Джеймс Фергюсон ощущал душевный подъем, схожий с тем, который возникал у него за окулярами микроскопа, когда он впервые обнаруживал какое-то явление или когда его осеняла научная догадка.

Как в том случае с волокнами баракоа.

Изучая структуру и взаимодействие, микроскопических частиц, он ощущал себя гигантом, распоряжающимся жизнью и смертью этих густонаселенных миров.

Они были в его абсолютной власти.

Подобное чувство он испытывал сейчас по отношению к человеку, который до сих пор не переживал унижения от осознания бессмысленности; своего протеста только потому, что на него никто не обращал внимания; который никогда не знал, что такое исчерпанный счет в банке, потому что никто не желал оплачивать его труд по достоинству...

Но теперь все изменилось. Теперь он в состоянии реально думать о многих вещах, которые еще вчера могли только присниться, — о собственной лаборатории, самом дорогом оборудовании — электронике, компьютерах, о доступе к мировым банкам данных; о том, что уже больше никогда к нему не будут поступать напоминания об уплате по долговым обязательствам...

«Мазерати». Он купит «мазерати». У Артура Крафта есть «мазерати», почему бы и ему не приобрести такой же?

А заплатит Артур Крафт.

Фергюсон взглянул на свои часы, осточертевший дешевый «таймекс», и жестом попросил у бармена счет. Когда тот не возник перед ним через тридцать секунд.

Фергюсон потянулся к картонке, на которой подавали спиртное. На обороте значилась цена порции. Посчитать было несложно: два раза по полтора доллара.

И тут Джеймс Фергюсон совершил то, чего никогда еще в жизни не делал. Он вынул пятидолларовый банкнот, скомкал его, поднялся со стула и швырнул деньги в направлении кассового аппарата. Бумажка ударилась в стеклянную витрину с бутылками и упала на пол.

Он направился к выходу.

Это был именно мужественныйжест; так он определил его про себя.

Через двадцать минут он встречается с человеком от Крафта-младшего. В конце Харбор-стрит, у шестого причала. Человек, заискивая, — а что ему остается делать! — передаст ему конверт с одной тысячью долларов.

Одна тысяча долларов.

В одном конверте: не собранная по мелочам в течение долгих месяцев жестокой экономии, не облагаемая налогами, которые отрезали бы от: нее добрую половину. Которой можно распорядиться как заблагорассудится. Промотать, выкинуть на дурацкие покупки, снять девицу, которая устроит ему стриптиз и позволит делать все что угодно... о чем вчера можно было только мечтать.

И все-таки он занял деньги — взял аванс — у Makb-лифа. Двести долларов. Совершенно незачем теперь возвращать их; когда он вернется, то скажет Маколифу... нет, Алексу,отныне именно так, а еще лучше — просто Лексу,небрежно, спокойно... чтобы тот вычел эти дурацкие две сотни из зарплаты, может все сразу, если ему так захочется. Теперь это не имеет никакого значения.

Действительно не имеет, подумал Фергюсон.

Потому что Артур Крафт каждый месяц будет посылать ему конверт. По соглашению, ежемесячная сумма установлена в тысячу долларов, но она может измениться. С учетом увеличения стоимости жизни, а такое вполне вероятно. Увеличения согласно его растущим аппетитам и привычке к комфорту.

Это только начало.

Фергюсон пересек площадь Святого Джеймса и двинулся к набережной. Вечер был теплым, влажным, безветренным. Луна полностью скрылась за низкими тяжелыми облаками, грозящими пролиться дождем. Старинные фонари слабо освещали улицу, озаряемую бело-оранжевыми неоновыми вспышками рекламы, приглашающей к ночным увеселениям Монтего-Бей.

Фергюсон достиг Харбор-стрит и повернул налево. Под фонарем он остановился и взглянул на часы. Десять минут первого. Крафт назначил на четверть. Через пять минут у него будет тысяча долларов.

Шестой причал располагался напротив через дорогу, по правую руку. Он был совершенно пуст — ни одного корабля у стенки, никакой работы на его обширной территории за высоким забором. Яркая лампа в проволочной сетке высвечивала надпись:

Причал №6 пароходные линии «Хэммонд».

Ему сказали стоять под этой лампой у вывески и ждать человека в спортивном «триумфе». Человек должен спросить у него удостоверение личности. Фергюсон покажет ему паспорт и получит конверт.

Очень просто. Вся операция займет меньше тридцати секунд. И изменит его жизнь.

В первый момент Крафт остолбенел и потерял дар речи; потом разразился потоком ругани... А потом наконец осознал зыбкость собственного положения. Крафт-младший зашел слишком далеко. Он нарушил закон и потому мог понести соответствующее наказание. Ведь Джеймс Фергюсон мог и рассказать кому надо и о встрече в аэропорту, и о трюке с багажом, и о телефонных звонках, о промышленном шпионаже... и даже о данных ему обещаниях.

