Прежде чем Блэкмор успел что-то ответить Фарану, тот уже изменил свое решение. Он начал двигаться к Тайсону, но внезапно нахмурился и резко остановился.

— Это может подождать пять минут, — сказал он, возвращаясь к месту, где стояла его дочь. — Есть несколько вещей, касающихся Маладора и пшеницы, которые я собирался рассказать Дэну, когда Траулер появился из-за маяка, и мы увидели самолеты. Пока он не узнает, что трагически поредевшее население Земли будет думать о пшенице через сто лет, ярость Маладора останется ему непонятной. Думаю, ему надо узнать это прямо сейчас. Так мы можем прийти к взаимопониманию.

— Взаимопониманию? — переспросил Тайсон. — Я не вполне…

— Нам надо стать ближе друг к другу. Потому что я собираюсь в долгое путешествие, и я сомневаюсь, что в нем будем участвовать только мы трое — и Маладор. Решать Дэну. Но я не хочу, чтобы Дэн оставался в неведении, когда это абсолютно не обязательно. Я могу уделить этому несколько минут, если ты вернешься и убедишься, что Маладор не вышиб себе мозги о стену отсека и не валяется на полу. Никогда не знаешь, что такому взбешенному человеку может прийти в голову. Сомневаюсь, что он навредил себе, но тебе лучше убедиться.

— Боже милостивый! — сказал Тайсон. — Что если он обратит оружие против себя самого? Об этом я не подумал.

— Подумай об этом теперь, — вздохнул Фаран. — Но если от этого тебе станет легче, я скажу, что это почти невозможно. В первый раз в своей жизни он узнал, что значит смотреть на звезды, вдыхать соленый морской воздух, бродить по пляжу с солнцем и ветром в волосах, не думая, что он умрет — и скоро.

— Есть нечто большее, отец, — сказала Гильда, — Это знание, что ты рядом с людьми, которые о тебе заботятся.

— Думаю, он знает, что мы заботимся — или заботились — о нем, — подтвердил Тайсон. — Ты могла забыть то, что я говорил о гончей. Это прозвучало не так, как мне хотелось. Я просто думал о том, насколько он, казалось, был благодарен — тебе и твоему отцу. Но если человек становится одержим убийством, немного сложнее о нем заботиться.

— Поэтому я не хочу, чтобы Дэн судил его слишком строго, — сказал Фаран. — Чем быстрее он узнает правду, тем лучше. Хорошо — посмотрим, что ты можешь сделать. Поговори с ним, если хочешь. Скажи ему, что я скоро приду. Если не удастся тебе, я почти уверен, что он послушает меня. Если мы хоть немного сможем унять его ярость, это поможет.

Тайсон положил руки на талию Гильды, притянул ее ближе и легко поцеловал в щеку, прежде чем повернулся и направился обратно к волнолому; сначала он пересек линию прибоя, как будто рокот волн стал ему настолько хорошо знаком, что каким-то образом успокаивал, и он не хотел расставаться с этим дивным звуком.

В любое другое время легкость объятий позабавила бы Блэкмора, так как они сильно отличались от тех, которыми молодые люди обменялись несколькими минутами ранее, и Тайсон должен был знать, что Дэн не мог их не видеть. Но его мысли были слишком мрачными, чтобы оставалось место для развлечения — и, кроме того, это была не слишком удивительная вещь. Не важно, какого уровня близости достигли их отношения; есть мужчины, которые становятся сдержанными в присутствии отца и даже, иногда, в присутствии человека более старшего возраста. Он надеялся, что Тайсон и Тильда не думали так о нем, но десять лет, в конце концов, это большая разница.

Блэкмор был почти уверен, что Фарана обрадовали эти быстрые объятия, так как Дэн внимательно следил за ученым в те двадцать или тридцать секунд, пока Тильда и Тайсон оставались очарованными, а рокот прибоя сливался со стуком сердец.

