По вторникам и четвергам он покупал кефир без четверти восемь. Для этого специально выходил из дома и шёл по многолюдной улице; обратно возвращался коротким путём – через пустырь. Там жгли мусор.

Впрочем, кефир можно было бы купить и пораньше, например без десяти пять, когда он возвращался из института, тем более что гастроном был по пути. Однако это нарушало заведённый порядок: вечерняя прогулка теряла своё целевое назначение, то есть какой бы то ни было смысл, а смыслом он дорожил всегда, ибо потакать бессмыслице обстоятельств – это слишком большая роскошь для делового человека. И потом нужно иметь в виду: с пакетом кефира связан опредёленный стереотип восприятия – бытовизм, что-то такое предельно заземлённое, нечто кухонное, личное, интимное; он был достаточно неглупым и интеллигентным человеком, чтобы не задумываться о такой ерунде, и всё-таки не мог себе позволить нести на глазах учеников, едва ли не боготворивших его как учителя, мокрый и жалкий пакетик кефира.

Они ждали возле парадного, мальчик и девочка. Плюс-минус три или четыре минуты, погрешность автобусного расписания, он учитывал, корректируя частоту шага – ровно в пять подходил к двери.

Он любил пунктуальность и любил, когда её любили другие.

С учениками здоровался за руку. Девочка тут же спешила пожаловаться на какую-нибудь трудную задачу, тем самым давая понять, что не теряла зря времени. Он говорил: «Хорошо, разберёмся», – и медленно поднимался по лестнице. Он никогда не спешил подниматься; поэтому шедшие за ним мальчик и девочка могли бы вообразить, что он пересчитывает ступени. На самом деле он сосредоточивался. Или рассредоточивался. Так или иначе, из сферы кафедральных интриг и студенческой бестолочи он переносился в уютный и домашний мирок нехитрых задачек по физике. Суровая логика здесь причудливо переплеталась с какой-то опереточной выразительностью: семидесятикилограммовый мужчина, например, подпрыгивал в свободно падающем лифте, генерал Засядько, вспомненный для «оживляжа», бросал свою первую боевую ракету (см. учебник Знаменского), а безымянный конькобежец пасовал перед угрозой потерять устойчивость, – он не мог выбрать, бедняга, угол наклона тела, дабы не упасть при известном радиусе круга.

Пока мальчик и девочка доставали свои тетради, он курил у окна, созерцая макушки деревьев. Потом опускался в мягкое кресло. «Да, – говорил он, подумав, – на экзамене эту задачу решают немногие». И, выдержав надлежащую паузу, он возвращал уверенность конькобежцу, полагая известным коэффициент трения между поверхностью льда и коньками. Девочка смотрела на преподавателя с уважением и благодарностью, почти влюблённо. «Он всё знает!» Мальчик краснел. Он почему-то краснел очень часто, особенно когда к нему обращались на «вы», – вероятно, считал унизительным пользоваться услугами репетитора. Это было забавно.

Обычно на одном из первых занятий он показывал своим ученикам «кандидатские корочки». Конечно, не с целью самоутверждения, – родители (а он предпочитал иметь дело с отцами) прекрасно знали, кому и за что они платят деньги. И всё-таки он доставал, как бы случайно, как бы между прочим свои «кандидатские корочки», и мальчики или девочки брали их с благоговением в руки.

Каждый добивается своего. При определённых способностях, усидчивости и целеустремлённости можно добиться многого, очень многого. Иными словами, он намекал на перспективы. Кто-нибудь обязательно спрашивал: а скоро ли он защитит докторскую? Докторскую? Докторская – не самоцель, и потом, знаете ли вы, что такое докторская? Докторская – это значит открыть новое направление в науке или, по крайней мере, закрыть старое. И тогда он жаловался на безынициативность подчинённых, на консерватизм руководства, на катастрофическую нехватку свободного времени (к понедельнику – статью в межвузовский сборник, к четвергу – тезисы на конференцию), тон разговора при этом не оставлял сомнений: он уже открыл (или закрыл) всё, что требовалось.

О своей диссертации всегда говорил охотно. Вернее, говорил охотно о трудностях, с которыми была сопряжена защита. Дочь, сын, жена, правда, теперь бывшая… (Нет, если вы идёте в науку, то не спешите жениться!) Впрочем, он не доверял вообще женщинам: будь его воля, издал бы декрет, запрещающий им подавать документы в технические вузы. Конечно, это к вам не относится, должны быть исключения, и всё-таки женщина в науке – это («гм, гм!») хуже, чем за рулём. Нет, серьёзно… Ну так вот, последние три месяца он писал на другой квартире – как приезжий студент, снимал комнату, медленно доводил себя до нервного истощения. Он вывел формулу. Он предложил метод. Защита была блестящей. Ни одного против. Нужно бороться.