И каких обещаниях!

Но его молчание можно было купить. Крафт имел возможность обрести покой всего за тысячу долларов в качестве первого взноса. Если же Крафту это не по вкусу, Фергюсон уверен, что власти Кингстона с интересом выслушают все подробности в его изложении.

Нет, он никому ничего не говорил... пока. Но все записал (эту ложь Крафт, разумеется, проверить не смог бы). Да и сомневаться в этом особенно не приходилось — в обращении с аппаратурой Джеймс был в своей стихии... Так же как первая плата возвращала Крафта-младшего в его стихию. Одно исключало другое. Оставалось выбирать.

И Крафт выбрал.

Фергюсон пересек Харбор-стрит и остановился под яркой лампой, прямо напротив вывески. Примерно в квартале от этого места многочисленная толпа туристов спешила в одном направлении — к большому зданию пассажирского вокзала, рядом с которым стоял круизный лайнер. Из всех улочек и переулков, ведущих из центра города, выскакивали юркие такси и, отчаянно сигналя, прокладывали путь к причалу. Три низких басовитых гудка, раздавшиеся в ночи, требовательно призывали всех пассажиров подняться на борт.

Мотор «триумфа» Фергюсон услышал раньше, чем тот появился в поле зрения. Донесся резкий выстрел выхлопных газов, и из темноты узкого переулка вылетел низкий красный блестящий спортивный автомобиль, чтобы лихо затормозить прямо перед Фергюсоном. За рулем сидел один из работников Крафта; Фергюсон узнал его, хотя имя не вспомнил. В памяти осталось лишь то, что он отличался необузданным темпераментом, силой, упрямством и наглостью. Пожалуй, сейчас ему придется засунуть свою наглость куда подальше.

И действительно. Он широко улыбнулся в своем открытом автомобиле и приветственно помахал рукой.

— Здорово, Ферги!Давненько не виделись!

Фергюсон ненавидел свою кличку «Ферги»; она цеплялась к нему всю жизнь. Как только он решал, что она канула в прошлое вместе со школьной жизнью, тут же возникал какой-нибудь противный тип, непременно напоминающий о ней. Сначала он решил осадить этого парня, напомнив тому о его роли всего лишь посыльного, но передумал. Он просто не ответил на приветствие.

— Поскольку ты узнал меня, я могу не показывать паспорт, — произнес Джеймс, подходя к машине.

— О чем речь! Я рад тебя видеть!

— Спасибо. Конверт при тебе? А то я спешу.

— Конечно, конечно, Ферги. Слушай, а ты, оказывался, крутой парень! Наш-то чуть в штаны не наделал! У него просто крыша поехала, ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю. Так и должно быть. Конверт, пожалуйста.

— Разумеется. — Водитель вынул из кармана конверт и протянул его Фергюсону. — Только пересчитай. Если все в порядке, поставь здесь какую-нибудь пометку и верни мне его... Вот ручка.

— Нет необходимости. Он не посмеет меня обмануть.

— Да брось ты, Ферги! Задницей рискую я, а не ты. Пересчитай и сделай пометку. Что тебе, трудно?

Фергюсон раскрыл толстый конверт, в котором увидел около сотни купюр по пять и десять долларов. Он не просил о мелких купюрах, но так действительно было удобнее, он не мог не признать этого. Гораздо менее подозрительно, чем сотни, полусотни и даже двадцатки.

Джеймс начал считать.

Дважды человек Крафта сбивал его пустяковыми вопросами, и приходилось начинать заново. Когда же наконец он закончил, водитель внезапно протянул ему запечатанную коробку.

— Наш друг хотел бы показать, что зла на тебя не держит, и в знак этого посылает тебе подарок. Здесь — новая «яшика». Он помнит, что ты любишь фотографировать.

Фергюсон увидел торговый знак знаменитой фирмы по производству фотоаппаратов «яшика» на верху коробки. Аппарат за семьсот долларов! Один из самых лучших! Крафт-младший действительно здорово перепугался.

— Поблагодари от меня... Артура. Но передай, чтобы не вздумал вычитать его стоимость из последующих платежей.

— О, я ему обязательно все передам... Но сначала скажу кое-что тебе, малыш Ферги, — спокойно заметил водитель. — Тебя поимели на пленку.

— О чем ты?

— Обернись, малыш Ферги!

Фергюсон повернулся лицом к ограде, отделявшей причал от проезжей части. Не более чем в тридцати ярдах от машины из тени ворот вышли двое и медленно двинулись прочь. Один из них нес треножник с прикрепленной видеокамерой.

— Что вы сделали?

