Свет очага потемнел — привычно уже — и увидал Искра серую тундру, будто отражение в тёмной воде, тундру, в которой духи обитают, как люди и олени. Вьюжный медвежонок остановился на сером снегу, морду повернул — ждёт, зовёт за собой — и Искра полетел, так тихо, как только сумел.

У тордоха — два громадных медведя лежат, как два снежных холма. Охраняют хозяина.

— Скажите, сильные духи, — Искра спросил, — служил ли ещё кто-то моему деду? Поил ли ещё кого-то дед кровью, кормил ли мясом, грел ли своим теплом? Если да — то приведите, покажите мне этого келе.

Встал один медведь, потянулся, завился снежным смерчем, ввинтился в серую муть и из виду пропал. Не успел Искра подумать, сколько времени ждать придётся, как появился сторожевой келе, а в пасти у него — комок серых лохмотьев, да вроде косточки торчат из комка.

Потянул Искра лохмотья из медвежьей пасти — а они шевелятся, дёргаются под его рукой. Отдал медведь добычу хозяину — и превратился комок тряпья в маленького духа. Весь — то ли в облезлых перьях, то ли в клочьях шерсти, ножки тощенькие, с копытцами, четыре ручонки, безобразная морда из живота растёт, а из морды — ветвистые рога. На концах каждой веточки рогов — глазки поблёскивают.

Схватил Искра келе за рог — или за глаз — и встряхнул.

Запищал маленький дух, словно мышь:

— Не губи меня, сильный шаман, и огнём не сжигай! Мне крови не надо — дед твой водкой поил меня иногда, и того мне довольно. Я всюду бываю, всё вижу — не оставляй меня без глаз, великий шаман, я тебе пригожусь.

Не послушал его Искра — встряхнул ещё раз:

— Это тебя дед к нарте не привязал? Это ты людям зло творишь и оленей в тундре душишь?

Перепугался дух, ручками задёргал:

— Что ты, Искра! Где мне оленя задушить! Я для оленя — меньше мошки, мне и палёной шерсти хватит! Я Тихой Птице вести носил да сплетни. Пожалел он меня, не стал к Нижнему миру привязывать — сожрали бы меня его медведи в один глоток!

Задумался Искра.

— Новости носил? Значит, всё в тундре знаешь ты? Значит, знаешь, от чего пали у Высокой Скалы олени?

Взмолился келе:

— Отпусти мои глаза, Искра — не убегу я. Всё расскажу — только дай мне на серые снега смотреть.

Отпустил Искра духа. Встряхнулся дух, как крачка, и на ладонь шамана уселся.

— Слушай, — сказал, — великий Искра. По тундре одноглазые келе рыщут, у каждого — по паре железных клыков. Эти клыки они в жилу оленям втыкают да кровь у них сосут. Всё больше и больше становятся.

— И что же это за погань? — Искра спросил. — Бродячая?

— Да не то чтобы… — замялся глазастый келе.

Он бы договорил, да почувствовал Искра, как тёплые руки его тормошат, живое дыхание на лице — и выдернула его материнская любовь из серого мира.

Потряс Искра головой — тяжёлая голова, в мыслях туман. А Ранняя Заря по лицу его гладила, спрашивала встревоженно:

— Что с тобой, оленёнок? Стал ты, как снег, белый…

И Копьё сказал с укором:

— Улетал он, женщина. Не мешай шаману с келе своими беседовать — его погубишь и себя погубишь.

Испугалась Ранняя Заря, отдёрнула руку. Искра тем временем в себя пришёл. Попросил:

— Копьё, водки у тебя нет ли?

— Водки? — Копьё удивился, но протянул флягу.

Отвинтил Искра крышку, плеснул огню: «За помощь спасибо тебе, отец!» — с ладони стряхнул за полог: «Спасибо и вам, сумеречные звери», — и рядом с очагом на камень пролил несколько капель:

— Для тебя, вестник. И ещё дам, если следы мне покажешь.

