Осмелев, мы стояли на балконе и, ничего не боясь, курили. Александр Антонович, – не знаю, где достал он её, – подарил мне пакетик махорки, самой настоящей махорки, той самой, полумифической, знаменитой, от которой горло дерёт, от которой слезу вышибает, про которую он так сказал:

– Плакун-трава, понимаешь ли. От неё ведьмы и бесы плачут.

Второй вечер было спокойно. В окнах у многих горел свет. Была даже открыта парадная в доме напротив. Александр Антонович склонился над перилами и, не боясь послужить ни для кого мишенью, с видимым удовольствием ронял в темноту пепел. Я никогда не курил махорку. Я вообще курил первый раз за четыре дня. Я сказал:

– Крепко.

Мы чувствовали себя отважными.

Сквозь тучи пробивался месяц.

Жёны смотрели телевизор на кухне. Вдосталь накурившись, мы отправились к жёнам.

Мы тихо старались идти через комнату, но дочь моя, она всё равно проснулась, она спросила: «Мама?» – я сказал: «Я, я, спи спокойно», – и, поправив на ней одеяло, вышел на цыпочках вслед за Александром Антоновичем.

Жёны смотрели на экран заворожённо.

Шло заседание парламента.

Выступал депутат Безглуздый, председатель фракции «Демократический контакт».

– Доколе, – спрашивал Безглуздый, широко расставив руки на трибуне и подавшись грудью вперёд, – доколе мы будем делать вид, что ничего не происходит? Чем занимаемся мы, господа? Обсуждаем бюджет! Принимаем законы! Часами говорим о причинах социальных конфликтов! Разбираемся с генералами! Полковниками! Майорами! Произносим пустые слова вроде «мафии» и «коррупции». Словоблудствуем. Словоблудствуем в роковой для родины час, когда наш народ, наш униженный и оскорблённый, измученный в очередях народ, ждёт от нас лишь одного – честного, прямого, недвусмысленного ответа на главный вопрос времени, на главный вопрос времени, – повторил, возвышая голос, Безглуздый, – готовы ли мы к сношению с НЛО? Чем мы ответим на их систематические появления?

– Какой молодец! – воскликнула Антонина Яковлевна.

В зале заволновались. Послышались нечленораздельные выкрики.

– Независимая печать, – продолжал оратор, не обращая внимания на нарастающий шум, – свободная пресса, всё честное, совестливое и мыслящее, что у нас ещё осталось, господа, не устаёт свидетельствовать, о новых неоспоримых фактах присутствия НЛО, о всепроникающем влиянии пришельцев на нашу незавидную жизнь, а мы, господа, молчим, мы обсуждаем этот вопрос в разделе «разное»! Чего мы боимся?

– Сейчас ему рот заткнут, – сказала жена.

И точно: кто-то из реакционеров призвал прекратить прямую трансляцию сессии. Председатель мгновенно воспользовался ситуацией, объявив, что ставит это предложение на голосование. Зал загудел. Раздались голоса протеста. Депутат Морщина, вскочив с места, потребовала поимённого голосования. Председатель отключил микрофон, однако Безглузлый, не сходя с трибуны, продолжал свою речь, он уже кричал, полагаясь только на голосовые связки, и было ясно, что он обвиняет. Он обвинял правительство в преступном сговоре с пришельцами, совершённом за спиной парламента и народа.

Внезапно погас свет. Всё выключилось. Мы оказались в темноте. В первую секунду я готов был связать происшедшее с тем, что творилось в Доме Парламента, но вспомнил, что и вчера, и позавчера свет гас в это же время.

Александр Антонович заволновался:

– Это что, двенадцать часов? Это что, комендантский?

– Нет, – сказала жена, – на подстанции что-то… Авария. Вчера то же самое было.

Я спросил, куда она убрала спичку.

– Посмотри в коробке… на второй полке.

Сама же сходила в прихожую – за свечой.

Я зажёг. Мы как будто помолодели, морщины сгладились, сошла одутловатость с лица Антонины Яковлевны, жена моя при свете свечи поблёскивала глазами.

– Ещё не известно, чем всё обернётся, ещё повоюем, – весело произнёс Александр Антонович, оптимистически улыбаясь освещённой половиной лица.

Он походил сейчас, на снявшего капюшон пилигрима. Было что-то в нём средневековое.

– Да, – вздохнула Антонина Яковлевна, – у вас хоть ребёнок есть, лишняя свеча полагается.

Моя жена возразила:

– На детский талон, Антонина Яковлевна, свечку, знаете, какую дают? Во какую, – она показала мизинец. – Да вы ж в распределителе работаете, как же не знаете?