— Небольшая мера предосторожности, малыш Ферги. Наш друг страхует ваш договор, если ты понимаешь, о чем я. Инфракрасная съемка, малыш. Думаю, тебе известна такая штуковина. И ты дал тут потрясающее представление перед камерой, считая деньги и принимая черт знает что от какого-то парня, которого уже полгода никто не видел севернее Каракаса. Представляешь, наш друг специально вызвал меня из Рио, чтобы запечатлеть в кадре... рядом с тобой!

— Вы не имеете права! Вам все равно никто не поверит!

— Почему же, малыш? Ты ведь просто голодный молодой сучонок, а такие голодные молодые сучата очень легко хватают наживку... А теперь слушай меня внимательно, ублюдок. У вас с Артуром ничья. Один — один. Только вес у него побольше. Эта пленка может вызвать кучу вопросов, на которые у тебя не найдется ответа. Я ведь очень неприятная личность, ты меня знаешь, Ферги. Тебя запросто вышвырнут с острова... если раньше не вышвырнут на помойку. Ты понимаешь, о чем я? А с местным отребьем ты не протянешь и четверти часа — с тебя просто спустят по кускам твою белую шкуру. Так что будь послушным мальчиком, Ферги. Артур сказал, что эту тысячу можешь оставить себе. Пожалуй, ты ее заработал. — Мужчина помахал пустым конвертом. — Здесь — отпечатки пальцев: твои и мои... Чао, бэби! Пора мне отсюда в ту страну, где не признают выдачу преступников.

Водитель пару раз газанул на холостом ходу, затем толкнул рычаг переключения передач и, описав шикарный полукруг, погнал свой «триумф» в полутьму Харбор-стрит.

* * *

Джулиан Уорфилд прилетел в Кингстон три дня назад и все это время, используя все ресурсы «Данстона», пытался понять причину необъяснимых поступков Александра Маколифа. Питер Йенсен неукоснительно выполнял инструкции: он держал Маколифа под постоянным наблюдением, щедро платя швейцарам, администраторам, таксистам за информацию о каждом его шаге.

И при этом он и его жена оставались в тени, никак не связанные со слежкой.

И это был лишь самый минимум того, что Питер готов был сделать для Уорфилда. А по максимуму он был способен на все, что потребуется «Данстон лимитед» и Джулиану Уорфилду лично, ибо именно этот человек спас его и его жену в безвыходной ситуации, вернул им надежду, вернул в тот мир, где они могли жить и работать.

Дал работу, которую они любили, деньги и безопасность — предел мечтаний многих супружеских пар научных работников. Такое не забывается.

Джулиан подобрал их около двадцати лет назад, сломленных, выброшенных на обочину, подавленных обстоятельствами, потерявших всякую надежду когда-нибудь выкарабкаться из той ямы, в которой они оказались. Они с Рут попались; это были сумасшедшие времена Клауса Фукса и Гая Берджеса, времена поспешных решений и применения энергии далеко не в лучших целях. Они с женой тогда подрабатывали на правительственных заказах по геологической оценке месторождений нефти, золота, полезных ископаемых. И одновременно охотно передавали все материалы в советское посольство.

Чтобы нанести еще один удар по «системе равных возможностей и справедливости».

И попались на этом.

Но появился Джулиан Уорфилд.

Джулиан Уорфилд предложил им свободу... в обмен на определенные услуги, которые они могли бы ему оказать. Он пообещал работу в экспедициях по заданиям правительства, и не только, в Англии и за ее пределами; но всегда на самом высоком профессиональном уровне, соответствующем их квалификации.

Королевский суд снял все обвинения. По отношению к весьма уважаемым ученым была допущена ужасная ошибка. Скотланд-Ярд принес свои извинения. Они действительно извинились.

Питер и Рут ни в чем не отказывали Джулиану; их лояльность была абсолютной.

Вот почему Питер лежал сейчас животом на холодном, мокром песке под первыми лучами восхода. Он устроился за обломками кораллового рифа, откуда мог свободно наблюдать террасу домика Маколифа. Последние указания Уорфилда четко предписывали: «Обнаружить, кто его посещает. Кто для него особенно важен. Постараться идентифицировать всех. Но ни в коем случае не засветиться. Вы оба должны оставаться в составе экспедиции».

Джулиан пришел к выводу, что частые отлучки Маколифа и его отрывы от слежки — в Кингстоне, в такси, в неизвестной машине у ворот «Кортле-Мэнор» — означают, что у Маколифа на Ямайке появились свои, чуждые «Данстону», интересы.

Из чего следовало, что он нарушил главное условие договора — полную секретность.

А если так, Маколифа следовало устранить... и забыть о нем. Но прежде следовало определить, кто является на острове врагом «Данстона».

Или врагами.

В связи с этим задачи экспедиции отходили на второй план. Становились несущественными. Если возникнет необходимость, экспедицией можно будет пожертвовать, и эта жертва будет оправданной, если в результате удастся выявить врагов.

Питер чувствовал, что он близок к тому, чтобы раскрыть этих врагов именно сейчас, на предрассветном пляже «Бенгал-Корт».

