«Письмо из Ленинграда», – сказала соседка; сердце моё так и заколошматило. Я подошёл, взял, я был уверен, что письмо от неё, и вместе с тем удивился – не столько тому, что может быть письмо от неё, сколько тому, что заколошматило сердце, – эту страницу мы считали уже перевёрнутой.
Что было, то было… А было, на самом деле, письмо вовсе не от Марии, прислали они, не она. Кто, я не сразу понял – заказное письмо. Я распечатал конверт и достал тонюсенькую брошюрку, экспресс-бюллетень, я никак не мог уразуметь, от кого и зачем. Какие-то формулы, таблицы, текст вроде бы заумный – я-то при чём тут? Мне-то на что? И вдруг, смотрю, приглашение – батюшки светы! Тут-то я всё и припомнил. Я и раньше вспоминал часто: три дня в Ленинграде, весна, бульвар Профсоюзов, Мария… То совещание, в конце концов, пренелепейшее… Некоторые аспекты.
Мария! Гляди, берегись, – они и до тебя доберутся.
Я сидел за столом, и было мне весело. Мне было весело и печально – так всё глупо. Раньше я получал из Ленинграда другие письма, и писала она мне почти через день, и я ей писал, и были мы… ладно; были мы на год моложе, речь о другом – о том, что вот, что теперь получаю.
Более всего забавляло меня приглашение. Подписал его некто Лодыгин (вспомнил, вспомнил Лодыгина). Он приглашал меня как сопредседателя координационного комитета (это я-то сопредседатель!..) принять участие в их семинаре. Семинар состоится в Доме учёных двадцать второго, вернее, уже состоялся, потому что сегодня тридцатое, и это тоже забавно: письмо шло чуть ли не месяц. А иначе у них и быть не могло, ведь они думают, что я живу где-нибудь на Васильевском острове, или на Петроградской, или в Купчине, а я в Кильдинстрое живу, лет, наверное, десять, есть такой город[4]. Они думают, что я сяду на троллейбус и приеду на их семинар как ни в чём не бывало, но не ходят в Ленинград из Кильдинстроя троллейбусы; и что я работаю, думают, в ленинградском одном журнале, недавно выходить начавшем, – письмо туда адресовано, – а я не работаю там, я работаю здесь. Там, в журнале, письмо моё распечатывать не стали, оно полежало недельки две-три, потом сюда переправили, я получил.
Хорошее было совещание, есть что вспомнить. Я приехал к Марии.
Я приехал к Марии.
В общем, я приехал в Ленинград на три дня, неважно зачем, и если бы не личная просьба моего редактора мне бы и в голову не пришло нигде заседать.
«Мой редактор» громко звучит. Меня нельзя редактировать. Года два назад мы повстречались в Мурманске, у меня как раз была выставка в Доме культуры, он увидел, сказал «присылайте», и я присылаю. Время от времени я высылаю фотоэтюды; мой редактор, прежде чем передать их в отдел оформления (а он редактор, как я понимаю, массового отдела), сам сочиняет короткие подписи – этакие лирические миниатюрки из трёх-четырёх фраз: осень, зима, самый вкусный пирог, чайки над морем, мишка на Севере… Журнал у нас для домохозяек. Я говорю «у нас», потому что те публикации, редкие пусть и нерегулярные, но всё ж моих фотографий, дают право мне, как тут объяснили, величаться «нашим постоянным автором».
Так вот, я пришёл тогда не вовремя. Что-то у них произошло. Или готовилось произойти. Или нет, пожалуй, ничего не происходило, то есть происходило, что и везде: тот, что ли, дух отчасти смятения, отчасти энтузиазма, охвативший тогда различные слои нашего общества, овладел коллективом редакции. Он овладевал и мною, я ощущал это почти физически, как он стремительно мною овладевает, пока я шагаю себе по редакционному коридору мимо комнат учётчиц писем, где они, учётчицы писем, о чём-то гудят возбуждённо, мимо фигуры иду ответственного (сразу видно, ответственного) секретаря, монументально застывшей напротив доски объявлений, мимо «да! да! да!» – громогласного и с кем-то согласного: «да! да! да! да! да! да! да!» – словно молотком в своём кабинете стучащего заместителя главного, и далее, далее – вплоть до последнего закутка, где за войлочной дверью, в сигаретный дым погружённый и рукописями заваленный, тайно медитирует бедный, бледный, похожий на скелет мой редактор. Я вошёл, поздоровался и протянул ему слайд. Мой редактор засунул слайд в щёлку нехитрого диаскопа (прибор этот хранится в ящике его стола)[5] и, один глаз прищурив, другой глаз к диаскопову глазку почти прижав, стал смотреть на свет от настольной лампы. То, что он увидел, особой оригинальностью не отличалось, но было исполнено не без выразительности – радуга над сопками, вот и всё. Вопреки ожиданию мой редактор воздержался от замечаний и не стал под снимок придумывать подпись, а как-то так почему-то вдруг стал думать о чём-то. Подумав, он воскликнул: «Кстати!» – очень, кстати, некстати, и что было совсем уж некстати, попытался поймать меня (как я теперь это представляю) за пуговицу пиджака, тогда как я был в свитере.
