С хомутом Борис Васильевич опростоволосился – зря купил. Вместо пятого четвёртый, а ведь знал, знал, не тот размер, мал будет. Ан нет, купил-таки по наущению жены своей Елизаветы Петровны хомут, она одна во всём виновата.
Елизавета Петровна тогда, как вошли в магазин, первым делом – в посудный отдел, и чуть было чайник не приобрела заварной в собственность – элегантный такой, кобальтовый, с тремя такими золотниками на боку, такой в Ленинграде не купишь, – да уж лучше б она чайник этот купила, чем тот не тот хомут. Но, поставив на место чайник, стала обходить Елизавета Петровна стеллажи с хозтоварами; мухобойку, замок, мышеловку, ковёр, пылесос, бельевые зажимки, будильник – всё ей надо руками потрогать.
Борис Васильевич стоял, задумчивый, против злополучного хомута, к стене прислонённого, – всё смотрел, прикидывал, подойдёт или мал будет. В рюкзаке у него старые клешни лежали, так сказать, деревянное основание хомутовое, образец, – взял с собой для примерки. Елизавета Петровна подошла:
– Погляди, Боря, какой хомут. Покупай.
– Сам вижу, – буркнул Борис Васильевич.
Достав из рюкзака деревяху, пошёл к продавцу.
– Я правильно обращаюсь, Григорий Иваныч, да?
– Иваныч, – сказал продавец.
– Раз Иваныч, то вот что. Из Дубков я приехал, с женой. Привет привёз.
– Кому?
– Да вот Григорию Иванычу.
– Ну, спасибо, – обрадовался продавец, – небось, от Филимоновны привет?
– Так точно.
– Как она, Филимоновна? Пухнут ноги?
– Ничего, за малиной ходила.
– Смотри-ка, Филимоновна!..
– А так ничего…
– Да.
– А как же?
– Да.
– Она молодцом… Передай, говорит, привет Григорию Иванычу…
– Да.
– Ну вот.
– А Петруха-то умер…
Вздохнул Борис Васильевич:
– Умер Петруха. Завтра сороковины будут.
Елизавета Петровна подошла:
– Боря, давай шланг купим.
Борис Васильевич даже не посмотрел в её сторону.
– Тут казус какой. Он лошадь хотел, а денег не было.
Григорий Иванович:
– Да, – сказал.
– Я тысячу дал ему в долг до осени… Сколько было… Он лошадь купил, а сам умер.
– Вот ведь, Петруха.
– Филимоновне лошадь, сам понимаешь, а попробуй, продай, сразу и не продашь. И я без денег. Так что ничего не поделаешь. Родственники при ехали хоронить, говорят потом, бери, чтобы я себе её брал, им не надо, ты деньги, говорят, заплатил, твоя лошадь, вот, бери, значит, себе…
– И что – взял?
– А что делать? Взял.
– Герой, – похвалил Григорий Иванович. – Вот это герой, это я понимаю… Подожди только… Когда ж ты в Дубки-то приехал?
– В прошлом году дом купили.
– У кого?
– У Тимофея Игнатыча.
– Чеснокова? Он же дачникам продал…
– А я и есть дачник.
– Да-а-ачник, – пропел почти Григорий Иванович.
– Тут как… – вмешалась Елизавета Петровна. – Мы с Борей на пенсию ушли, дом купили. Мы же с Борей в институте работали, Боря инженер ведущий, а я… ну, неважно… Кроликов развели… Огород… Боря о пчёлах мечтает… У нас прописка временная, зимой – в город, к детям, а весной, летом, осенью – только тут, в Дубках. Эту зиму тоже тут проведём, раз лошадь купили. Тут хорошо, природа, воздух, озеро, мы давно хотели… Боренька, шланг посмотри, пожалуйста, у нас нет…
– Не надо.
– Сено косить будем. Директор совхоза участок даёт. Обживаемся… Нам нравится.