Мгновение Фаран молчал, его взгляд был прикован к высокому, гармонично сложенному мужчине, который, казалось, обладал странным свойством — Блэкмор заметил это и раньше — он выглядел на значительном расстоянии таким же высоким, как и вблизи. Затем Фаран повернулся и указал на дамбу.

— Я бы начал с точного рассказа о том, чего ты достиг, вырастив эту пшеницу, — сказал он. — Затем я подумал, что будет мудрее сначала рассказать тебе о темной стороне… что ж, думаю, я смогу тебя убедить: иногда что-то, что сначала кажется темным, может измениться и стать сияющей надеждой.

— Наверное, ты имеешь в виду, что… по-твоему, мне понадобятся бинты, чтобы перевязать рану. Если Маладор ненавидит меня так, как кажется…

Фаран улыбнулся.

— Полагаю, рана уже нанесена — просто самим знанием, что тебя ненавидит кто-то, кого ты никогда не видел, кто-то, кому ты ничего не сделал, кого ты, в меру своих знаний, спровоцировал. Тот факт, что он прибыл из далекого времени, не делает рану менее болезненной.

— Но это вызывает ощущение несправедливости, — сказал Блэкмор. — Не важно, что он за человек. Когда кто-то нерационально тебя ненавидит, это — как удар ниже пояса. Ты спрашиваешь себя, почему, но ответа нет.

— Боюсь, ответ есть, — вздохнул Фаран. — Что касается ранения — потока крови не будет. Время, из которого мы только что вернулись, не может нанести тебе прямой физический удар, когда Маладор там, где он сейчас. И я не думаю, что ты захочешь попасть в то время, когда услышишь, о чем я собираюсь тебе рассказать.

Будущее, да — но не то. Вот почему тебе важно узнать, что мы о нем выяснили. Начало двадцать второго века указывает, как, возможно, ни одно другое время, во что превратится жизнь на земле через тысячу лет.

Если бы мы отправились в будущее на тысячу лет и не обнаружили и следа твоей пшеницы — у нас был бы повод почувствовать, что битва проиграна. Но мы нашли не просто следы. Не сегодняшнее поле, конечно, но урожай в пятьдесят тысяч раз обильнее.

Но не только это поле тысячи раз повторялось по всей Земле. Яблочные сады, акры сливовых, вишневых и грушевых деревьев, банановые и дынные плантации и поля золотой кукурузы — все использовали почвенно-восстановительные технологии, которые ты изобрел.

Блэкмор был практически уверен: судя по тому, как пристально смотрел на него Фаран, на его лице, вопреки волевому усилию, отразилась странная смесь удивления и неверия. Он с трудом сохранял твердость в голосе.

— Я думал, это едва ли возможно через тысячу лет, — сказал он. — И когда я подсчитал, чего это будет стоить…

— Цена почти разорит все народы Земли, — сказал Фаран. — Видишь ли, в начале двадцать второго века нации все еще разделены. Но они объединены в свободную конфедерацию. Конфедерация такого рода позволяет тирании на уровне принятия решений процветать сильнее, чем позволило бы Мировое Государство, где тирания была бы намного строже ограничена. К сожалению, это произойдет, хотя, с другой стороны, получится не такая уж плохая правительственная система. По крайней мере, она устраняет войну.

Фаран на секунду остановился, чтобы посмотреть на море, как будто серая необъятность Атлантики символизировала для него высоту, глубину и ширину правительственных систем, которые создавались и уничтожались с самого Начала Времен.

— Есть два способа, — сказал он. — Попытаться вновь постичь особые свойства, которые отделяют один век от другого. Ты можешь заставить тысячи ученых писать книги о времени в кабинках без стен, и ты получишь множество томов для консультации в удивительно короткое время. Но сейчас я едва ли выбрал бы этот способ.

