлении п-образного стола для заседаний в конце комнаты. Напротив, футах в тридцати, на стене был укреплен большой экран. Все трое прошли вслед за президентом и заняли свои места. Перед каждым находилась маленькая настольная лампа на гибкой ножке, освещавшая только разложенные на столе листки бумаги. Эдисон Брукс сел справа от президента, генерал Хэльярд — слева, а самый молодой среди них Эмори Брэдфорд устроился так, чтобы иметь возможность обращаться ко всем троим. Такое расположение было вполне логичным: большинство вопросов будет обращено к Брэдфорду, а он, в свою очередь, мог спрашивать любого из тех, кто будет приглашен на совещание. Чуть в стороне от основного стола, ближе к экрану, находился небольшой квадратный столик и два вращающихся кресла, которые позволяли приглашенным поворачиваться и тоже смотреть на экран.

— Вы выглядите усталым, господин президент, — сказал Брукс после того, как все расселись и установили лампы по своему вкусу.

— Я действительно устал, — согласился Беркуист. — Прошу извинить за то, что был вынужден вытащить вас и Мэла сюда в такую мерзкую погоду.

— Поскольку вы решили нас призвать, — заметил с присущей ему прямотой Хэльярд, — я полагаю, состояние погоды окажется самой незначительной из всех наших проблем.

— Вы совершенно правы. — Президент нажал кнопку, вмонтированную слева в крышку стола. — Будьте добры, дайте первый слайд.

Верхний свет погас. На экране в противоположном конце комнаты появились фотографии четырех человек.

— Вы знаете этих людей? — спросил Беркуист и тут же поспешно добавил: — Вопрос не к Эмори. Он-то знает.

Посол и генерал посмотрели на Брэдфорда, после чего перевели взгляд на экран. Первым заговорил Эдисон Брукс.

— Парень справа вверху — Стерн Дэвид, а может быть, Дэниел Стерн, мне кажется. Он ведь из госдепа, не так ли? Один из специалистов по европейским делам. Умный, способный аналитик. Сильный работник.

— Верно, — негромко подтвердил Беркуист. — А как вы, Мэл? Узнаете кого-нибудь?

— Не уверен, — ответил отставной генерал, внимательно изучая экран. — Вон тот, под Стерном внизу справа... Кажется, я его встречал раньше.

— Встречали, — сказал Беркуист. — Ему приходилось бывать в Пентагоне.

— Не могу только сообразить, в какой форме он был и какое у него звание.

— Он не носил мундира и звания у него нет. Он врач. Ему приходилось выступать в качестве свидетеля в комиссиях по проблемам психических травм военнопленных. Вы были, как мне помнится, на двух-трех таких слушаниях.

— Ну, конечно же. Теперь вспомнил. Он — психиатр.

— Один из ведущих специалистов по вопросам поведения в стрессовых ситуациях, — пояснил Брэдфорд.

— Как это понимать, — спросил посол, — «поведение в стрессовых ситуациях»?

Эти слова, казалось, поразили советников. Старый вояка наклонился и спросил у заместителя госсекретаря:

— Вы полагаете, что здесь существует связь?

— С Парсифалем?

— С кем же еще, черт побери! Ну так есть связь?

— Есть. Но дело сейчас не в ней.

— А в чем же? — с тревогой в голосе поинтересовался Брукс.

— В специальности Миллера. Его зовут Пол Миллер. Я не думаю, что его связь с Парсифалем имеет отношение к его профессиональным занятиям.

— Слава Богу, — пробормотал генерал.

— Так в чем же тогда дело? — нетерпеливо гнул свое дипломат.

— Позвольте мне, господин президент, — сказал Брэдфорд, не сводя глаз с Верховного главнокомандующего.

Беркуист молча кивнул. Заместитель госсекретаря повернулся к экрану.

— Два человека слева, если смотреть сверху вниз, это Джон Филип Огилви и Виктор Алан Даусон.

— Даусон — юрист, — подхватил Эдисон Брукс. — Мы никогда не встречались, но мне доводилось читать его материалы. Он просто великолепен в ходе подготовки международных договоров — обладает особым чутьем там, где дело касается иностранных юридических систем и тонкостей их толкования.

— Блестящий человек, — мягко согласился президент.