Иногда в его глазах вспыхивал живой огонёк, сглаживались на лбу морщины. Запомните, говорил он, студенческие годы – лучшие в жизни; слишком поздно мы осознаём это. Со студентами, однако, у него были сложные отношения. Из пёстрой и, как ему казалось, инфантильной массы он выделял единицы – целеустремлённых и целенаправленных; особая благосклонность к ним проявлялась на лекциях, когда он при случае упоминал имена примерных. Его серьёзно беспокоило, что теперешнее студенчество не знает слов «Gaudeamus». Более того, многие не умеют произнести название гимна. Какая тут общность, если главное – выпить! «Куда вы идёте?» – спрашивал он учеников, и те пожимали плечами. Его не любили студенты, не любили преподаватели, многие не любили. За принципиальность.

Репетиторские занятия он скромно называл ликбезом: «Забудьте всё, что учили в школе, начнём сызнова». И они начинали.

Закон Ома в дифференциальной форме… Он всегда давал больше, чем требовалось. Программа – не догма. Весь текст, необходимый для усвоения, он просто задиктовывал, контролируя боковым зрением правильность записей в тетрадях. Нервозная борзопись мальчика его озадачивала: манера пропускать гласные, столь свойственная импульсивным юношам, могла подвести на русском письменном. Зато девочка прекрасно усвоила уроки чистописания, ей следовало бы учиться на каллиграфа, а не радиофизика. Продолжительность занятий целиком зависела от скорости её письма, мальчик справлялся в два раза быстрее и сэкономленное время посвящал чтению написанного, но никогда не исправлял ошибок. «Подчеркните слово „однозначно“». И они послушно подчёркивали указанное слово, причём девочка пользовалась линейкой, и эта школярская аккуратность бесила его. Но он не подавал вида. Не торопил, не делал замечаний, всегда был внешне спокоен.

Два часа пролетали быстро. В сущности, он отдыхал на занятиях; ощущать себя не просто преподавателем, а даже где-то жизнеучителем было приятно: о чём бы он ни говорил – о возрасте Вселенной, о проблемах создания искусственного интеллекта или о природе моральных ценностей, – всё выслушивалось с одинаковым почтением. Однако он не злоупотреблял лирическими отступлениями и никогда не предлагал чая. Он сохранял дистанцию. По прошествии нескольких месяцев, сталкиваясь в коридорах института, они переставали узнавать друг друга, словно никогда не встречались, зато сейчас, провожая в прихожей, он долго и с чувством пожимал потную ладонь мальчика и отвечал на девочкину улыбку вежливым, многообещающим кивком головы.

– До свидания, – говорили мальчик и девочка.

– Желаю успеха, – говорил он.

Он проходил на кухню и открывал форточку. В зависимости от настроения выкуривал сигарету или приседал восемь раз. Или ничего не делал.

Электронные часы идут бесшумно. Тишина затопляла квартиру.

Он заглядывал в холодильник и прикидывал, нужно ли покупать яйца. Каждый вечер он приготовлял глазунью, мрачные мысли о губительном холестерине подавлялись холостяцкой ленивостью. Иногда варил макароны, вермишель, рожки, но не любил чистить картошку. Впрочем, свой образ жизни не находил наилучшим. От бескислотного гастрита и хронических запоров лечился кефиром.

И он шёл в гастроном. Шесть минут по многолюдной улице, четыре – через пустырь, если не считать заминки возле костра. Но заминка вошла в ритуал: он приостанавливался, чтобы посмотреть на пламя. Там жгли мусор.

Стулья… Когда привезут в лабораторию новые стулья?

Или, например: Зина-лаборантка, скоро уйдёт в декрет…

Одолевали заботы.

Огонь отвлекает. Искры устремляются к небу. К жизненным невзгодам нужно относиться философически. Тезисы к очередной конференции легко сдуваются с тезисов позапрошлогодних и позапозапрошлогодних чтений; восемь лет он выступает с одним и тем же докладом. Аспирант-соавтор допишет работу. Всё впереди (позади, сбоку). Принципиальность принципиальностью, жизнь жизнью. Матрац, обгорая, обнажает пружины.

Искры.

Внезапно он ловил себя на мысли, что ни о чём не думает. И тут же отмечал факт парадокса: он ловил себя на отсутствии мысли. Оставалось одно ощущение – неясное, смутное, знакомое любому человеку; обычно оно появляется вдруг, но он научился вызывать это: ощущение того, что всё уже было. Костёр, голоса, блики и тени на лицах. Вечный пустырь. Сладостно-щемящее желание что-то предчувствовать. Великое что-то. Большую беду, быть может, предательство… «А!» – говорил он себе и, несколько встревоженный (одухотворённый… умиротворённый…), возвращался домой.

Дома включал телевизор. Не спеша пил кефир. Выключал телевизор. Думал, позвонить или нет. Можно позвонить и в другое место. Можно не звонить вовсе. Всё можно.

Или ещё лучше: ложился на кровать, вытягивал ноги, брал с полки не глядя (она над головой) верхнюю книгу (чаще попадался Феофраст, выигранный в обществе книголюбов) и читал, где придётся: «Скаредность – это неизменная боязнь расходов… Подлолюбие – это пристрастие к пороку… Тупоумие – это душевная вялость…»

Он улыбался простодушию древних.

Он зевал, глаза закрывая.

1988