– Кстати! Вы наш постоянный автор!
– Я? Уже?
– Разумеется, вы! И наш постоянный!
И он попросил меня, как постоянного автора, в плане личной любезности, сходить (если, конечно, я буду не против) завтра (если, конечно, не буду занят) на какое-то там совещание. Он сам толком не знал, на какое. Полчаса назад ему позвонили и быть попросили кому-нибудь от редакции. «Быть» означает «посидеть и послушать». Такое часто бывает. Единственное, что знал мой редактор, – это место и время: в таком-то институте, в три. И что будет недолго.
Я сказал, что я с радостью бы помог, но завтра, увы, уезжаю – в ночь уезжаю на послезавтра, а столько дел ещё предстоит… «Ну и хрен с этим», – сказал мой редактор. Я побыл у него немного и вышел. На улице меня ждала Мария. (Я ж к ней приехал.) Мария говорит: «А пойдём туда вместе, вдруг интересно…» Я возвратился назад к моему редактору и согласился, а он сказал: «Может, понравится».
Так что, значит, Мария.
А что – Мария? Мария – ничего. Без Марии дальше нельзя. У меня её фотографий штук, наверное, двести. Она теперь и не помнит, какие есть фотографии.
Мария левша переученная, – если она закроет глаза и напишет что-нибудь на бумаге, получится всё в зеркальном отображении. Я как этот фокус увидел впервые, – в поезде ехали, – тут же всё то и почувствовал. А потом и уж остальные достоинства оценил. В полную меру.
Ждала она меня в садике напротив редакции, – мы бродили по городу, вот и зашли. Мария красивая. И на другой день находились вдосталь – всё на ногах, на ногах… На ней была зелёная юбка, плиссированная, и белая мужская рубашка с приподнятым воротником. Ей шло. Только речь всё равно не о ней, о другом, не о Марии, о некоторых аспектах.
Мы пришли в институт без четверти три. Институт он или не институт (но я для определённости называю всё-таки институтом, действительный же статус учреждения мне до сих пор неясен), располагается в историческом здании. К парадному входу ведут ступени. Восемь ионических колонн поддерживают величественный портик. Вестибюль просторен, и сидит в нём вахтёрша. Вахтёрша сидит за дубовым столом у подножья мраморной лестницы и зорко следит, чтобы никто не ступил на ступеньку. Лестница эта – музейный экспонат. По ней ходили великие.
Вахтёрша чай пила. «Вы куда?» – спросила вахтёрша. «На совещание», – сказал я. «На учёный совет, – уточнила вахтёрша, – учёный совет в Малом зале, только нет ещё никого». – «Не беда, – сказала Мария, – мы подождём. Где зал?» – «Нет, нет, – заволновалась вахтёрша, – и не просите, не дам ключ, вы не ответственные…» – «Это как неответственные?» – «А так! Ответственный позже придёт».
Оказалось, в Малый зал можно попасть по другой лестнице – винтовой, вход на неё со стороны коридора, что сразу за гардеробом, а гардероб совершенно пуст, и нет гардеробщицы, – и так было тихо здесь, на цокольном этаже, что нам показалось, мы одни в этом здании, мы и вахтёрша. В конце коридора – окно с низким широким подоконником; Мария села на подоконник, и я сел рядом. «Ну что?» – спросила Мария; она легла щекой себе на колено, мы с утра на ногах. Мне нравится, когда так у неё подбородок и эта вдоль шеи линия вниз… Короче, прошёл первый учёный.
Потом второй.