– А при чём здесь распределитель? – насторожилась Антонина Яковлевна.

Я поспешил сменить тему.

– Вы не слышали? Сегодня передали в новостях, женщину какую-то забрали на космический корабль и за два часа излечили её от сахарного диабета. Где-то под Саратовом. Или под Смоленском, не помню.

– Таких случаев много, – поднося к губам чашку, важно произнёс Александр Антонович.

– Самое ужасное, – сказала жена, – что наши учёные, наши медики сделают вид, что ничего не знают, что ничего не случилось. Они всё отрицают.

– Не все, не все, – успокоил Александр Антонович. – Я слышал, создан уже Межрегиональный комитет по распределению гуманитарной помощи от сочувствующих гуманоидов.

– МКРГПСГ, – не удержался я, чтобы не показать свою информированность.

– Это не про нас, – сказала жена.

– Не говорите, – согласилась Антонина Яковлевна, – я просто не представляю, как жить дальше. Кстати, пользуетесь ли вы словокодом?

– А вы?

– Да, конечно.

– Из журнала «Грани науки»?

– По-моему, оттуда, я точно не знаю. Да, Саша? Ты принёс из института? Как от вас табачищем несёт…

Александр Антонович солидно вымолвил:

– Самый популярный код. В институте им все у нас пользуются. От директора до гардеробщика.

– Надо же, – удивилась жена. Разговор ей, по-видимому, нравился.

– А вы разве нет?

– Нет, нам этот словокод неизвестен.

– Быть не может!

Антонина Яковлевна решила нас просветить.

– Вы просто обязаны знать. Это ж единственный путь к спасению. Я вам настоятельно рекомендую. Всё элементарно. Слушайте. Каждую ночь перед сном садитесь на стул, выпрямляете спину, руки на колени и медленно, не торопясь, считаете до одиннадцати, потом в обратную сторону. Глаза закрыты. – Антонина Яковлевна показала, как надо сидеть, выпрямившись и закрыв глаза, вместо глаз у неё появились глазницы. – Вот так. Потом с интервалом в одну секунду произносите гласные латинского и согласные русского алфавитов и затем трижды говорите следующий текст: «paч – бда – браг – бда – фдамп – фдамп – фап». На последнем звуке вы должны почувствовать прилив положительной космической энергии.

Антонина Яковлевна открыла глаза.

– Я должна вас расстроить, – сказала жена. – Это ложный код. И об этом не раз уже сообщалось.

– Читали, читали, – не стала спорить Антонина Яковлевна. – И программу «Взор» тоже смотрели, всё знаем. Но кому известен истинный?

Жена ответила:

– Мне.

Я вздрогнул.

– Вам? – Александр Антонович привстал даже. – Вы хотите сказать, что знаете истинный слово-код?

Напрасно я подавал знаки жене, при свете свечи она не могла увидеть моих ужимок.

– Неужели вы знаете? – Александр Антонович не скрывал волнения.

– А не попить ли нам ещё кипяточку? – Я зло уставился на супругу: не перестаю удивляться её болтливости.

– Да, представьте себе, я знаю истинный словокод, – отвечала жена да ещё и с вызовом. – Этот словокод сообщил нам один наш знакомый, юрист по образованию, человек, которому можно доверять во всех отношениях. Ну а он узнал словокод от своего отца, в прошлом профессора филологии, автора многих трудов, историка, преклонных уже лет человека, очень преклонных лет человека… Да, ему-то и был передан словокод, причём непосредственно от гуманоида, с которым он пробыл более суток в жёстком телепатическом контакте.

– Так, так, – торопил Александр Антонович.

Я кашлянул. Но напрасно, жена и не думала останавливаться.

– Тут многое зависит от позы, особенно от положения рук, а именно от ориентации локтей, они ведь главные приёмники космической энергии. Но если вы развернёте руки вот так, – глупая, она показала как, – то локти будут работать в режиме передачи. Вот тогда и надо произносить текст словокода. Вы говорите: «гопо мопо шаду сивопи…»

Я громко закашлял. Спохватившись, жена замолчала.

– Гопо мопо, – повторила Антонина Яковлевна. – Ну а дальше-то как? Дальше-то как?

Александр Антонович:

– Шаду сивопи…

– Ну а дальше-то, дальше? – не унималась Антонина Яковлевна, она схватила мою жену за руку.

Я сказал:

– Шутка. Зачем ты так плохо шутишь, – и, встав из-за стола, подошёл к плите.

Вода в баке ещё не остыла. Я спросил гостей:

– Не хотите ли ещё кипяточку?