Мелькнула перед очагом серая тень — не удержался глазастый пьянчужка, пришёл водку с камня слизать. Искра Копью флягу вернул и попросил:

— Копьё, если друг ты мне, останься здесь, пока мать моя к полётам не привыкнет. Не по злому умыслу, но мешает она мне, сбивает с тропы. Помоги ей — и мне помоги.

Копьё взгляд опустил в огонь. Ранняя Заря головой покачала:

— Страшно мне смотреть на тебя, Искра. Боюсь я за тебя — слишком юн ты ещё.

Искра в щёку её понюхал:

— Прости меня, мама. Шаманский путь — тёмный путь, знаю я уже, куда иду. Позволь Копью мне помочь — привык он, отца заменил мне на эти годы.

Улыбнулась Ранняя Заря беспомощно:

— Что же может женщина вам возразить, сильные люди. Останься, Копьё — и я прошу.

И Копьё улыбнулся в ответ.

* * *

Тем же вечером, когда тьма в тундру опустилась и все лукавые существа, неживые и нежившие, силу свою почувствовали, сидел Искра на корточках у входа в тордох. Обнимал за шею медвежонка-вьюгу, а большим медведям говорил, так сурово, как умел:

— Идите в тундру, сильные духи. Идите туда, где богатый человек Чёрная Скала своих оленей пасёт, идите туда, где стадо детей Ворона корм себе копытит из-под снежного наста. Идите и смотрите, не придут ли к оленям злобные твари, одноглазые и с двумя железными клыками. И если увидите таких — рвите их и душите их, не давайте им живой крови напиться.

Склонили медведи тяжёлые головы, завились снежными смерчами и в сумерках пропали. А Искра медвежонку сказал, в ушко, мягкое и холодное, как свежая пороша:

— А ты, друг мой, маленький келе, слушай. И если услышишь — в мой сон приди, разбуди, — и понюхал медвежонка в ледышку носа. Потянулся медвежонок — и морозным дыханием горящие щёки Искре охладил.

Спал Искра вполглаза. Крохотные духи, насмешники-шутники, ночные следы ему путали: ледяная равнина без единого следа представлялась ему, слепые небеса над ней — а в небесах три солнца мутно мерцают: одно — светлый взгляд Творца из Верхнего мира, а два других — наваждение и морок, обман играющих келе. Не понять Искре, где настоящее, где ложное, где жизнь, а где только видимость её.

Опечалился Искра — но тут шевельнулся в его душе язычок огня, будто пальцем указал: вот, в середине, настоящий свет, твой свет — к нему иди! И медвежонок, верный товарищ, совсем как живой, только слежавшийся снег у него вместо белой шкуры, ткнулся носом Искре в бедро — зимним холодом до самых костей.

Вскочил Искра.

Глухая ночь вокруг, и мама, Ранняя Заря, спит, и Копьё спит, и собаки у тордоха спят — тишина стоит, хоть ножом её режь, не спят только келе, потому что нет у них живого тела и горячей крови, не устают они, а оттого и не отдыхают. Взял Искра в руки бубен, без песни, без звона, лишь обруч сжал в ладонях и тронул кожу — и не улетел, а вышел в шаманский мир, где под опасными небесами дожидался в сером снегу его верный медвежонок.

Зачерпнул Искра в очаге тлеющих углей, в кулаке сжал, вышел из тордоха — и побежал по следам кривых когтей, как по тундре за оленями бегал, так быстро, что чёрный ветер запел в ушах. Бежал — и видел, как медвежьи следы с другими следами перепутались, а другие следы выглядят чудно — будто кто тяжёлую темноту по серому снегу на волокуше тащил. И понимал Искра, что медведи, как волки или собаки, по следу шли — той самой погани, что кровь пьёт из оленей.