– Отдохнули, – сказала Мария. – Пошли? Вслед за ними поднялись наверх.
Посреди Малого зала, великолепные стены которого были украшены портретами великих академиков, стоял длинный, красной скатертью накрытый стол, а треть помещения семь занимало примерно рядов театральных кресел.
Мы хотели пристроиться как-нибудь с краю, чтобы, во-первых, поближе к выходу, а во-вторых, не очень-то выделяться из публики, когда соберётся, но те двое учёных нас быстро застукали. Один из них, – когда мы вошли, он открывал фрамугу, стоя на стуле, – говорил другому учёному, – тот разбирал на столе бумажки:
– Опять не придут от печати…
– Кто-нибудь да придёт, – отвечал второй, не поворачивая головы. – Надо быть оптимистом, нельзя же переносить до бесконечности…
– А я им всем звонил, – сказал первый, слезая со стула, – и в издательства я звонил, и в газеты по списку, и даже… – Тут он увидел нас. – Вот! Вы кого представляете?
Я сказал, кого представляем.
– Превосходно, – воскликнули оба.
– Садитесь за стол, – сказал первый.
– Пожалуйста, – сказал второй. – Сейчас начнём.
И словно был дан какой-то сигнал: один за другим вошли в Малый зал гуськом остальные учёные. Мы сели.
Итак, мы сидели за общим столом, человек нас где-то было двенадцать-пятнадцать. Был пущен листок по рукам, каждый на нём зафиксировал Ф. И. О. Слева от меня сидела Мария, справа – учёный с торчковатой бородкой, звали его, как потом оказалось, Лодыгин Владимир Петрович. Место председателя занял тот – тот, который открывал только что форточку. «Господа», – открыл он собрание.
– Господа, – сказал председатель, и мне показалось, что он сейчас добавит «товарищи»; я не ошибся. – Товарищи! Вопрос непростой, деликатный, тут спешки быть не должно, затягивать заседание тоже нет никакого резона, решим вопрос – по домам разойдёмся, предлагаю не отвлекаться на постороннее, к повестке дня отнестись ответственно, по-деловому…
Я приготовился. «Понятно», – прошептала Мария. Я не понял, что она поняла.
Глаза у неё хорошие – вот что. Светлые, голубые, даже иногда синие бывают, – это когда как, всё зависит от освещения, разные глаза (не в том смысле разные, что один голубой, а другой синий, а в том, что разное в них разглядеть можно… можно много чего высмотреть…).
– Вы все понимаете, – сказал председатель, – вы все хорошо понимаете, что такие направления в науке, как наше, наша общественность без внимания никогда не оставит. Общественность нашу волнует всё новое, и это вполне естественно. Вопрос в том, кто информирует общественность и как. Сегодняшнее заседание учёного совета посвящается обсуждению попыток так называемой популяризации известных вам идей, связанных с темой «Некоторые аспекты».
Нет, это я, это не он, а я назвал её так: «некоторые аспекты». Председатель же произнёс другое тогда название темы, настоящее, и, услышав то самое настоящее, я ужаснулся тихонечко: куда мы, Мария, пришли!.. Я и сейчас не решаюсь воспроизвести настоящее название темы, ибо не в состоянии вспомнить: из шести-семи заглавных слов значения как минимум четырёх мне были вообще неведомы, а на сегодняшний день поручиться могу лишь за одно: «сингулярность». А пусть так и будет в дальнейшем – «некоторые аспекты», так убедительней, проще.
– Мне грустно говорить об этом, – продолжал председатель с неподражаемой грустью в голосе, – но я имел трудный, нелицеприятный разговор с Мукомоловым. Я должен вас проинформировать, товарищи. Академия наук уже выразила свою озабоченность состоянием освещения в печати некоторых аспектов. Тему отдали на откуп дилетантам, это верно, качество публикаций крайне низкое, берутся, так сказать, за перо люди некомпетентные, всё перевирающие, ничего не понимающие в некоторых аспектах, звон где-то слышавшие, но где он, не знающие. Мы же, специалисты, потеряли контроль над теми, кто пишет и кто издаёт, и это мнение Академии, хотя, между нами, товарищи, никакого контроля с нашей стороны вообще никогда не было, и это очень и очень прискорбно. Пора покончить с бесконтрольностью. Иначе некоторые аспекты как тема научных исследований могут быть серьёзно дискредитированы в глазах нашей общественности. Нам настоятельно рекомендовано всесторонне обсудить проблему и принять чёткое решение. О принятом решении надлежит сообщить Мукомолову. Нет других предложений?