Все началось три часа назад.

Питер и Рут ушли к себе в номер сразу после полуночи. Их комната находилась в восточном крыле мотеля, рядом с комнатами Фергюсона и Чарлза Уайтхолла. Маколиф, Элисон и Сэм Такер устроились в западном крыле; такое расположение определялось старой дружбой, новыми любовными отношениями и привычкой к поздним выпивкам.

Они услышали шум около часу ночи: мотор автомобиля, подъехавшего по центральной дорожке, и шуршание шин. Затем наступила полная тишина.

Все это было достаточно странно. Мотель «Бенгал-Корт» — не ночной клуб, в который слетаются подвыпившие молодые гуляки и прожигатели жизни. Это было спокойное, тихое место, где нечего делать спешащим путникам. А кроме того, Питер Йенсен не мог припомнить ни одного случая за все время, чтобы после девяти вечера к мотелю подъезжала хотя бы одна машина.

Он встал с постели и вышел на террасу, но ничего не увидел. Ему пришлось обойти все восточное крыло и подойти к краю автостоянки, чтобы разглядеть нечто, едва различимое в темноте, но весьма неординарное.

В дальнем конце стоянки огромный негр — он был уверен, что это негр, — осторожно вытаскивал чье-то безжизненное тело с заднего сиденья машины. Затем из-за западного крыла здания на стоянку выбежал белый. Это был Сэм Такер. Он приблизился к черному, держащему тело, что-то сказал ему, указывая рукой в том направлении, откуда появился, и пошел к автомобилю, чтобы тихо закрыть дверцу.

Сэм Такер должен был быть в Очо-Риос вместе с Маколифом. Вряд ли бы он вернулся в «Бенгал-Корт» один.

Пока Питер размышлял над этим, на газоне у западного крыла появилась еще одна фигура — Элисон Бут, которая жестикулировала, обращаясь к чернокожему; было видно, что она изо всех сил пытается скрыть волнение. Затем она повернулась и пошла впереди, направляясь за угол здания.

Поначалу мелькнула мысль: может быть, это бесчувственное тело — Александр Маколиф? Но тут же он вспомнил, что, когда негр со своей ношей пересекал узкую полосу света на стоянке, была видна очень странная и большая голова — не то лысая... не то гладко выбритая.

Сэм Такер заглянул в салон, по всей видимости, удовлетворился осмотром и побежал через газон вслед за остальными.

Питер оставался в своем убежище до тех пор, пока фигура Сэма не скрылась за углом.

Все это было очень странно. Сэм Такер и Элисон не ездили в Очо-Риос; человек, которого пронесли, явно был ранен, и, судя по всему, весьма серьезно. Но вместо того, чтобы доставить его прямо к центральному входу, все делалось втайне, украдкой. И если еще можно было предположить, что Сэм Такер вернулся в «Бенгал-Корт» без Маколифа, подумать такое об Элисон Бут было просто невозможно.

Что же они делали? Что же, черт побери, произошло... происходит?

Самый простой способ все узнать, решил Йенсен, это одеться, зайти в бар мотеля и под каким-нибудь предлогом — его еще надо выдумать — позвонить Маколифу и пригласить его пропустить по стаканчику.

Он сделает это один; Рут останется в номере. Но сначала следует спуститься на берег, откуда хорошо видно все здание и, главное, все террасы.

Уже в холле Питер придумал элементарную причину для звонка Маколифу — бессонница. Он вышел прогуляться, увидел свет в его комнате и решил, что тот вернулся из Очо-Риос. Не согласятся ли они с Элисон присоединиться к нему в баре выпить рюмочку на сон грядущий? Телефон располагался в дальнем конце бара. Маколиф ответил, едва сдерживая раздражение. И ложь его была вполне очевидной.

— О Господи, Питер, спасибо, конечно, но мы совершенно разбиты. Мы только устроились в «Сан-Суси», как позвонил Латэм из министерства. Какие-то идиотские бюрократические придирки по поводу разрешения работать на внутренних территориях; нам пришлось все бросить и вернуться, черт бы его; побрал... какая-то проверка с самого утра... сертификаты прививок, медицинские справки. А главное — проблемы с обслуживающим персоналом.

— Да, старина, действительно, чушь какая-то. Эти чиновники — просто скоты, я бы так сказал.

— Вот именно... Но мы с вами обязательно наверстаем, может быть, даже завтра.

Питер хотел продержать Маколифа у телефона как можно дольше. Тот тяжело дышал в трубку, явно уставший, и Питер надеялся, что в таком состоянии он может выболтать что-нибудь ценное.

— Мы с Рут решили завтра взять напрокат машину и съездить к водопадам Данна, где-нибудь около полудня. Надеюсь, к этому времени вы все закончите. Может быть, присоединитесь?