– Так что, да, – подытожил Борис Васильевич, – подойди, говорит, к Григорию Иванычу, он поможет…
– Поможет, – сказал Григорий Иванович. – Отчего же не поможет?… Я всегда помогу. Ты-то что, ты хомут, что ли, хочешь? – спросил.
– Хомут, – вздохнул Борис Васильевич.
Но напрасно он весь этот разговор затеял. Никакой возможности помочь Борису Васильевичу хомут выбрать у Григория Ивановича не было, потому что не было хомутов, кроме одного, ни одного в магазине.
И вот подошли они втроём к тому единственному, к стене прислонённому, и стали вместе его разглядывать. Борис Васильевич положил на пол хомут и положил на него деревянное основание старого, им для примерки захваченное, – несоответствие размеров огорчило Бориса Васильевича. «Ну куда ж, – сказал продавец, извиняясь как бы, – четвёртый размер, где ж пятый взять?» – «Плохо ведь, – сказал Борис Васильевич, – никуда не годится». – «Да вот только четвёртый». – «А я думал и другие будут». – «Да», – сказал продавец. «Нет, – сказал Борис Васильевич. – Значит, ладно… В другой, значит, раз». Тут опять Елизавета Петровна вмешалась: «Покупай, Боря, изнутри подпилим немного – и пойдёт». Посмотрел Борис Васильевич на Григория Ивановича, тот молчит. «Покупай, покупай, потом и этого не купишь». Молчит Григорий Иванович. «Ну бери же». И вот как бывает – взял Борис Васильевич да и взял хомут, купил, заплатил тридцать четыре рубля. Зачем?
Вышли они с Елизаветой Петровной на улицу – настроение скверное, хомут тяжёлый, до автобуса три часа ещё ждать. Елизавета Петровна говорит:
– Ну, мы как договаривались? Я пойду Лене звонить (Лена – их дочь, в Ленинграде живёт), а потом в церковь на кладбище.
– Иди, – говорит Борис Васильевич. – Только на автобус не опаздывай.
И расходятся они в разные стороны.
Идёт Елизавета Петровна на узел переговорный и несёт в сумке почки свиные, только что купленные, а Борис Васильевич в сторону автобусного вокзала идёт и хомут не того размера несёт, на себя про себя досадуя. Не нравится ему, как он с Григорием Ивановичем встретился, и что инженера в нём Елизавета Петровна выдала, тоже не нравится. А с другой стороны – инженер – ничего не поделаешь. Ну, инженер, ну, дачник. Что ж теперь? Ничего теперь. Всё как есть, так и есть. Инженер.
Ах, Борис Васильевич, как устал он там, на работе, как пенсии ждал… Одна аттестация чего стоила.
Тут не грех о телепатии вспомнить, есть чему подивиться: Елизавета ж Петровна, на почту идя, тоже ведь про свою переаттестацию думала. Вспомнила она, как она в Москву приезжала – к высшему своему руководству (их институт при Москве значится). Компетентная комиссия её по работе спрашивала, Елизавета Петровна отвечала, что знала, а знала она много, потому что была хорошим специалистом. Слушали её, слушали, а потом говорят: «Очень хорошо, Елизавета Пет ровна, только вам всё равно скоро на пенсию, давайте мы вам какое-нибудь замечание запишем». – «Какое?» – спрашивает Елизавета Пет ровна. «А что вы недостаточно много работаете с иностранной литературой». Елизавета Петровна говорит: «Пишите».