Выбежал Искра к вертлявой реке, где табуны богатого человека Чёрной Скалы паслись — и увидел над холмом, что тальником порос, зарево — не на сполохи похоже, а на разлитую кровь или на живой огонь, что по низким тучам расплескался. Взбежал Искра на холм — и замер: увидал, что за холмом вцепились медведи его в громадного духа, не меньше холма ростом. Полосуют чудовище медведи своими кривыми когтями, багровое сияние брызжет. Чудовище — вроде жирного червя, только лапы, словно капканы железные, на голове единственный глаз горит ложным солнцем, да два стальных клыка, как два копья, торчат из пасти. Извивается злая погань, мотает медведей из стороны в сторону, скинуть норовит да клыками достать.

Разжал Искра ладонь — синевато угольки светятся. Дунул в них Искра — и взметнулся из его руки огненный аркан, из сияния, как из ремешков, сплетён. Свернул Искра его петлями — и набросил червю-чудовищу на голову.

Заревело, завыло чудовище, так, что снег вокруг взметнулся, завился метелью — да только Искра натянул аркан изо всех сил, и стянула огненная петля червя намертво. Почуяли сумеречные медведи, что помощь к ним пришла — и принялись тварь драть и жрать, кусками вырывать из неё черноту и туман клубящийся.

Подошёл Искра ближе:

— Откуда ты, — спросил, — порождение мрака, сюда приползло? Зачем оленей убиваешь?

Повернуло чудовище голову к Искре, оскалилось и единственным глазом ослепить хотело — да Искра и на настоящее солнце мог смотреть, не мигая. Размахнулся он — и бросил оставшиеся угли прямо в горящий глаз. Взвыло чудовище — и погас неживой свет.

Прошипела тварь в бессильной ярости:

— Если не я, так братья мои оленей пожрут, а людьми закусят!

Усмехнулся Искра.

— Всех их огненной петлёй удушу, чтобы людям от них вреда не было, — и так аркан натянул, что из-под петли глухая темнота на снег полилась, как кровь.

Проскрежетала тварь, издыхая:

— Сильный с келе — с людьми слабый… Люди тебя самого арканом удушат…

Дёрнулось чудовище напоследок — и дух испустило. И услышал Искра, как рассекают ночной воздух железные крылья: слетел с неба Ворон, сел на тушу твари, словно на заячью тушку, и принялся чёрные сгустки клевать.

Хотел Искра медведей от туши оттащить — не даются. Тогда прокусил он мизинец, запахло кровью — и на капли крови подползли медведи к его ногам, как щенки, что перед хозяином провинились. Щёлкнул их Искра по ледяным носам — и оставил Ворона на туше пировать одного, а сам по следу твари пошёл.

Далеко след по тундре тянулся — пока шёл Искра, уже и небо светлеть начало — но долго или коротко, а привёл к человечьему тордоху. Богатый тордох, белыми шкурами покрыт, деревянные фигурки келе на шестах висят, а на вешалах — юкола жирная. Оленье стадо вдалеке пасётся. И серый снег вокруг весь перемазан темнотой, словно помётом чудовищ.

«Кто бы был, — подумал Искра, — этот богатый человек? И как ему удаётся страшных келе на стада детей Ворона напускать?»

Не хотелось ему заглядывать в чужой тордох богатого человека — но решился Искра и проскользнул тенью внутрь. И увидел: в пологе Гнус спит, а с ним — молодая женщина.

Так удивился Искра, что вылетел из шаманского мира в человечий, словно пушинка в ондигил — и оказался у своего очага. И тело было лёгким, и голова была легка — и лил Искра водки огню, лил водки медведям, а сам думал.

И никак не мог понять, что это значит: вошёл он в жилище Гнуса — а Гнус не проснулся. Смотрел он на тордох Гнуса — и не видел, что шаман там живёт. И никто-то Искру не остановил, не оказалось возле тордоха никакой охраны.