Второй способ, возможно, лучший — попытаться вновь ухватить внутреннюю сущность времени, рассмотрев, как — и до какой степени — доминирующие характеристики могут быть сформированы эпохой, непосредственно предшествовавшей изучаемому периоду. Ты игнорируешь все, кроме характеристик, выделяющихся настолько, что их отсутствие бросается в глаза.

Возможно, прямо в яремную вену, как внезапно выпрыгнувший на дорогу оборотень. Как я уже говорил, за исключением некоторых неожиданных катаклизмов, век обычно не является достаточным промежутком времени для решительных изменений; тени просто удлиняются и сгущаются.

Хорошо. Сначала подумай о начале двадцать второго века как о времени неуклонно сгущающихся теней. О времени, также, в котором технологии, особенно в отраслях, связанных с созданием оружия, совершили существенный скачок вперед. Ты можешь не придавать этому значения, если думаешь, что при отчаянной нужде, когда люди столкнулись с голодом, им не понадобится оружие.

Теперь представляю еще один фактор, самый важный из всех. Тирания, часто бессознательно мотивированная, и к ней склонны — я говорю, конечно, о признании ее необходимости — даже люди доброй воли.

Существует множество различных видов тирании, и некоторые объясняются жадностью или безумной жаждой власти. Но один лишь страх может вызвать самый ужасный вид тирании. В начале двадцать второго века на уровнях принятия решений сотни мужчин и женщин стали безжалостными тиранами просто из-за Большой Паники.

— Большой Паники? — с любопытством спросил Блэкмор.

— Да, не могу придумать названия лучше, — кивнув, сказал Фаран. — После долгих лет голода, лишений и человеческих несчастий, когда люди повсюду умирали как мухи, человек может подчиниться страху настолько, что его не обрадует внезапная перемена к лучшему. И его эмоции и разум становятся почти патологически искаженными.

— Но я не понимаю, как это сделает его тираном.

— Слушай внимательно; думаю, ты поймешь. Человек задаст себе все возможные мучительные вопросы. Сколько может продлиться изобилие еды в нескольких отдельных районах? Что если какая-то будущая болезнь растений уничтожит все усилия? Не будет ли ошибкой распространять даже маленькую его часть?

Почему некоторые люди становятся скрягами? Обычно потому, что во время их молодости они терпели лишения, запавшие им в память. Испытать их снова было бы немыслимо, и они продолжают копить в десять, двадцать раз большее состояние, чем им может понадобиться — или в тысячу раз большее.

Ты не понимаешь? Люди на уровне принятия решений, таком болезненном, могут искренне поверить, что, отказавшись распространять доступную еду там, где она очень нужна, они действуют трезво и дальновидно, в общественных интересах. Вся пшеница должна накапливаться и храниться за высокими стенами, подняться на которые для голодающего человека равносильно самоубийству.

Через тысячу лет будет все равно достаточно еды — но это может оправдать утаивание, возможно, ее трети, просто в меру предосторожности. Однако ничто не может оправдать сохранение оставшихся двух третей, их укрывание от голодающих. На самом деле, спрятано было девять десятых. В некоторых областях — все поля. Голод в Восточной Индии не может сравниться с теми ужасами, которые мы видели.

Фаран снова взглянул на море, как будто он все еще видел под водой город ужасных ночей, но превратившийся из тюремной метрополии в мегаполис, в котором не было сделано ни одной попытки оградить жителей от саморазрушения, когда они сражались друг с другом за остатки пищи или прыгали с высоких террас на темные тротуары далеко внизу.

— В одной вещи я не уверен, — продолжил Фаран. — Узнал ли Маладор твою пшеницу по отличительным характеристикам, и осознал ли, что он в одном времени с ненавистным символом из прошлого, который все еще можно атаковать и уничтожить? Жестокость его легко понять. Вплоть до этого момента пшеница, которую ты вырастил, должна была казаться человеку из двадцать второго века навсегда спасенной от человеческой ярости просто потому, что и пшеница, и ее создатель перестали существовать. Ты не можешь покарать мертвого. Но когда он осознал, что он заблуждался…

Что ж, это кажется наиболее возможным. Он на самом деле узнал поле. Вполне понятно, что он разъярился сверх меры, увидев нечто настолько похожее на многие охраняемые поля, которые делали призрак голода таким ужасно реальным для него.