— Честно говоря, Питер, — ответил Алекс с колебанием в голосе, — мы бы хотели, если удастся, вернуться в Очо.

— Ну, в таком случае водопады, конечно, исключены. Да вы ведь их видели, наверное? Они хотя бы соответствуют тому, что о них говорят?

— Да... Да, вполне. Вы получите удовольствие...

— Но завтра к вечеру вы вернетесь? — прервал его Йенсен.

— Безусловно... А что?

— Чтобы наверстать, старина!

— Да, завтра вечером мы вернемся, — ответил Маколиф, тщательно выговаривая слова. — Завтра вечером обязательно... Спокойной ночи, Питер.

— Спокойной ночи, приятель. Хороших снов.

Йенсен повесил трубку. Он вернулся со своим стаканом к столику в углу, приветствуя кивками знакомых, и сделал вид, что ждет кого-то. Допустим, собственную жену. Он не хотел ни с кем общаться; ему нужно было многое обдумать.

Вот почему он лежал теперь на сыром песке, прячась за обломками кораллового рифа, и наблюдал, как разговаривают между собой Сэм Такер и Лоуренс.

Он провел здесь уже почти три часа. И увидел многое из того, что явно не предназначалось чужому взгляду: например, приезд доктора с характерным саквояжем, которого сопровождал ассистент с большим чемоданом и каким-то непонятным оборудованием.

Потом — тихие переговоры между Маколифом, Элисон и доктором, к которым позже присоединились Такер и чернокожий помощник — Лоуренс.

Наконец все покинули террасу, за исключением Такера и чернокожего. Они остались снаружи.

На страже.

Сторожить не столько Александра и его подругу, сколько того, кто находился в соседней с ними комнате. Раненого человека со странной бритой головой, которого вынесли на руках из автомобиля.

Кто он?

Двое оставались на своем посту уже три часа. Больше никто не появлялся и не уходил. Но Питер решил, что покидать пляжнельзя. Не время.

Внезапно Йенсен обнаружил, что Лоуренс спустился с террасы и направился к дюнам. Одновременно Такер двинулся по газону к углу здания и остановился там. Он кого-то ждал. Или высматривал.

Лоуренс подошел к самой воде, и Йенсен со своего места мог видеть, как тот проделал странные манипуляции: посмотрел на часы, а затем зажег одну за другой две спички, дал им догореть, прикрывая ладонью от легкого бриза, и бросил.

Потом приложил ладонь козырьком ко лбу, чтобы не мешал свет разгорающейся утренней зари, и напряженно стал всматриваться в морскую даль. Питер сделал то же самое. Через мгновение все объяснилось.

Над ровной водной гладью, из тени под высоким, далеко выдающимся в море мысом, в ответ дважды загорелся слабый огонек. Небольшая лодка выплыла из какого-то грота и стала медленно приближаться.

Она явно направлялась туда, где стоял Лоуренс.

Через несколько минут Лоуренс зажег еще одну спичку и подождал, пока в ответ на лодке не вспыхнет другая. Затем развернулся и побежал к «Бенгал-Корт».

Сэм Такер, который все это время стоял на газоне у угла здания, увидел Лоуренса и пошел к нему навстречу. Когда тот приблизился, они обменялись парой фраз и вместе поднялись на террасу — в комнату Элисон Бут. Они вошли, оставив двустворчатую дверь широко открытой.

Питер переключил внимание с мотеля на пляж. На террасе пока ничего не происходило; лодочка шла все тем же курсом по удивительно тихой воде. Ее отделяло от берега не больше четырехсот ярдов. Это была длинная плоскодонная рыбацкая лодка с мотором, плотно обмотанным какими-то тряпками. На корме сидел чернокожий в лохмотьях и широкополой соломенной шляпе. На маленькой палубе лежали остроги, по бортам висели подвязанные сети — обыкновенный ямайский рыбак отправился на утренний лов.

Подойдя на расстояние нескольких сотен футов, рыбак зажег еще одну спичку и быстро ее погасил. Йенсен повернулся к террасе. Через несколько мгновений из темного дверного проема показалась фигура Сэма Такера с носилками, на которых лежал завернутый в одеяло человек; за другой конец носилок держался Лоуренс.

Быстро, но очень мягко, словно паря над землей, они пересекли террасу, спустились по ступенькам и поспешили к пляжу. Они на удивление точно рассчитали время; в тот самый момент, когда лодка ткнулась носом в берег, Такер и Лоуренс уже стояли по пояс в воде и аккуратно заносили их на борт. Человека на носилках завалили сетями, Сэм столкнул лодку на воду, Лоуренс запрыгнул внутрь, и в тот же момент лодка отчалила. Питер увидел, как Лоуренс скинул с себя рубашку, вытащил откуда-то широкополую шляпу и взял в руки острогу. В одно мгновение Лоуренс-заговорщик превратился в меланхоличного местного рыбака.