— Последний из четырех, — торопливо продолжил Брэдфорд, — являлся отнюдь не меньшим специалистом в своей сфере деятельности без малого двадцать лет он работал тайным агентом и считался одним из самых крупных экспертов в тактике проведения секретных операций.

От внимания советников не ускользнуло то, что заместитель госсекретаря использовал прошедшее время. Они переглянулись и посмотрели на президента Беркуиста. Уроженец Миннесоты кивнул утвердительно.

— Они мертвы, — сказал президент л принялся нервно массировать пальцами надбровья. — Все четверо. Огилви погиб четыре дня назад в Риме от пули, адресованной не ему. Обстоятельства смерти понятны. Смерть других — отнюдь не несчастный случай. Они были убиты здесь, в Вашингтоне. Даусон и Стерн — вместе, Миллер — на расстоянии двадцати миль от них примерно в то же время.

Посол наклонился вперед, не отрывая взгляда от экрана.

— Четыре человека, — возбужденно проговорил он. — Один — специалист по европейской политике, второй — юрист, работавший в области международного права, третий — ветеран секретной службы с большим тактическим опытом и, наконец, четвертый — психиатр, признанный эксперт по вопросам поведения в стрессовых ситуациях.

— Довольно странное сочетание, — заметил генерал.

— Между ними существует связь, Мэл, — сказал Брукс. — Они связаны друг с другом помимо Парсифаля. Ведь я прав, господин президент?

— Эмори все объяснит, — ответил Беркуист. — Он принял на себя ответственность, вот пусть и объясняет.

Взгляд Брэдфорда красноречиво говорил, что объяснения, конечно, его дело, но ответственность, бесспорно, лежит на всех. Тем не менее его медленный вздох и подчеркнутое спокойствие в голосе свидетельствовали о том, что он ожидает самого худшего.

— Все трое были разработчиками стратегии в Службе консульских операций.

— Коста-Брава. — Слова посла, произнесенные шепотом, прозвучали в комнате как удар грома.

— Они разобрали дело по косточкам и добрались до нас, — сказал Хэльярд. — И поплатились за это. — Генерал явно воспринял гибель людей как неприятный, неизбежный исход.

— Да, — согласился с ним Брэдфорд. — Но мы не знаем, как это случилось.

— Каким образом их убили? — недоверчиво переспросил генерал.

— Это нам Известно, — ответил заместитель госсекретаря. — Решение было принято чрезвычайно быстро и исполнено очень профессионально.

— Так что же тогда вы не понимаете? — В голосе Брукса послышалось раздражение.

— Их связи с Парсифалем.

— Но вы же сказали, что связь существует, — настаивал на своем старый политик. — Так есть она или нет?

— Должна быть. Мы пока не установили ее характера.

— Что-то я вас не совсем понимаю, — сказал генерал.

— Объясните с самого начала, Эмори, — вмешался президент. — Начните с Рима.

Брэдфорд согласно кивнул.

— Пять дней тому назад стратеги получили срочную шифровку от нашего человека в Риме подполковника Бейлора, рабочий псевдоним Браун. Он отвечает в регионе за проведение тайных операций и деятельность агентурной сети.

— Ларри Бейлор?

— Да, генерал.

— Классный офицер. Он стоит двадцати негров вроде тех, кого вы намерены исключить из военных училищ.

— Подполковник Бейлор — черный, господин посол.

— Я уже догадался об этом, господин заместитель госсекретаря.

— Ради Бога, Эмори, ближе к делу, — бросил Беркуист.

— Да, господин президент. Я продолжаю. В шифровке подполковника Бейлора шла речь о его встрече с... — Брэдфорд выдержал паузу и неохотно выдавил: — Майклом Хейвелоком.

— Коста-Брава, — пробормотал себе под нос генерал.

— Парсифаль, — добавил Брукс. Он на секунду замолчал, а затем продолжил протестующим тоном. — Но Хейвелок полностью вне игры. После того как он вышел из клиники и оставил службу, за ним велось наблюдение, каждый его шаг, как я надеюсь, изучался под микроскопом. Мы убеждены, что с ним ничего не связано. Абсолютно ничего.

— Меньше, чем ничего, — согласился человек из госдепа. — Действуя под нашим контролем, он согласился на преподавательскую работу в университете Конкорд, в Нью-Гэмпшире. Теоретически и практически он был полностью выведен из игры, и мы смогли вернуться к первоначальному сценарию.

