Вздохнул у ноги медвежонок-келе. Прищурился Искра. Сказал:

— Найду способ. Может, есть где-то вход в Нижний мир, что живого человека сюда пустит. Всю жизнь буду искать — а найду. Нечего злой погани людей в рабство обращать.

Переглянулись мёртвые.

— Что ж, — младший сказал, — ищи свой вход. Быстрей ищи: жаловался Кровавый Мор, что стали его рабы стары, сгнили, на ходу разваливаются — новых ему надо. Не нашёл бы он себе новых рабов в землях Ворона.

Ответил Искра — тихо:

— Понял я. Вернусь под небо — сделаю, что смогу, и для вас, и для братьев своих.

Повернулся и прочь пошёл — и тут лицом почувствовал, как рванул в неживом воздухе ледяной ветер — и услыхал, как железные крылья свистят. Оглянулся — и увидал, как летит во тьме Ворон, зелёные сполохи на железных крыльях играют, мрак перед ним расступается с визгом.

Склонил Искра голову.

— Пришёл ты, — сказал. — Что ж, вот я. Хочешь — кровь мою пей, хочешь — мясо ешь, хочешь — говори, слушать буду.

Опустился Ворон на валун, вцепился в камень когтями — кровь из камня потекла.

— Э, — сказал человеческим голосом, — пришёл ты. За мной иди. Дед тебя ждёт.

— Не поспею я за тобой, — ответил Искра. — Ты летишь, я по земле иду, а шаги тут медленны, словно в воде.

— Успеешь, если захочешь, — сказал Ворон, взмахнул крыльями и взмыл ввысь.

Переглянулся Искра с медвежонком — схватил медвежонок его пастью за малицу и вперёд потянул. Обнял его Искра за шею — и тут же подхватил обоих чёрный вихрь, взлетели они над серыми снегами, и понесло их вперёд, будто пушинки.

Смотрел Искра сверху, далеко видел. Берег моря видел — где тёмная вода в серые скалы бьётся, а на берегу келе-тюлени чьё-то мясо едят, то ли кита, то ли кого другого. Богатое стойбище видел: то ли мёртвые там живут, то ли сильная нежить, не разобрать. Круглое озеро увидал: лежит среди пепельных снегов, как плошка, вода в нём тусклая, чёрный вихрь рябь на ней поднял. А неподалёку от Круглого озера тордох стоит из белых шкур — багровое марево над ним повисло, как над пожарищем.

У белого тордоха ворон на землю опустился — сам ростом с тордох. Улёгся вихрь — и Искра ногами о землю с размаха ударился, медвежонок опять к боку его прижался: увидали оба, что к шестам у тордоха два громадных медведя привязаны арканами из человеческих волос. Морды у медведей внимательные, как у людей, багровые сполохи в глазах плывут, а тела — злая метель; почувствовал Искра в них силу беспощадной зимы.

Но не оробел — понял.

Из тордоха Тихая Птица вышел. В парке из седой волчьей шкуры — и седая коса до самой земли, лицо иссохло, руки — как совиные лапы, но глаза горят, словно у волка под холодной луной. Мудро, недобро.

— Пришёл ты… — сказал Тихая Птица.

Однако и тут не испугался Искра. Рад он был деда видеть — и чуял сквозь подземный шаманский морок его человеческую суть.

— Пришёл, — ответил. — Давно хотел прийти, да сил не хватало у меня. Давно хотел спасибо тебе сказать — за медвежонка и за то, что отсюда помогаешь мне.

Помолчал Тихая Птица — думал.

— Вырос ты, — сказал, наконец. — Вижу, как маленький келе к тебе жмётся. Отдам тебе медведей, сам Ворон поможет — но не забудь: шаман за дар свой в ответе и за духов своих в ответе. Слишком ты ещё молод — да ничего, видно, не сделаешь: понадобятся силы тебе. Домой, к Круглому озеру возвращайся.

— Запомню, — сказал Искра. — И домой вернусь, как только смогу.