Длинная плоскодонка развернулась и, разрезая зеркальную гладь, устремилась в море. Звук мотора стал слышен чуть громче. Очевидно, владелец лодки стремился со своим драгоценным живым грузом как можно быстрее покинуть район пляжа.

Сэм Такер помахал рукой на прощанье; Лоуренс кивнул и поглубже надвинул шляпу. Такер медленно вышел из воды и двинулся к мотелю.

Питер Йенсен наблюдал, как лодка уходила к дальнему краю мыса. Несколько раз Лоуренс наклонялся, якобы поправляя сети, но на самом деле, конечно, проверяя самочувствие лежащего под ними человека. Время от времени он что-то говорил сидящему на корме. Солнце, еще не видимое из-за горизонта, полностью высветило небо Ямайки. День обещал быть жарким.

На террасе, куда переключил свое внимание Йенсен, двери в комнату Элисон продолжали оставаться открытыми. Света прибавилось, и он мог заметить внутри новую вспышку активности. Сэм Такер дважды выходил оттуда, каждый раз вынося какие-то коричневые пластиковые мешки, которые он оставлял на террасе. Потом еще один мужчина — ассистент доктора, вспомнил Питер, — вышел из комнаты, держа в одной руке емкость цилиндрической формы, а в другой — большой черный чемодан. Он поставил их на камни, потом нагнулся, полностью исчезнув за ограждением террасы, и выпрямился, держа в руках две продолговатые канистры, по виду напомнившие Питеру аэрозольные упаковки. В дверях он протянул одну из них Такеру. Они коротко переговорили о чем-то и исчезли в комнате.

Не прошло и трех минут, как они опять появились в поле зрения Йенсена, причем в довольно комичных позах — пятясь задом наперед и держа в вытянутых руках баллоны, из которых извергались клубы влажного тумана.

Они тщательно обрабатывали комнату аэрозолем.

Закончив, они вернулись к оставленным на террасе вещам, подхватили их, снова обменялись несколькими словами и пошли по газону.

А лодка тем временем преодолела уже половину расстояния, отделявшего ее от мыса. Но на ней что-то случилось. Она остановилась, слегка покачиваясь на водной глади. Питер мог видеть, как тонкая фигура Лоуренса поднялась во весь рост, потом вновь опустилась, затем снова выросла над бортом. Шкипер взволнованно жестикулировал.

Лодка снова пришла в движение, но уже в другом направлении. Они изменили курс, если, конечно, считать мыс тем местом, куда они стремились. Теперь лодка шла прямо в открытое море.

Еще пятнадцать минут Йенсен лежал на песке, наблюдая за тем, как лодка постепенно превращается в черную точку на темно-серой поверхности океана, над которым разгорался оранжевый восход. Конечно, Питер не мог прочитать мысли двух ямайцев; не мог он и разглядеть того, что произошло там, вдали. Но все, что он знал о характере местных течений, приливов и отливов, а также то, что он увидел, лежа на сыром песке, за эти три часа, подводило его к единственной мысли: человек на носилках встретил свой смертный час.

Вскоре с тела снимут все приметные вещи, одежду, по которым можно было бы установить его личность, к ногам привяжут свинцовый груз и опустят в воду — чтобы морским течением его унесло прочь от Ямайки. Недели, а может, и месяцы спустя его останки выбросит на безлюдные коралловые рифы или, если совсем повезет, он станет кормом для хищных обитателей глубин.

Питер понял, что пришло время звонить Джулиану, встретиться с ним.

Причем немедленно.

* * *

Маколиф перевернулся на другой бок, и тут же острая боль пронзила плечо и отозвалась в груди. Он резко сел и какое-то мгновение не мог понять, где он и что с ним. С некоторым усилием он сообразил, что наступило утро и ночь со всеми ее кошмарными событиями позади. Их еще надо было обдумать, а также составить план действий на ближайшее время.

Он посмотрел на Элисон, лежавшую рядом. Она крепко спала, дыша ровно и глубоко. Если прошедшая ночь даже для ему показалась кошмаром, то каково же пришлось ей! Он-то, по крайней мере, все время находился в гуще событий, в движении, а она ждала, воображая всякие ужасы; ему было не до этого.

Ждать, конечно же, хуже. Во много раз...

Медленно, стараясь не шуметь, он спустил ноги на пол и встал. Все тело ныло, болели суставы, особенно в коленях.

Это было вполне объяснимо. Он почему-то сравнил свое натруженное тело со струнами расстроенного инструмента, который заставили звучать по воле обезумевшего дирижера. Возникшая ассоциация вызвала у него улыбку, настолько она была некстати, хотя и точна, особенно по отношению к мыслям, в беспорядке кружащимся в мозгу.

Все это было весьма некстати.

Но постепенно обрывки мыслей начали складываться в какую-то знакомую картину, хотя он еще не мог понять, в какую именно.