— Что же изменилось? — поинтересовался генерал. — Что повлияло на ситуацию с Хейвелоком?

Брэдфорд опять помолчал и затем еще более неохотно произнес:

— Эта женщина. Каррас. Она появилась вновь, и Хейвелок увидел ее в Риме.

Мертвая тишина, воцарившаяся за столом, красноречиво говорила о потрясении, испытанном старшими участниками совещания. Лица политика и генерала напряглись, их глаза сверлили лицо заместителя госсекретаря. Однако тот воспринял их реакцию с каменным спокойствием. Первым взял себя в руки посол.

— Когда это произошло?

— Десять дней назад.

— Почему нас не проинформировали, господин президент? — спросил Брукс, не сводя глаз с Брэдфорда.

Тот спокойно выдержал его взгляд и, прежде чем президент успел открыть рот, парировал:

— Это легко объяснить. Потому что я сам об этом не знал.

— Это не объяснение.

— Оно никуда не годится, — резко добавил генерал. — Какой заштатной конторой вы здесь управляете?

— Весьма эффективной организацией, которая оперативно реагирует на получаемую информацию. В данном случае реакция, пожалуй, оказалась слишком резкой.

— Поясните, — приказал Хэльярд.

— Эти четверо, — Брэдфорд взмахом руки указал на фотографии, — были убеждены в том, что Дженна Каррас убита на Коста-Брава. Они и не могли думать иначе. Мы проработали операцию очень четко, до мельчайших деталей. И выполнена операция была безупречно. Для сомнений места не оставалось. Хейвелок явился свидетелем ее гибели, которая позже была подтверждена и вещественными доказательствами: залитой кровью одеждой. Мы хотели, чтобы никто не мог усомниться в смерти Кар-рас и меньше всего — сам Хейвелок.

— Но женщина появилась, — стоял на своем Хэльярд. — Вы сказали, что он ее видел. Именно эта информация, насколько я понял, содержалась в шифровке подполковника Бейлора?

— Да.

— Почему же об этом не было немедленно доложено? — спросил Брукс.

— Потому что они в это не поверили, — ответил Брэдфорд. — Они решили, что Хейвелок помешался, что он страдает галлюцинациями. Стратеги направили в Рим Огилви, что само по себе говорит, насколько серьезно они восприняли возникшую ситуацию. Бейлор подтвердил это, сообщив, что, по мнению Огилви, у Хейвелока «поехала крыша», что он видит вещи, которых не существует в действительности. Это результат внутренне подавленной враждебности и многих лет жизни в условиях стресса. Хейвелок просто не выдержал. Он взорвался. По крайней мере, так предполагал Огилви.

— Видимо, таково было заключение Миллера, — вмешался президент. — И если хорошенько подумать, то к другому выводу он просто не мог прийти.

— Состояние Хейвелока быстро ухудшалось, — продолжал заместитель госсекретаря. — Он угрожал разоблачить прошлые и настоящие тайные операции. Это скомпрометировало бы нас по всей Европе. Он требовал ответов, разъяснений. Он даже послал кое-какие телеграммы, чтобы продемонстрировать свои возможности. Стратеги восприняли его весьма серьезно. Огилви направился в Рим с целью либо доставить Хейвелока в Штаты, либо... убить его.

— Но был убит сам, — спокойно констатировал генерал.

— При трагических обстоятельствах. Подполковник Бейлор прикрывал встречу Огилви с Хейвелоком в изолированном месте на Палатинском холме. В ходе встречи возник спор. Огилви раньше времени привел в действие баллон с нервно-паралитическим газом. Хейвелок бросился на него с оружием. Бейлор утверждает, что ждал до последнего и выстрелил лишь тогда, когда Хейвелок, по его мнению, должен был убить Огилви. Очевидно, он был прав. Огилви, по-видимому, почувствовал то же самое, потому что в тот же момент бросился на Хейвелока, получив в результате пулю. Все это содержится в докладе Бейлора, который, если желаете, будет вам передан.

— Это вы называете объяснимыми обстоятельствами, господин президент? — спросил Брукс.

— Всего лишь в свете конкретного события, Эдисон.

— Естественно, — кивнул генерал, глядя на Брэдфорда. — Если таковы слова Ларри Бейлора, то мне его письменный доклад не нужен. Как он воспринял всю историю? Этот буйвол терпеть не может проигрывать.