И в тот же миг почувствовал он, как на плечи его тяжёлые ладони опустились — а чутьём догадался: не ладони это, а лапы Ворона. Громадное крыло перед ним весь Нижний мир заслонило, хлестнули перья по лицу — словно тальниковыми прутьями наотмашь, словно струёй кипятка, до жгучей боли — и вышвырнула боль Искру назад в Срединный мир.

Еле глаза открыл Искра — веки тяжёлые, тело тяжёлое, будто мокрым снегом набито, а половина лица горит нестерпимо. Копьё, учитель и товарищ, смотрит встревоженно:

— Далеко ты на сей раз улетел, Искра. Еле-еле я твоё дыхание слышал — думал, совсем ты это тело оставил. А потом увидел, как на лице у тебя эти перья проступили — и понял: сам Ворон тебя отметил. Силу дал?

Улыбнулся Искра еле-еле:

— Силу дал. А взамен слово взял, что в родное стойбище вернусь. Видно, дед мой, Тихая Птица, чьи-то следы на берегу Круглого озера увидел. Поедем туда, Копьё!

Ответил Копьё хмуро:

— Поедем, когда в себя придёшь. Не то улетишь по дороге — где стану душу твою ловить… Мясного отвара тебе выпить надо и выспаться без шаманских чар — а без того не повезу я тебя.

— Правильно ты говоришь, — прошептал Искра и провалился в сон — снилось ему, как неистовая метель по лицу его режет и сечёт, боль снилась, ледяная и раскалённая.

Только на следующий день заглянул Искра в плошку с водой. Лицо своё увидел — наполовину в чёрных перьях шаманской татуировки. В чёрных перьях Ворона.

Два лица у шамана: одно — чистое, для мира людей, второе — отмеченное клеймом Нижнего мира. Два пути у шамана — на свет и во тьму.

Есть, из чего выбирать.

* * *

Вернулся Искра домой вместе с солнцем — новая весна начиналась.

Смотрел вокруг — и дивился: в памяти тордохи концами жердей в небо упирались, вешала облака цепляли — а нынче… «Как же, — думал, — вырос я. И как был мал, раз камешек горой мне казался, а евражка — медведем».

Увидали упряжку Копья дети Ворона, сбежались. Спрыгнул Искра с нарты — мать увидел, а она — его.

Подбежала, обняла, нюхать стала — глаза, волосы:

— Вернулся, мой оленёнок, мой огонёк, мой желанный, светлый, тёплый, вернулся! — и отстранилась. — Уже не младенцем — юношей пахнет от тебя.

Тронула пальцами татуированную щёку, подняла голову за подбородок, заглянула в глаза:

— Ты ли это, Искра? Ворон тебя отметил, огонь отметил — глаза отца у тебя, повзрослел ты. Помнишь ли меня, шаман?

Искра руки её взял, прижал ладони матери к своим щекам:

— Почему так говоришь, мама? Каждую минуту о тебе помнил. Очень хотел домой, только ведь нельзя было мне — сама знаешь.

Смотрела на него Ранняя Заря гордо и грустно:

— Смотришь, как взрослый, говоришь, как взрослый. Вырос. Без меня вырос.

Улыбнулся Искра:

— С тобой. В снах приходил к тебе.

Тёрся щекой о ладонь матери, пальцы её обнюхивал — и думал печально: «Тяжело будет мне дома свой путь в серых снегах протаптывать. Копьё не любит камланий, боится полётов — а что же с мамой будет? Улечу — перепугаю её, от страха она мешать будет мне, себе повредит, мне повредит… Как же помощи ждать от мамы, от доброй женщины, от слабой женщины?»

Руки её отпустил, с нарты мешок взял, развязал:

— Подарок тебе, мама.

Вздох прошёл по толпе детей Ворона — и ахнула Ранняя Заря: на руки ей легли невесомые шкурки, драгоценные шкурки. На белый туман песцового меха — главное чудо, чёрно-серебряное, мерцающее, переменчивое, невероятное — бесценный мех седой лисы. Окунулась Ранняя Заря лицом в мех, как в облако:

— Неужели ты их добыл, Искра? Ты — настоящий охотник, Искра!