До боли знакомую. Но еще не различимую.

Пока.

Какой-то запах проник в его ноздри. Это был не привычный уже запах специй и ванили, хотя тоже сладковатый. Он напомнил Юго-Восточную Азию, остров Яву, госпиталь в Сунда-Тренч. Тошнотворный запах. Алекс быстро прошел к двери на террасу и уже взялся за ручку, но вдруг сообразил, что абсолютно голый. На стуле у зашторенного окна висели плавки, которые он бросил там пару дней назад. Он взял их и натянул на себя.

— Надеюсь, они не сырые, — произнесла Элисон. — Тут весьма щепетильная прислуга, поэтому я не решилась вывесить их наружу.

— Спи, — откликнулся Алекс. — Ты же только что спала!

— И уже проснулась... Господи, уже четверть девятого.

— Ну и что?

— Да нет, ничего... Я просто не думала, что нам удастся так много проспать.

— Совсем не много. Ведь мы легли после трех. С учетом всего произошедшего и в полдень проснуться — не так уж поздно.

— Как твоя рука? И плечо?

— Немного ноет... Как и все остальное. Но терпимо.

— Что это за запах? — Элисон села на кровати, откинув простыню. Алекс с удивлением обнаружил на ней странную ночную рубашку с пуговичками. Она перехватила его взгляд и улыбку, посмотрела на себя и рассмеялась. — Ночная рубашка моей бабушки. Ночью стало прохладно, а тебя не интересовало ничто, кроме философствования.

Он подошел к кровати и присел рядом.

— Я разболтался, да?

— Тебя невозможно было остановить! Да еще и выпил порядочно. Кстати, как твоя голова?

— Прекрасно. Я принял таблетку перед сном.

— А много пить тебе вредно. Я это и раньше уже замечала... Впрочем, извини. Я забыла, ты не любишь мои британские сентенции.

— Я и сам ночью нагородил порядочно, так что претензий не имею.

— А ты до сих пор уверен в том, что говорил вчера? Как говорится, утро вечера мудренее?

— Пожалуй, да. Главное, что никто не сможет лучше защищать эту землю, чем тот, кто родился на ней, связан с ней всеми корнями... В этом я убежден. И был бы убежден еще больше, если бы Барака не ранили.

— Странное имя — Барак.

— Странный человек. И очень сильный. Такие, как он, нужны всегда. Мальчишки быстро становятся мужчинами, но им не хватает зрелости. Нужна мудрость Барака.

— Кому?

Маколиф взглянул на нее, на ее мило приподнятые брови над ясными светло-голубыми глазами.

— Его стране, — ответил он просто.

— Но у Уайтхолла — другая страна, — заметила она убежденно.

— В каком-то смысле — да. Они очень разные. Но мне кажется очень важным, особенно сейчас, в такой обстановке, чтобы и Барак и Чарли-чел имели успех.

— Это напоминает мне попытку вмешательства во внутренние дела чужой страны, дорогой.

— Я знаю. Все это для меня слишком сложно. Но не для Уайтхолла. И не для Барака Мура. Они видят в этом просто перегруппировку сил... Понимаешь, они не отвлекаются на пустяки. Они методично достигают одной цели за другой, прекрасно понимая, что рано или поздно столкнутся между собой. И не выпускают один другого из вида. Каждый запасается козырями для своей игры.

— Что? — Элисон откинулась на подушку, рассматривая Алекса, который уставился в стену, занятый своими мыслями. — Я тебя немного не понимаю.

— Не уверен, что смогу объяснить. Ты знаешь, как стая волков окружает свою жертву? Как они организуют свой ритм атаки, по очереди наскакивая со всех сторон, пока жертва окончательно не выбьется из сил и не упадет? И только тогда они нападают и рвут в клочья... — Он остановился и перевел дыхание.

— Мне кажется, что Чарльз и Барак — это жертвы, — заметила она.

— Главная жертва — Ямайка; они оба — ямайцы. Волки, враг", — это «Данстон», Уорфилд со своей стаей всяких Шателеро, желающих управлять миром; британская разведка с элитарной агентурой типа Таллона, у которого, в свою очередь, тоже есть стая единомышленников.

Крафт и ему подобные кровососы, вытягивающие все секи из острова. Наконец, не; исключено, что и Халидон, потому что о нем невозможно сказать ничего определенного, пока его не обнаружишь... Волков много.

— И много неясного, — добавила Элисон.

— Для нас, — подчеркнул Маколиф, обернувшись к ней. — Но не для них. И это очень важно. Жертвы выработали свою стратегию — встречать каждого из волков в момент нападения — и уничтожать их по одному.

— А как это связано с... козырями?

— Надо выпрыгнуть из кольца и стать на линию огня.

— Не слишком ли это все абстрактно?