А Григорий Иванович, как ушли покупатели хомута, неутешно расстроился. Вроде и план выполнил, да нет на душе удовлетворения: не за тем к нему из Дубков они ехали. Спрашивается: почему ж хомутов нужных размеров нет? А были. Были хомуты, и пятого целых две штуки размера. Но приехал тут из Ленинграда субъект один и один сначала купил, а потом другой на другой день. Если б на дело ещё – о чём тогда речь? Тогда б хорошо, – но в том-то и дело, что не на дело – на украшение ведь хомуты пошли, на баловство. Они в Ленинграде бар открыли пивной, прости господи, кабак, а там лошадиная морда висит на стене деревянная, а ей хомут полагается. Вот он и увёз хомут, что получше, а на другой день снова за хомутом. «Ты чего? – спрашивает Григорий Иванович. – Одного тебе мало?» – «Не довёз», – говорит. У него тот, оказывается, как от Московского отошёл вокзала, сразу же иностранцы на Невском купили, туристы, им хомут – сувенир, они и переплатить готовы. И тогда Григорий Иванович второй хомут ему продал, и стало жалко ему и второго и первого, что не на дело пошли, а на баловство глупое, а теперь люди, кому надо, страдают… не то покупают… шутка ли лошадь купить?… Лошадь – это не шутка…
– Лена, смотри, ничего от меня не скрывай. Ничего не скрываешь? Ты ничего от меня не скрываешь?
Провалилась монетка.
– Мама, всё хорошо, всё нормально.
– Костя твой защитился?
– Нет ещё. Не волнуйся. Как папа?
– Папа что… Как всегда. Ты принимаешь глюконат кальция?
– Лактат принимаю. Вы правда лошадь купили?
– И не вздумай курить. И кофе не пей. Ты не куришь?
– Нет, не курю.
– Нет, ты куришь.
– Нет, не курю.
– Купили, купили. Вот хомут… (Провалилась монетка.) С хомутами проблема… Ты больше гуляй!
– Так отец у нас конюх теперь?
– Что ты, Леночка, что ты… Она такая послушная, жаль не видела, хлеб из рук берёт… представляешь?… Дашь кусочек, прямо с руки…
– Не разводитесь больше?
– Ты же знаешь отца. Каждый день.
– Ну, хоть ты будь умнее.
– А Костя?
– А Костя уехал.
– Куда?
– На Гражданку.
– Зачем на Гражданку?
– Ничего, не волнуйся.
– Что ты, Леночка, ой…
Провалилась монетка.
– Не волнуйся.
– Ой, Лена.
– Вы, кажется, не поняли меня, – сказал Борис Васильевич. – Я хочу прочитать вам лекцию.
Барышня покосилась на Бориса Васильевича, на то, как он одет, особенно на сапоги и шаровары (а хомут он в коридоре оставил – за стендом «Наш труд – перестройке»).
– Мне?
– Нет, не вам лично, а вообще. Вы тоже приходите. Работникам исполкома в первую очередь…
– Это вы тут мне о чём? – насторожилась барышня.
– А всё о том же, – сказал Борис Васильевич с вызовом. – Всё о том, как до дела дойдёт, одно безобразие, в самом деле… Как же так можно, в самом деле?… Про экологию в смысле этого… что ждёт. Вот о чём.
– Вы откуда? – спросила барышня.
– Из Дубков. Я про водоросли, конкретно, сине-зелёные… Я ведь слежу, я не то что, я ведь слежу за прессой, у меня вырезки, выписки, могу обзор. Смотрите! Мы идём к катастрофе. А вы не видите. Вы ничего не видите. Вы власть или не власть? Посмотрите, что с озером сделали!..
– Что? – громко и строго спросил, входя в комнату, как будет понятно, Николай Сергеевич.
– А ничего! – откровенно сдерзил Николаю Сергеевичу Борис Васильевич, ещё не зная, что тот Николай Сергеевич. – А ничего. Ничего хорошего, вот чего! Всё плохо, всё! Фосфаты, там, удобрения, там, с полей, комплекс, там, ваш свиноводческий… Всё! А вы говорите, рыбы нет, оттого и нет, что вода цветёт, токсин вырабатывается…
Да! Вы и не знаете, а я знаю… Я про гаффскую болезнь[32] могу, я знаю…
– Он, Николай Сергеевич, – сказала барышня, – хочет лекцию прочесть.
– Зачем? – удивился Николай Сергеевич.