Усмехнулся Искра чуть заметно, тихо сказал:

— Настоящий шаман, мама. Совсем не охотник. Шаман.

И тут же рядом рассмеялся старый Тальник сухим смешком:

— Что ж, Искра, значит, не самоловом поймал песцов и лису, а люди тебе шкурки принесли? Дело шамана — читать следы во тьме да лучший мех требовать за это!

Слова эти бросили Искру в жар — стыда, только другого стыда. Стыда за чужие дела.

— Келе мне указали, где самоловы насторожить, — сказал Искра горько. — Чем я тебя обидел, Тальник, что ты в моих словах, будто в бисерном шитье, узелки ищешь?

Прищурился Тальник:

— Сам ты себя шаманом назвал. Ждали мы защитника и богатыря из огня и солнечного света, а явился шаман, что сам, по доброй воле, в темноту ушёл едва ли не с младенчества. Сколько не рисуй перьев на себе — до солнца тебе не подняться, шаман, и рядом с Вороном не летать. Чему же учил тебя Копьё? У Гнуса бы поучиться тебе.

Вздохнул Искра — и обиду вдохнул, так глубоко, как мог:

— Деда моего, Тихую Птицу, видно, забыли уже?

Ответил Камень, хмуро:

— Отчего — забыли? Хорошо помним — не даёт он забыть о себе. Обещал медведей своих к нарте привязать, а сам отпустил. Рыщут медведи его по тундре, наших оленей давят — только и ждём, что за людей примутся вот-вот. Добрый шаман, говоришь? При жизни. Если нам повезёт.

Поразился Искра:

— Как же так? Я же сам видел…

И Высокая Сосна хмыкнул:

— Вот где беда. Ты видел одно, Гнус видел другое, Тихая Птица видел третье… Бродите во мраке, шарите ощупью — а кто из вас видит правду? Тихая Птица был белый шаман, Гнус — чёрный, и скрыть этого не хочет, а нам-то какая разница? Если келе Тихой Птицы на оленей нападают, а Гнус их отгоняет — кто тут прав? Гнусу уже последнее отдали мы — лишь бы повального мора оленям не было… но долго ли он будет медведей Тихой Птицы на привязи держать?

Оглянулся Искра потерянно.

Вот же они, у нарты, медведи Тихой Птицы. Громадные тени вьюги, на солнечном свету их еле видно: один сидит, лапу с железными когтями вылизывает себе ледяным языком, второй прилёг, как уставший пёс. Оба — кровь Искры пробовали, оба — на него взглянули покорно. И медвежонок-метель у ноги жмётся — всегда его Искра чувствует, или совсем рядом, или за стенкой тордоха. При нём ведь, при Искре, дед медведей своих от последнего своего жилища отвязал. Или у Тихой Птицы ещё медведи были?

А люди увидали, что растерян Искра, почти испуган. Растерялся — значит, виноват?

Мама, ворох шкурок прижав к себе, взглянула на Тальника умоляюще, на Камня — беспомощно. Тоже вину чувствует?

— Ты сходи, Искра, — Камень сказал, — к стойбищу Чёрной Скалы, богатого человека. Что увидишь? А чаек увидишь. Чайки над дохлыми оленями кружатся. Но Чёрная Скала голодать не будет, даже если сотня оленей падёт у него. А мы?

Поднял Искра голову:

— Беда, — сказал тихо. Но твёрдо. — Беда, конечно. Но почему ты в этой беде деда моего обвиняешь?

— И тебя, — сказал Высокая Сосна. — Послушали мы Тихую Птицу — зря, тебя от келе прятали — зря. Беду вы принесли. Если бы не Гнус, была бы нам всем погибель.

Стоял Искра в кругу родичей — один, только медвежонок ему ногу и бедро холодил. Стоял Искра, смотрел в лица — и не знал, что сказать.

Прав был дед — беда. А что Искре теперь делать с этой бедой?

И тут сказал Копьё:

— Враньё это. Искра жизнь мне спас, смерть прогнал от меня. И вам беды не будет от него. Забыли уже, как Искра от вас боль отводил?