— Ничуть. Когда любая армия — я не шучу, и у Барака, и у Чарльза есть свои армии, — когда армия выдвигается вперед, она обеспечивает свои тылы. В данном случае — поддержку. Запомни. Когда все волки будут перебиты, они неизбежно окажутся лицом к лицу. Вот для этого момента и Уайтхолл и Мур запасаются козырями... Поддержкой. — Алекс замолчал, потом встал с кровати и подошел к окну. Отодвинув занавеску, он выглянул наружу. — Я сумел хоть что-нибудь объяснить?

— Все это сплошная политика, а я в ней не очень-то разбираюсь. Но то, о чем ты говоришь, мне вполне знакомо. Я бы даже сказала...

— Мне знакомо не меньше, — прервал ее Маколиф, отходя от окна. — В истории таких ситуаций множество, а ведь из меня историк никудышный. Куда ни кинь — хоть в Галлии времен Цезаря, хоть в Китае, тридцатых годов нашего века. А Корея, Вьетнам, Камбоджа? А африканские государства... Ведь каждый раз происходит одно и то же. Засилье иностранцев, в стране восстание, интервенция и борьба с ней. Хаос, кровопролитие, взрыв... И, наконец, смена власти на основе так называемого компромисса. Вот тебе и вся схема. Именно этого добиваются Барак и Чарли-чел. И оба знают, что, пока они вместе сражаются с волками, каждый должен стремиться максимально укрепить свои собственные позиции. Потому что когда наступит время для компромисса — а оно наступит обязательно, — каждый захочет диктовать свои условия.

— Из всего этого следует, если отложить пока в сторону прыжки из кольцаи линии огня,что ты не хочешь ослабления армии Барака Мура, правильно?

— Да. Мне бы очень не хотелось, чтобы это произошло именно сейчас. Момент не самый подходящий.

— В таком случае это и есть вмешательство. Ты, посторонний, становишься на одну из сторон. Это ведь не твоя земля, дорогой!

— Но я привел сюда Чарли. Благодаря мне он приехал сюда законно, как солидный ученый. А он — просто сукин сын.

— А Барак Мур — святой?

— Ни в коем случае. Такой же сукин сын. И очень хорошо, что это именно так. — Маколиф обернулся к окну. Солнце дробилось в слегка запотевших стеклах. День обещал быть жарким.

— И что же ты собираешься делать? — спросила Элисон, вставая.

— Делать? — откликнулся он, что-то внимательно разглядывая за окном. — То, ради чего я сюда приехал; то, за что мне заплатят миллион долларов. Закончить исследование или найти Халидон. Что раньше удастся. И убраться отсюда... на наших условиях.

— Разумно, — согласилась Элисон. — А что это за тошнотный запах?

— О, забыл тебя предупредить. Это аэрозолем облили твою комнату, чтобы перебить запахи эфира и дезинфекции. — Маколиф встал совсем близко к стеклу и прикрыл глаза от лучей невысоко поднявшегося солнца.

— Но вонь невыносимая. Там мой купальник. Я могу сходить его забрать?

— Что? — ответил он машинально, привлеченный чем-то снаружи.

— Мой купальник, дорогой! Он остался в моей комнате. Маколиф отступил от окна, явно не слыша, что она говорит.

— Подожди меня здесь. Я сейчас вернусь. — Он вышел на террасу и припустил бегом по направлению к пляжу.

Элисон проводила его недоуменным взглядом. Она подошла к окну, чтобы понять, что же так привлекло Алекса. Через мгновение все стало ясно.

Там, вдалеке, на самом берегу, виднелась одинокая фигура высокого негра, смотревшего в океан. Это был Лоуренс.

Приближаясь к высокому ямайцу, Алекс размышлял, не стоит ли окликнуть того. Инстинктивно он не сделал этого, а лишь слегка кашлянул, прочищая перехваченное волнением горло. Даже этот, звук оказался слишком громким в тишине, нарушаемой шуршанием набегавших легких волн.

Лоуренс обернулся. В глазах стояли слезы; лицо застыло. Мужчина-ребенок, у которого произошла трагедия.

— Что случилось? — мягко спросил Алекс, подходя к обнаженному по пояс юноше-гиганту.

— Надо было слушать вас, чел. Не его. Он ошибся.

— Объясни мне, что случилось, — настойчиво повторил Маколиф.

— Барак умер. Я сделал так, как он велел, и он умер. Я послушался его, и он умер, чел.

— Он знал, что рискует, и он пошел на риск. Думаю, он был, возможно, и прав.

— Нет... Он был не прав. Он мертв, поэтому он не прав, чел.

— Флойд погиб. Теперь Барак. Кто же остался?

Лоуренс впился красными от беззвучных слез глазами в лицо Маколифа. В них стояла недетская боль обиженного ребенка.

— Вы и я, чел. И больше никого... Вы поможете мне, чел?

Алекс не отвел взгляд, но промолчал. Добро пожаловать в революционеры, подумал он про себя.