– Нет, нет, всё правильно, – заговорили учёные.
– Далее. Мы пригласили на совещание представителей издательств, журналов, газет… Будьте добры, представьтесь, пожалуйста. Как ваше имя-отчество?
– Моё? – переспросила Мария. – Моё имя-отчество Мария Викторовна.
Я тоже представился.
– Очень приятно, – сказал председатель, – к нам наконец пришли издатели. Правда, издают они, как я понял, журнал, так сказать, в данном случае для домашних хозяек. Остальные издатели, к сожалению, опять не пришли, а я всех обзванивал, ну ничего, это не страшно, проблемы у нас у всех общие, будем работать этим составом. Пожалуйста, Александр Александрович, расскажите о вашем издании.
Честно говоря, я не был расположен к беседе. Я и не думал ничего говорить. Но когда я увидел, что на меня глядят учёные и ждут от меня каких-то нужных им слов (от которых, быть может, зависят судьбы научных открытий), я не выдержал и заговорил. Я заговорил о журнале – о том, что я знал: какой у него тираж, какой у него объём, какие рубрики в нём интересные (всё ж отдельные номера мне приходилось когда-то просматривать – как «нашему постоянному автору»), я отметил раздел юмора, пользующийся заслуженной популярностью у массового читателя, и раздел «Спорт на дому», раздел «Рукодельница» и раздел головоломок, ребусов и кроссвордов; я позволил себе пожелать «побольше таких журналов», при этом я упрекнул за негибкость политику Госкомиздата[6] и особенно сурово раскритиковал полиграфическую базу государственных издательств, не способную обеспечить хотя бы удовлетворительное воспроизведение цветных фотографий, не говоря уже об уровне мировых стандартов. Я говорил всё это очень серьёзно, ответственно, со знанием дела, и в то же время старался показать учёным, что я вполне осознаю: то, что они слышат от меня, может, вовсе не то, что им нужно. Учёные слушали заинтересованно, они отмечали что-то в блокнотах, один из присутствующих записывал всё, что я говорил, – он вёл протокол. Иногда я поглядывал на Марию, как бы советуясь с нею, то ли я говорю, – и она, как бы соглашаясь со мною, опускала ресницы. У неё густые ресницы, прямые, она говорит: как у коровы – совсем не загибаются кверху, что редкость, а летом в июне ей досаждает тополиный пух, такие длинные (я говорю).
– Это интересное сообщение, – сказал председатель. – Но было бы любопытно узнать, как у вас обстоят дела с некоторыми аспектами? Есть ли у вас публикации, заслуживающие внимания?
Я честно ответил:
– Нет. Такие публикации мне не известны. Более того, лично я даже представить себе не могу автора, способного донести всю проблематику ваших аспектов, хотя бы и некоторых, до сознания нашего специфического читателя. Такой гипотетический автор должен не только знать досконально предмет, что, само собой разумеется, но и глубоко чувствовать особенности… – Ну и так далее, говорил я достаточно долго. – Вы понимаете, о чём я говорю?
– Безусловно, – сказал председатель, – я вас хорошо понимаю.
– А сколько у вас платят за авторский лист? – спросил кто-то с другого конца стола.
Я не знал, сколько платят, но ответил достойно:
– Кому сколько, – и, кажется, удовлетворил любопытство спросившего.
– А есть ли в вашей редакции ставка учётчицы писем?
– А печатаете ли вы в двенадцатом номере список публикаций за год?
– Часто ли вы допускаете опечатки?
Учёные спрашивали, лишь бы спросить, – нравилось им это занятие.
– А как у вас, извините, цензура? – спросил один (тема «цензура» недавно стала модной весьма; с цензурой предстояла благородная битва). – Есть проблемы с цензурой?[7]
Я ответил:
– А как же!
И тут мы все себя ощутили по одну сторону баррикад.
– Чуткая цензура, – сказала Мария, – в свободных замыслах стесняет балагура. – И вдруг улыбнулась.