— Подполковник весьма серьезно ранен в правую руку. Кость раздроблена, и есть опасение, что функции не восстановятся. Это, естественно, существенно ограничит его активность.

— Не сбрасывайте его со счетов. Это было бы ошибкой. Посадите за письменный стол. Пусть руководит оперативной работой на местах.

— Я передам вашу рекомендацию в Пентагон, генерал.

— Возвратимся к стратегам из Консульских операций, — предложил посол. — Мне по-прежнему не ясно, почему они не передали дальше сообщение подполковника Бейлора и почему не информировали о действиях Хейвелока — я имею в виду его телеграммы. Кстати, насколько они опасны?

— Более точно назвать их «тревожными», а если еще точней — то сеющими ложную тревогу. В одной телеграмме, зашифрованной кодом 1600, обозначающим чрезвычайную срочность, сообщалось, что в Белом доме действует хорошо законспирированный советский агент. Вторая телеграмма была направлена в Наблюдательный комитет конгресса. В ней говорилось, что в ЦРУ в Амстердаме имеются факты коррупции. В обоих случаях использование шифра и упоминание имен должны были придать достоверность сведениям.

— Что-нибудь более существенное?

— Абсолютно ничего. Но реакция на них была серьезной. Стратеги считали, что могут возникнуть более тяжелые последствия.

— Тем больше у них было причин доложить о мотивах поведения Хейвелока, — настаивал Брукс.

— Возможно, они и доложили, — тихо произнес Брэдфорд. — Они доложили кому-то. Но мы еще дойдем до этого момента.

— Почему их убили? Каким образом они связаны с Парсифалем? — И генерал понизил голос. — С Коста-Брава?

— Никакого Коста-Брава не существовало, пока мы его не изобрели, Мэл, — сказал президент. — Но и это мы обсудим в свое время. Только рассуждая последовательно, мы сможем докопаться до смысла событий... при условии, что в них есть какой-то смысл.

— Такого вообще не должно было произойти, — вмешался седовласый политик. — Мы не имели права допускать этого.

— У нас не было выбора, господин посол, — заметил Брэдфорд. — Вы знаете, что все дело против Дженны Каррас создавалось лично государственным секретарем. Он поставил цель, насколько нам известно, устранить Хейвелока со службы. Однако до конца мы не можем быть уверены даже в этом. Между ними установилась прочная дружба, семейные связи уходят корнями в далекое прошлое, в Прагу. Являлся ли Хейвелок частью плана Мэттиаса или нет? Был ли он сознательным участником игры, поступающим именно так, как от него ожидают? А может, он стал невольной жертвой манипуляций? Это нам еще предстоит выяснить.

— Но мы все уже выяснили, — сказал Брукс. Хотя эти слова были произнесены негромко, в них можно было уловить нотку негодования. — В клинике в Вирджинии. Его накачали всем, что могли предоставить доктора и лаборатории. Хейвелок ничего не знал. Как вы сказали, мы вернулись к первоначальному сценарию. Но при этом и сами оставались в полном неведении. Почему Мэттиас хотел изгнать его со службы? На этот вопрос мы не получили ответа и теперь, возможно, никогда не получим. Когда мы поняли это, нам следовало сказать Хейвелоку всю правду.

— Мы не могли. — Заместитель госсекретаря откинулся на спинку стула. — Дженна Каррас исчезла. Мы не знали, жива она или мертва. В этих обстоятельствах Хейвелок мог задать вопросы, которые нельзя задавать за пределами Овального кабинета или вне комнаты, подобной этой.

— Если эти вопросы станут известны, — добавил президент Соединенных Штатов, — то мир уже через несколько часов будет ввергнут в глобальную ядерную войну. Как только Советский Союз или Китайская Народная Республика узнают, что наше правительство утратило контроль, межконтинентальные ракеты буду запущены с обоих полушарий, тысяча подлодок будет готова к нанесению повторного тактического удара. Нам грозит гибель. Правительство же между тем действительно полностью утратило контроль.

Гробовое молчание.

— Мне хотелось, чтобы вы встретились сейчас с одним человеком, — нарушил тишину Брэдфорд. — Его доставили сюда самолетом с альпийского перевала Коль-де-Мулине. Он постоянно работает в Риме.

— Ядерная война, — прошептал президент, нажимая кнопку на огромном полукруглом столе.

Экран погас.