С другой стороны я понимаю, что грубые наброски твоего поля были везде. Грубые — но достаточно точные и детальные. На них виднелись маяк, дамба, отдаленный волнолом, похожий на скелет кита, севшего на мель на песчаной отмели, широкий изогнутый пляж, и даже то, как несколько стеблей пшеницы высились над дамбой с той стороны.

Очевидно, поле в том виде, в каком оно существует сейчас, не укрылось от внимания фотографов, наделенных достаточной интуицией; они знали, что участок вскоре станет легендарным. Скорее всего, микрофильмы воспроизводились на широких экранах на протяжении многих лет, прежде чем люди, принимающие решения, поняли, что это не слишком хорошая идея — привлечь внимание голодающих мужчин и женщин к чему-то, что могло их озлобить. В итоге люди захотели бы узнать, почему поле пшеницы, выращенное век назад, так высоко ценилось, а все, что произошло от него, не представляло для них никакой выгоды.

Теперь Фаран смотрел на Блэкмора так, как будто чувствовал: то, что ему пришлось сказать, он бы предпочел оставить невысказанным.

— Когда такая ярость и ненависть развивается тайно, дело может принять скверный оборот. Граффити. Ты знаешь, где чаще всего можно на них натолкнуться, и в словесной, и в изобразительной форме. Все в начале двадцать второго века могли прочитать то, что сказано о пшенице, которую ты вырастил; искушение добавить один-два комментария к грубому рисунку и какому-нибудь грязному символу временами становилось непреодолимым. Ненавистные поля на ненавистных…. Вот так.

— Вот та темная сторона картинки, к которой ты обещал в конечном итоге подойти, — сказал Блэкмор. — Ты сказал, она может показаться мне темнее, чем тебе — и ты прав. Я всегда думал о своей пшенице как о чем-то… что ж, довольно светлом. Мне приходилось так думать. А в граффити нет ничего светлого, и не важно, где оно находится.

— Время сотрет все. Послушай меня, мальчик. Человека и его труды могут проклинать в одном времени и ставить на высокий пьедестал в другом. Уверен, так и случится.

Фаран посмотрел куда-то в сторону, на участок пляжа между волноломами и дамбой; когда он продолжил, Блэкмор был почти уверен, что ученый хорошо представлял, о чем говорил.

— Мы все были на пляже, — произнес Фаран. — У Маладора было оружие. Он показывал нам, как с ним обращаться. Мы попросили его продемонстрировать оружие — скорее для того, чтобы удовлетворить наше любопытство. Над морем носилась чайка, и нам было интересно, как быстро он собьет ее. Затем хотел попытать свои силы Роджер. У меня не было большого желания, как я уже сказал, и я не уверен, что смог бы управиться с этим аппаратом, даже если бы моя жизнь зависела от него.

Маладор уже рассказал нам, что триединое оружие могло сотворить с разумом — как тебе надо легонько ткнуть человека, чтобы заставить его идти, и когда начнется паралич. Мы никогда не думали, что когда-нибудь используем оружие против самого Маладора. Для Роджера эта штука стала словно бы игрушкой — сияющей безделушкой.

Тот человек сказал нам, что оно может сделать живое существо беспомощным, поэтому выследить человека не будет составлять труда… — Фаран потряс головой, черты его лица немного ужесточились. — Через сто лет наказание за убийство животного — смерть. А наказание за убийство человека куда менее строгое. Иногда никто даже не интересовался, что стало с пропавшим родственником или другом.