Она улыбнулась и заулыбалась, так она заулыбалась, как только она одна и умеет – и весело, и непринуждённо, и вместе с тем многозначительно. И что главное – зажигательно заулыбалась, – тут уж все стали кто как умел тоже так улыбаться: одни – как бы весело, другие – как бы непринуждённо, третьи – как бы многозначительно, и тот, кто вёл протокол, он вёл протокол, а сам улыбался, и тот, кто был председатель, и он улыбался, и тот, кто рядом со мной по правую руку сидел, щурясь, однако ж, на солнце (солнце ему из окна в глаза попадало, а мне получалось, что нет), и он улыбался, и никто не знал, чему кто улыбается, но, улыбаясь на учёном совете, на солидном учёном совете, каждый из нас улыбкой своей радостно приветствовал имевшие быть перемены.
И только один учёный, сидевший напротив меня, не хотел улыбаться. Он хмурился. Что-то его раздражало. Он зло поглядывал на улыбающихся.
– Какое хорошее совещание, – сказал улыбающийся председатель, – какая дружеская атмосфера. Мне нравится.
– Да, – согласились мы.
– Ну что ж, это верно, – сказал председатель. – Издательская политика требует, я убеждён, требует дифференцированного подхода.
– Пожалуй… хотя, – я задумался, – нет… безусловно.
– Естественно, – сказал председатель.
– Позвольте! – воскликнул учёный, сидевший напротив меня. – Я не понимаю всеобщего благодушия. Моя тёща выписывает этот журнал, и нет никакой там науки! То, что там есть, – не наука! Я уверяю вас, я видел! Лишь мелочёвки попадаются, знаете, на полстранички, такие, даже говорить неловко. Ориентируются они, доложу я вам, на бывших двоечников, на тех, кто учебник в руки брать никогда не брал, потому что сами они не знают, что там в учебниках писано, что в школе проходят… Хватаются за что попало, то за одно, то за другое… А если наших некоторых аспектов ещё не трогали – слава тебе господи, что не трогали. Спасибо, что руки ещё не дошли до некоторых аспектов!
Удивительная беспардонность! Я хотел возмутиться. Я уже рот открыл, чтобы ответить на эту хулу, но Мария, она откинула чёлку со лба, а я увидел…
– Подведёмте итоги, – послышался трубный учёный голос.
Я подумал: «Мария».
– Действительно, – сказал председатель, – пора подвести итог.
«Мария, – подумалось мне, – Мария, Мария, Мария…»
Я вспомнил, как надо сказать о её волосах: овсяные!
– Только вы, Юрий Семёнович, – сказал председатель, – вы всё равно чересчур категоричны. Поймите верно меня, я не хочу оспаривать ценность вашего выступления, должно быть, всё правда, что вы говорите, горькая правда, я понимаю, но хотелось бы большей конструктивности в критике, стоит ли нам сейчас внимание заострять на том, что нас разделяет, не лучше ли нам сейчас на том заострить, что нас объединяет и будет объединять в дальнейшем?
– Согласен, – сказал Юрий Семёнович. – Я просто хотел подчеркнуть драматизм положения, что, по-моему, вполне согласуется с вашим вступительным словом.
– Вы правы, – сказал председатель, – это должно быть отражено в решении. Кто-нибудь хочет выступить по проекту решения?
Один учёный с места поднялся – тот самый учёный, который пришёл вторым и обсуждал с председателем необходимость нашего появления. Перед ним лежала целая кипа бумаг, он взял один листик, пробежал, уже стоя, глазами и положил снова на стол.
– Моё предложение содержит несколько пунктов. Первое: мы должны организовать экспертную комиссию, которая возьмёт на себя труд изучить планы издательств, касающиеся некоторых аспектов.
– Так, – сказал председатель.
– Второе. Укомплектовать на базе комиссии небольшую группу специалистов и вменить ей в обязанность внутреннее рецензирование материалов о некоторых аспектах.
– Правильно, – сказал председатель.
– Третье. Сделать для заинтересованных лиц информацию о достижениях в области некоторых аспектов более доступной, чем прежде, – гласности, больше гласности! – проводить брифинги, пресс-конференции, обеспечивать авторов экспресс-бюллетенями, поддерживать деловые отношения с представителями издательств, журналов, газет – хотя бы с теми на первых порах, с кем контакт уже найден… (Тут он посмотрел на меня, а потом на Марию.) Ответственным за выполнение этого пункта считать председателя недавно учреждённого координационного комитета, нашего уважаемого Владимира Петровича Лодыгина… (Он посмотрел на моего соседа справа.) Четвёртое…
– Простите, – спросил я шёпотом соседа, – что за комитет, я не понял?