– Не могу молчать, – сказал Борис Васильевич. – Дайте мне аудиторию, Николай Сергеевич.
– Но вы же не член общества «Знание».
– Откуда вы знаете?
– Да я вижу.
– Не видите вы ничего, – снова сдерзил Борис Васильевич. – Ничего вообще вы не видите. Что вы видите? Я инженер. Я с гироскопами работал. Я тридцать лет в НИИ просидел! Я на пенсии! Я в Дубках живу, зачем вы природу губите? Видите!.. Я ведь всё вижу, а вы не видите…
– Николай Сергеевич, до вас дозвонился Самойлов?
– Да. Спасибо. Где-то папка лежала смотра-конкурса…
– Пожалуйста.
– Говорю вам: соберите мне аудиторию…
– Объяснил же Николай Сергеевич, вы не член…
– И сводку по удою молока… второй вариант.
– Пожалуйста.
– Спасибо. – Николай Сергеевич вон из комнаты вышел.
– Не член общества «Знание», – повторила барышня. – И потом, – сказала она конфиденциально, – кто вам платить будет? Расшумелись. У нас денег нет.
– Я бесплатно готов.
– Знаем, знаем, бесплатно. Главный врач санитарный… ещё неизвестно, что он скажет. Вы конспект напишите, а мы посмотрим.
– Я не буду конспект. Я тезисы.
– Хорошо, в сентябре.
– Нет, в июле.
– Это как же в июле? Сколько дней осталось?
– Я в среду приеду.
– Лучше в пятницу.
– В четверг.
– Ну, посмотрим, посмотрим…
– Я бы вам и сегодня прочёл, но скоро автобус…
– Посмотрим.
А церковь та называлась Покровской. Она была единственной уцелевшей и самой маленькой из пяти, которые были когда-то в городе. Было странно Елизавете Петровне, что так внутри непросторно – чуть пошире их комнаты в ленинградской квартире, было много икон, лампады горели, и была табличка справа на возвышении: «Спаси Вас Господи! Нельзя заходить за гробницу». Елизавета Петровна остановилась как вкопанная.
Кроме неё в церкви были ещё трое – женщина и мальчик лет десяти, и что-то им нараспев говорящий, нараспев что-то им читающий, творящий что-то поп… что ли, так?… как же назвать-то его?… священник… – молодой, с бородой… – Елизавета Петровна должна была к нему обратиться… Батюшка!
Внезапно она испугалась, что она тут вроде как лишняя и чему-то мешает, и, чтобы не мешать тут ничему, она вышла на воздух.
Галки шумели наверху, Елизавета Петровна идёт, а внизу плита вросла в землю около церковной стены: купец первой гильдии Померанцев. Купец Померанцев хотел, чтобы поближе к храму, а теперь все ходят по нему – так подступили ограды, что и не пройти иначе; хотел к храму поближе, а теперь вот надгробие само стало частью дороги… Елизавета Петровна шла, проходила и, как иногда бывает, вычитала почти машинально (как тут бывает) из большего меньшее, галки кричали над головой, кладбище было в общем ухоженным, столичные гораздо хуже содержат…
Перед одной остановилась могилой: крест набок, – а похоронен здесь Афанасий Фёдорович Барсуков, умер он 21 октября 1977 года, родился – вот это и остановило Елизавету Петровну – в 1927 году 17 января, в тот самый, значит, год и в то самое число, что и Борис Васильевич. Совпадении дат, будто в самом деле здесь лежал двойник её мужа, очень взволновало Елизавету Петровну, – и будто в самом деле дата смерти могла бы что-нибудь значить, Елизавета Петровна попыталась вспомнить, что делали они и где они были 21 октября 1977 года, но год этот целиком, не только день или месяц, год целиком, словно его и не было, выпал из памяти. «Другой раз и не пойму, о чём кино показывают», – проходил кто-то мимо. «А ты внимательней смотри, ты невнимательно смотришь, ты думай…» Елизавета Петровна отошла от ограды.