– Оставьте ребёнку, – сердито ответила Антонина Яковлевна.

– И ребёнку хватит, и всем. Назавтра у меня целое ведро стоит.

– Ну разве что только полчашечки, – уступчиво проговорил Александр Антонович. – У вас руки дрожат, разольёте.

– Ха! – Иначе ответить я не нашёлся, впрочем, руки дрожали как раз у него.

Я промолчал.

Мы долго молчали. Смотрели на пляшущий огонёк. Александр Антонович пил из чашечки маленькими глотками. Пламя свечи вытянулось и задрожало.

– У вас есть ножницы? – спросила Антонина Яковлевна.

– Ножницы? – переспросила жена.

– Ребята. – Александр Антонович поставил чашку на блюдце. – Как вам не совестно. Разве это по-товарищески? Так не честно, нехорошо, нельзя так. Вы должны нам всё рассказать. Всё.

– Но я уже всё рассказала.

– Неправда.

– Зачем нам говорить неправду? – обиделась жена. – Зачем нам обманывать?

Она перегнула кухонным ножом коптящий фитилёк надвое, кончик утонул в расплавленном парафине, замерцал исчезающий огонёк, но не погас, успел зацепиться, ожил.

– Я знаю зачем, – сказал Александр Антонович. – Вы думаете, я не знаю? Нет, знаю. Всё правильно. Вас можно понять.

– И как же вы нас поняли, интересно?

– Да так и понял. Их возможности вовсе не беспредельны. Вот и весь разговор. Число каналов ограничено. Тысяча, две… может, сотня… А может, и вообще единицы. Так что лишним места не будет. Число посвящённых, милые мои, не должно превышать допустимое. Или я не прав?

Я сказал:

– Давайте не будем об этом.

Антонина Яковлевна сделала вид, что собирается.

– Нам пора.

Жена моя засуетилась, отговаривая, – мол, застелено уже, мол, ночь, посмотрите, скоро час комендантский. Антонина Яковлевна, расстёгивая и застёгивая сумочку, говорила, что у них пропуск, а пройтись ночью по городу четыре версты – это одно удовольствие. «Так вас бандиты застрелят». – «У Александра Антоновича есть пистолет».

Разумеется, никуда они не ушли. Остались как миленькие. А когда жена моя увела их показать, куда им укладываться, и я остался один, опять, как и вчера, и позавчера, и год назад, отвратительно заскрежетало за стенкой, – это старая бабка, соседка, двигала по полу ночной горшок металлической кочергой, – от скрежета у меня побежали мурашки по коже.

Я один сидел в темноте. На душе было скверно. Я досадовал на жену за тот бессмысленный разговор, за то, что жена моя выскочка, не думает, что говорит, не понимает элементарных вещей, за причуды её бабьи, за её затею отметить мой день рождения. Боже, как я не люблю свой день рождения! Я не вижу разницы между днём рожденья и поминками. День рожденья – это поминки по жизни, прожитой до этого дня. Зачем ежегодно отмечать свои же поминки? Помянуть день рождения вместе со всей жизнью всего логичнее, когда жизнь кончится. Но моя жена так не думает.

Появилась в дверях со свечкой.

Спросил её:

– Ну как же ты так?

Вместо ответа она сказала про бабку:

– Жива, значит. Скрежещет… – И добавила, удаляясь: – Я безумно устала.

Слышал: проверяет, закрыта ли дверь на щеколду.

… Все спят в нашем доме.

Дочь моя, подтянув колени к лицу, спит на боку. Прячет нос. Одеяло сбилось в ногах. Я её накрываю. Я пытаюсь представить, видит ли она какой-нибудь сон. Кто ей снится и что? Я разгибаюсь, выпрямляю спину. Локти я разворачиваю так, чтобы они смотрели у меня в противоположные углы комнаты. Я говорю шёпотом: «Гопо мопо…» – молчу, прислушиваясь, и, убеждаясь, что можно, «шаду…» – продолжаю – «сивопи…» – и уже громко:

– Апля оря итуриси шуб протази. Дыр бул щыл…

Меня словно бьёт током. Космическая энергия проникает в меня. Я чувствую что-то… желанную тяжесть в ногах, мне хочется лечь. Повернувшись к окну, смотрю с благоговением в тёмную бездну космоса. Тучи… если б не тучи…

Стреляют.

Два выстрела со стороны проспекта Свободы. Топот ног под окном. Удаляющиеся голоса. И ещё один выстрел, но уже далеко, за пятым сектором.

И опять – тишина. Всё стихло.

Я целую дочку в лоб и ухожу спать.

1992