И на Тальника посмотрел — а Тальник голову опустил:

— Дык это… есть скоро нечего станет нам…

— Ну да, — Копьё бровью повёл. — А виноват в том шаманчик, которого семь вёсен в стойбище не было. Умно говоришь ты и дельно, старик.

Тут Брусника толпу растолкала, пробилась. Искре улыбнулась, по чистой щеке погладила его — и повернулась к родичам.

— Эх, вы, — фыркнула, — старые олени! Келе вместе с оленьими душами и разум у вас сжевали? Тут дело — три старика не разберут, а вы хотите, чтобы мальчишка немедленно всё разобрал и распутал! Виноватого нашли! Что ты на снегу потерял, Тальник? Ты на меня погляди! И на Гнуса прямо погляди, его в лицо спроси!

Тальник головой мотнул, проворчал:

— Прилетела куропатка, крыльями захлопала… — а только заметно, что стыдно стало ему.

— Раз вы, олени, языки свои проглотили, я, куропатка, сама у Гнуса спрошу, когда приедет он, — Брусника ответила. — А Искре надо время дать. Пусть он следы разберёт. Пусть посмотрит сам. Может, шаманское зрение поможет ему.

Слушал всё это Искра и думал. Печально думал.

Забыли деда его, совсем забыли. Гнус о Тихой Птице дурные слова говорил — старики и поверили. Может, не сразу, но за семь вёсен поверили. Его, Искру, тоже забыли — а помнили только тайныкут, счастливый амулет: ждали, что вернётся прекрасный юноша, солнце над стойбищем остановит, чтобы всегда здесь весна сияла, а всё зло тут же прочь сгинет без следа. А появился мальчишка, с татуировкой и бубном, с клеймом Нижнего мира, с тёмными шаманскими тайнами… Кто им докажет, что сам Ворон отметил его? Копьё? А почему они должны Копью верить? Копьё — не герой, не богач и даже не шаман…

А сам Искра стоит, как перепачканный младенец, молчит. Конечно, решат родичи, что нечего ему сказать. Не прекрасный юноша, а глупый мальчишка — чего и ждать от него! Ишь, перьями самого Ворона разрисовал себя…

Но как им сказать? Сказать: да вот же дедовы сумеречные медведи! — и на свою нарту показать? Так не увидят они и решат, что он, Искра, над стариками смеётся. Не выйдет так, надо по-другому.

И сказал Искра:

— Говорить о беде — зря время терять. Беду прогнать надо. Я ещё не видел ничего: буду смотреть, следы искать. Исправлю, если сил хватит у меня.

— Если, — снова хмыкнул Высокая Сосна. — Если хватит. Если.

Но вдруг Тальник головой покачал укоризненно:

— А ты хочешь, чтоб оленёнок-сосунок в оленегонных состязаниях приз тебе принёс? Чтобы только из-под матки десять шаганий без отдыха пробежал? Не от ума это.

И даже Камень сказал:

— И верно. Пусть ищет следы, коли может. Никогда я не слыхал, чтоб шаманчик-оленёнок, которому в ножички и догонялки играть и играть, следы злой погани нашёл — но на свете, говорят, всякое бывает.

А Искра подошёл к матери и Копью. Им сказал:

— Пойдёмте в тордох. Чай будем пить. Мне подумать надо.

Никто из сородичей его не остановил. Откуда-то у них надежда появилась, а откуда — понять невозможно.

* * *

Ранняя Заря чай заваривала, Копьё табак курил. Говорили они о Песцовой реке, охотничьей удаче, ярмарке в Светлом распадке — о хороших вещах говорили. А Искра сидел в стороне, чтобы их не отвлекать. Сидел в стороне, бубен держал, без колотушки, пальцами постукивал в него. Бубен согрелся — и Искра напевал тихонько, почти про себя:

— Слушай меня, маленький келе, снежный приятель — и смотри. Вокруг смотри — а я твоими глазами смотреть буду. Покажи мне дедовых медведей — всех.