– Координационный, – прошептал мне Владимир Петрович, – там нет ещё никого. Я один. На прошлой неделе учредили.
Владимир Петрович откинулся на спинку стула, будто защищаясь от солнца (оно по-прежнему светило ему в глаза), и через моё плечо обратился к Марии:
– Мария Викторовна, – опять-таки шёпотком, я бы даже сказал, игривым, – хотите я вас запишу?
– Куда? – насторожилась Мария.
– В координационный комитет…
– Лучше Александра Александровича запишите…
– Ну да, конечно, я запишу сопредседателем…
Не успел я возразить, как он меня действительно записал куда-то.
– … Седьмое, – продолжал выступающий. – Все публикации неспециалистов о некоторых аспектах фиксировать в специальном журнале или, что лучше, завести картотеку. Восьмое. Предварительные итоги выполнения настоящего решения обсудить на учёном совете в октябре месяце.
Он сел.
Малый зал погрузился в задумчивость.
– По-моему, лучше и не придумать, – сказал председатель, прервав молчание. – По-моему, очень хорошо. Ну как, принимаем?
– Принимаем, принимаем, – запринимали учёные.
– Завтра же о решении сообщу Мукомолову.
Учёные двигали стульями.
– Подождите, товарищи, ещё не всё. Мы забыли спросить наших гостей… Александр Александрович, пожалуйста, как профессионал, как издательский работник, вы ничего не добавите?
Как профессионал, я мог сделать только одно; сам не знаю зачем, но я сделал именно это.
– Давайте я лучше всех сфотографирую.
В сумке у меня лежал фотоаппарат, я достал. Конечно, никто не ожидал такого, но ничего, они быстро оправились.
Учёные поправляли галстуки, прихорашивались. Лодыгин достал расчёску фирмовую, и солнечный зайчик запрыгал по золочёным лепнинам. Учёные заулыбались – опять: одни – как бы весело, другие – как бы непринуждённо, третьи – как бы многозначительно, – даже неулыбчивый Юрий Семёнович, поборник справедливости, и он вовсю улыбнулся. Одна лишь Мария сохраняла серьёзность, – она осуждала меня за эту выходку. «Мария Викторовна, – сказал председатель, – в объектив смотрите, не отворачивайтесь». Она посмотрела в объектив, на меня посмотрела, и взгляд у неё такой был, что…
Я нажал на кнопку.
– А где вы опубликуете снимок?
– Я как-то не знаю… можно предложить…
– Предложите в «Лен. правду»[8]. Мукомолову номер пошлём.
– Это идея.
Учёные быстро разошлись, так же быстро, как и сошлись. Не успел я убрать фотоаппарат в сумку, как их никого не стало.
Мы уходили последними с председателем, – он тоже спешил. «А почему так тихо в здании?» – спросила Мария (мы уже вышли из Малого зала). «А нет никого, – сказал председатель, – мы, теоретики, дома работаем». – «Ой, что-то каблук!..» Я посмотрел, она стояла, как цапля. «Сейчас», – и хвать меня за плечо, но не стала держаться, а сняла с плеча сумку. Председатель закрывал дверь на ключ. «Был рад с вами познакомиться». – «И мы тоже», – сказали мы, он уходил. Он спускался по лестнице. «Сейчас», – повторила Мария.
Она разогнула ногу в колене, я прислушался: председатель спустился на пролёт лестницы ниже. Я шагнул к ней, и тут она обняла меня крепко за шею и поцеловала в губы. И я её тоже стал целовать и стал обнимать крепко-крепко, всю, горячую, всю – сквозь рубашку её и зелёную юбку горячую всю – прижимая к себе, поднимая на цыпочки. «Шибанутая», – успел ей сказать, представляя, как туфля с тем каблуком загремит сейчас вниз (нога на перилах). Шибанутые – стоя – в этом храме науки – оба, как есть.
Потом… Потом шли по набережной, я держал её за руку. (Да! Я ещё сфотографировал вахтёршу, она вышла со стулом погреться на солнце…) Сиял купол Исакия, шли.
Ехали на трамвае потом на бульвар Профсоюзов.
У нас было время ещё. Бездна времени. Совсем ничего. Семь часов до отправления поезда. Максимум восемь.
1988