Когда она возвратилась назад к церкви, то увидела на дверях большой амбарный замок; женщина и мальчик уже спустились вниз по тропинке, но ещё не вышли за ворота кладбища, а стояли против деревянного щита, похожего на пожарный, и она читала, что к нему прикреплено было, а мальчик её, тот играл. Елизавета Петровна, прежде чем к батюшке обратиться, хотела как-нибудь узнать, как за упокой подают, она подошла к женщине спросить, но не успела, потому что тут и сам батюшка откуда-то вышел и тоже подошёл.
– Хорошо, вы не ушли. Идёмте, я вас поцерковать забыл, – если верно Елизавета Петровна слово расслышала (а ведь не правильно – факт!).
Но женщина тоже не знала, что это такое, она так и спросила:
– А что это?
– А там надо молитву одну прочесть, – и сказал мальчику: – Вон, посмотри, видишь, за дорожкой, с граблями, возьми у неё ключ, пожалуйста. Скажи, что я сказал.
Мальчик побежал за ключом, они наверх подниматься по тропинке стали, а Елизавета Петровна прошла немного и остановилась, чувствуя, как зауважала священника. Он ошибся, но он же свою ошибку не побоялся исправить. А не скажи он, что забыл, не сознайся, никто и не узнал бы на земле, что обряд не закончен. А он сказал, не позволил себе не сказать, и хоть хлопотно это, наверное, всё равно пойдёт и сделает так, как нужно, потому что не для вида, а по-настоящему и к делу своему тоже серьёзно. Тут староста (по-видимому, староста, так, наверное, у неё это ключи были) появилась из-за кустов сама и вслед за мальчиком отправилась к церкви. Елизавета Петровна догнала её и спросила:
– Как бы мне за упокой подать?… Умер у нас один знакомый… меня попросили…
Разобравшись что с чем, Елизавета Петровна тут же у входа написала за упокой души Павла, которому завтра сороковины, а кроме того, своих родителей и родителей Бориса Васильевича, и брата своего Леонида, умершего в январе после второго инфаркта. Елизавета Петровна вписала ещё и за здравие – за здравие Елены, Бориса, Константина, воина Валентина, племянника (слава богу – в границах Союза Советских Социалистических Республик…), и другого племянника, «заблудшего» Владимира (когда она спросила, как писать, «когда сильно пьёт», было отвечено ей: «пишите заблудшего», – Елизавета Петровна так и не поняла: «за» – предлог или приставка, но переспросить постеснялась).
С хомутом, что верно, то верно, Борис Васильевич опростоволосился. Зря купил. Он теперь окончательно осознал это как свой крест, хомут через площадь Энгельса пока нёс, – тяжёлый, ненужный, не того размера.
Ох уж он и поругал Елизавету Петровну. И такая она, и сякая она. И всего-то ей мало, всего не хватает. И чего хочет, сама не знает, а всего хочет. И мужа никогда не послушает, но повелевать им горазда. Вовсюда нос ей надо сунуть, невпопад посоветовать. И всё ведать она желает, и всё уметь, аще чего и не умеет и не знает, глаголит: «Умею и знаю», – тыща лет назад таковы жёны были, тыща лет пройдёт, таковы и останутся.
– Тьфу, – плюнул с досады Борис Васильевич.
Подошёл к столбу. «Продаётся дойная коза трёх лет и маленькая козочка полутора месяцев». Купить?
На вокзале автобусном он купил два билета. Сел на скамейку. Стал воробьёв смотреть и ждать Елизавету Петровну.
Скоро автобус придёт, а Елизавета Петровна всё не приходит.
Солнышко пригрело. Вздремнул, кажись.
А может, и нет.
Подошёл мужичок.
– Что, – говорит, – хомут?
– Хомут, да размер не тот. – Борис Васильевич жестом показал, что не тот: мал, мол.
