Терзаемый сомнениями, я очутился в сумрачном коридоре. Единственная лампочка, нагишом подвешенная к потолку, едва освещала мрачные стены. Вместо стульев стояли табуретки, на одной лежало чьё-то пальто – я не мог не заметить: с оторванным рукавом! – а когда я увидел кассиршу-старушку, как дремлет она за своей загородкой, и особенно бант над её головой – чёрный, в белую точку, ужасный, – я с надеждой подумал, как странно, как странно… значит, может, ещё ничего не потеряно.

Она не дремала, я ошибся. Кассирша следила за мной, прищурясь. Я подошёл, достал деньги, положил бумажку на блюдечко. Взяла. Посмотрела на свет, словно можно что-то увидеть при таком освещении, на меня посмотрела, помедлила, подумала и вдруг – энергично затыкала пальцами в громко щёлкающий, огромный – давно я не видел таких – кассовый аппарат. «Кассирша, – подумал я, о чём никогда не думал (о значении слова), – это жена кассира».

– В кабинет не входить. Подождать. Там ещё посетитель.

Её безапелляционный тон меня только обрадовал.

– Послушайте, – начал я старую песню, – не могли бы вы мне объяснить…

– Нет, – сказала кассирша, подавая чек. – Все вопросу к эксперту.

Ждал я недолго. Дверь отворилась. Из кабинета вышел с бледно-жёлтым лицом человек, небритый, больше похожий на висельника, чем на живого. Он вытаращил на меня глаза и произнёс подавленным голосом: «Без-на-дёжно…» – потом схватил с табуретки пальто и стал на себя натягивать.

Я перешагнул порог.

Увы. Кабинет составлял контраст коридору, светлым был и просторным – типичный медицинский кабинет, это меня встревожило.

Спиной ко мне сидел эксперт за столом – в белом халате. Он что-то писал.

– Сядьте, пожалуйста.

Я сел и чуть не вскрикнул от радости: эксперт был негром!

– Ваша радость, боюсь, преждевременна, – тихо проговорил эксперт и, отложив ручку, строго посмотрел в мою сторону.

Я смутился.

– Ничего, – успокоил эксперт.

Он выдвинул ящик стола и бросил туда чек.

– Жалуетесь?

Говорил без акцента.

– Жалуюсь… Не то слово.

– Покажите язык.

Показал.

Он стукнул молотком по коленке.

– Ну и как же мы воспринимаем действительность?

– Понимаете, – начал я.

– Да. Я вас хорошо понимаю.

Глаза у него сузились.

– Думаете, мне легче? Вы, наверное, думаете, мне легче?

Я не думал.

Он стал показывать мне картинки.

– Здесь что нарисовано?

– Топор и пила.

– А здесь?

– Зайка беленький в лесу. Выпал снег.

– Лес какой?

– Лес? Еловый.

– Знаете этого человека?

– Конечно.

Это был наш президент.

– А этого?

– Пушкин.

Теперь я должен был следить глазами за движением его пальца, – указательный палец левой руки (с розовым таким ногтем) перемещался то вправо, то влево. В правой руке эксперт держал какой-то хитроумный приборчик и что-то просматривал через окуляры в моём левом глазу. Внезапно я «поймал зайчика». Голова моя дёрнулась.

– Всё. Всё. Больше не буду.

Отложив приборчик в сторону, он снова взялся за ручку.

Я ждал.

– Главное, – сказал эксперт, – не надо отчаиваться. Мужайтесь. Я не буду скрывать от вас правды. (Комок подошёл к горлу.) Не буду. Воспринимаемая вами действительность не есть сон. Нет, нет, вы не спите.

– Как же так, как же так, – залепетал я. – Я так надеялся…

Но всё же сумел взять себя в руки.

– Вот вам рецепт. Пейте бром на ночь. А вот справка-памятка.

Проводил до двери. Мне хотелось сказать что-нибудь доброе.

– Вы так хорошо говорите по-русски.

– Пустяки, – сказал эксперт и вдруг попросил: – Ущипните.

Я схватил его за живот. Он вздрогнул.

Он сказал:

– Спасибо.

Я вышел.

1991