А ведь весь снег вокруг злыми келе истоптан, словно оленье пастбище — копытами.

И чем больше думал Искра, тем лучше понимал, что нет у Гнуса от самого Искры никакой защиты — и от тех келе, что вокруг его жилища бродят, у него тоже защиты нет.

Если и шаман Гнус — то слабый шаман. Шаманчик-евражка, шаманчик-мышонок… и теперь Искре воевать с поганью, что оленей губит, и то враньё распутывать, которым Гнус других шаманов заплёл, словно паутиной.

Но как же Гнусу было не врать, если истину он, скорее всего, и не знает?

Впервые увидел Искра, как сам себя может человек в самолов загнать. И что с этим делать — не мог он пока догадаться.

* * *

Ничего Искра сородичам не сказал. Ни к чему им — да и не поверят они.

А когда спросил его Тальник: «Что ж, Искра, надумал хоть что-нибудь — или всё своим чередом идти будет?» — только и ответил Искра:

— Я, дедушка Тальник, всё сделал, что шаманчик-мышонок может. Медведей Тихой Птицы к своей нарте привязал — если они оленей душили, то теперь перестанут. А больше я ничего пока сделать не смогу — разве вот только колено твоё погреть, чтобы сгибалось оно легче.

Он промолчал — и сородичи промолчали.

Только тогда начали говорить, когда мор олений пошёл на убыль. И говорили, что совладал Искра с медведями Тихой Птицы, хоть и ростом пока по плечо настоящему мужчине. Брусника даже заметила, какие тени легли у Искры под глазами и как лицо у него заострилось, словно у голодного или давно больного — но и она не знала, что приходится Искре воевать, одному за всех.

Не с медведями деда своего названого — с бродячими келе, что к Гнусу прибились. Повзрослел Искра за одну луну на десять лет.

И подарки у сородичей просить не мог — не поворачивался язык, когда он пустые вешала видел или в ровдуге на жердях — дыры протёртые.

А по вечерам, когда засыпала Ранняя Заря, сидел Искра у огня рядом с Копьём, названым отцом, пил брусничный чай, думал. Хотелось ему с Копьём поговорить, совета спросить — да рассказать он не умел: о келе-кровопийцах, о стойбище Кровавого Мора на берегу Песцовой реки — как расскажешь? Сильный воин — простая душа, ничего в Срединном мире не боится, но Нижний пугает его, как всё непонятное пугает.

Ошибся Искра. О схватках Искры с бродячими келе Копьё догадывался. О большем догадывался, чем Искра мог себе представить. И однажды, после очень хорошего дня, когда всё Искре удавалось, сказал Копьё:

— Конечно, сумеречные медведи — опасные твари, и бродячие келе — тоже на пискучих мышат не похожи… но опасаться тебе надо людей. Гнуса надо опасаться — и сородичей. Вдохновение у тебя — больно заметное, сильный ты шаман, а шаманская сила — угроза. Как бы ты её ни явил — будут тебя бояться, Искра.

— Я же никого не пугал, — удивился Искра. — С чего бы бояться меня?

Поднёс Копьё к трубке уголёк, выдохнул дым. Проговорил медленно:

— Ты, Искра — как нож. Можно ножом злой нарыв разрезать, чтобы яд выпустить — а можно перерезать горло. Но когда глядит простой человек на нож, он про злой нарыв не вспомнит — он лишь то в уме держит, что можно нож под ребро всадить.

— Но ведь благодарили меня сородичи, — сказал Искра. — Я бродячих келе отвадил, боль выгоняю из тех, кого она мучает…

Посмотрел Копьё на него — сурово и грустно:

— Видно, послан ты мне судьбой вместо сына… да лучше бы ты плохим охотником был, чем хорошим шаманом. Лучше бы дурачком был, чем умным не по годам.

— Не умён я, — сказал Искра. — Не понимаю.