– Без хомута лошадь, – сказал мужичок, – что самолёт без крыльев. Ты куда едешь?
– В Дубки.
– А я в Двадцать второго партсъезда. Вместе поедем.
– Понимаешь, – решил пожаловаться Борис Васильевич, – жена у меня на кладбище. Я ей говорю, мал хомут, а она мне: покупай, покупай, подпилим…
– А когда я свою хоронил, – сказал мужичок, – весна была, снег таял вовсю, март… Это в Питере, на Северном… Её принесли… страх вспоминать… хо, – мотнул головой мужичок, – хо!.. яма-то под водой, просто море кругом, не в воду же опускать…
Он задумался. Борис Васильевич, не зная, что ответить, пожал плечами.
– Решили вёдрами черпать, три ведра у нас было, стали мы черпать, стали в ряд, это родственники её, Степаныч, Мокрушины двое, Женька, ну я, человек нас так пятнадцать, черпаем. Вот, черпаем – передаём… Вот. Глядим, появилась. Края. Черпаем из неё, из могилы… Сотен… не знаю… пять перечерпали, плохо убывает, вычерпаешь вед ро, а она опять, вычерпаешь, она опять… ну, мы быстрей, быстрей, вычерпали, как могли, пока могильщики туда-сюда, ремни на плечи… пока разворачивались, пока что, ну, полная опять… мать честная, что делать… и лёд плавает, не постоишь, ледяная, снег этот… Они и говорят: вот что, братцы, родственники пусть отойдут и не смотрят, пусть отвернутся лучше, а мы, говорят, сами, как сможем… Про деньги… какой разговор… с этим ладно, молчу, ребята всё равно хорошие, а мне куда отворачиваться?… Это женщинам… Берут они и в воду его опускают, гроб-то не тонет, плавает, они в комбинезонах, стужа такая, другие бы и не полезли. Нет, правда, хорошие… прыг на него, на гроб-то, он туда, под воду, они по сих вот… стоят на нём… вот так… утопили, вот так… и землю, глину эту под себя… лопатами… Я думаю, Лара, всё, прощай, Лара, и не скажешь, земля тебе пухом, прости, Лара, прости… всё лучше, чем жечь… сама хотела… Машут лопатами, под себя глину сбрасывают, и всё больше сами-то из ямы… наверх… Мы ж с ней двадцать лет вместе прожили… двадцать два… Мы ж на хлебозаводе вместе ещё… я на погрузке, она на укладке… как я бил её, когда выпью… ты что… на Первое мая, помню… ох… первая-то от меня, та ушла когда?… в шестьдесят четвёртом, я ж зверь… Падла… Зарыли… Затопили, а не зарыли, затопили жижей Лару мою… всё… стоим, смотрим… шапки поснимали, смотрим, стоим, все мокрые… и могильщики рядом стоят… Как перенёс, как пережил?… Слушай. Стоим, глядим, вдруг он всплывает, гроб, он всплывает в секунду… с Ларочкой моей, вот так, переворачивается, вот так, и торчком, торчком стоит, вот так! – он согнул руку в локте, показал, как стоял гроб.
«Автобус», – открыл рот сказать Борис Васильевич, но мурашки побежали по спине, когда увидел глаза мужичка.
А тот говорит:
– Вот так.
Встал и пошёл к автобусу.
Борис Васильевич: «Ну а мы-то что? О чём она думает? Уедет!»
Вскакивает он со скамейки, выбегает он на середину площади – рюкзачок через плечо, хомут под мышкой. Где ты, Елизавета Петровна?
Борис Васильевич наискосок, наискосок – к магазину продовольственному – за ним улица. Опоздаем – где ночевать будем? Смотрит: нет Елизаветы Петровны на улице, бугор потому что – вдаль не посмотришь.
Тут ветерок подул. Солнце тучкой прикрылось, будто кто над землёй рукой провёл, тень пробежала.
– Ну, – сказал Борис Васильевич.
1992