— Пожалуйста, папа! — сказала Гильда. — На самом деле мы не видели, как кого-то выслеживают. Все, что мы видели, было довольно плохо. Если мы продолжим вспоминать все, что слышали…

Фаран кивнул.

— Конечно, ты права. Не стоит об этом задумываться. Я мог бы вспомнить дюжины таких вещей, как каннибализм, но я не собираюсь. Если человек доведен до такой крайности, что ему приходится резать и есть своих собственных…

— Нет, папа… пожалуйста.

— Я просто хотел, чтобы Блэкмор знал, как редко случалось человеку того времени заснуть ночью с чистой совестью. Подумай об этом, мальчик. Если они совершили отвратительное преступление против твоей памяти и пшеницы, это не должно тебя сильно беспокоить. Это было неизбежно в таких обстоятельствах.

Фаран снова остановился. Но в этот раз его взгляд не был устремлен к морю. Вместо этого он посмотрел вниз, на свои загорелые ноги — замечательно крепкие для мужчины шестидесяти трех лет — и Блэкмор был почти убежден, что Фаран спрашивает себя: что бы он почувствовал, если бы был вынужден расстаться с одной из них ради спасения жизни.

Не то, чтобы такая героическая мера была возможной; насколько знал Блэкмор, люди в здравом уме ничего подобного не предпринимали. Палец руки или ноги, да. Об этом он слышал.

— В первый раз у Маладора появилась возможность по-настоящему осмотреться вокруг, увидеть весь пляж, дамбу, и столько пшеницы, сколько мы смогли разглядеть отсюда, — сказал Фаран. — Я уверен только в том, что он перестал показывать нам, как обращаться с оружием, и обвел пляж глазами, сначала посмотрев на волнолом, а затем на дамбу.

В то же мгновение он начал трястись и сжимать оружие сильнее. Его глаза сузились, темный румянец выступил на его скулах. У него был вид человека, трясущегося от ярости. Но то ли от того, что он узнал пшеницу с рисунков, которые видел, то ли он разъярился просто от того, что она была обнесена высокой стеной… что ж, обе догадки могут быть верны.

Я только знаю, что он развернулся и побежал к дамбе, все еще крепко сжимая оружие. Он уже был на другой ее стороне, прежде чем Роджер преодолел половину пляжа.

Роджер мог сделать несколько вещей. Если бы он был меньше удивлен, то смог бы применить триединое оружие до того, как Маладор достиг стены. В противном случае он смог бы преследовать беглеца среди пшеницы. Он даже мог бы попытаться развить большую скорость и поскорее добраться до стены. Но ты должен помнить: мы понятия не имели, что нашло на этого человека.

Ну, то есть не прямо тогда. Позднее мы сложили два и два — или умножили шесть на восемнадцать — и решили, что можем догадаться о его мотивах. Но к тому времени он был далеко в пшенице.

Мы поняли, что есть несколько вещей, которые можно сделать. Он был чужаком в чужом времени. Чуждом ему. Казалось вероятным, что вскоре его припадок безумия утихнет, он запаникует и вернется на пляж.

Больше всего мы боялись того, что он побежит дальше по полю, обнаружит хозяина пшеницы и…

— Он обнаружил, — сказал Блэкмор. — Если бы вы преследовали его, я бы не пострадал так сильно, как морально, так и физически.

— Ты имеешь в виду, что он уже нападал на тебя с этим оружием? О Боже…

— Дважды, — ответил Блэкмор. — В первый раз он выстрелил в меня через окно летней резиденции, где я отдыхал. Во второй раз он выстрелил из пшеницы в астро-самолет, когда я преследовал его. Именно поэтому я разбился…

— Мы уже хотели бежать за ним, когда астро-самолет появился из-за дамбы. Нам потребовалось немало времени, чтобы решить, какие меры лучше предпринять. Боюсь, что мы слишком сильно полагались на его возвращение. Мы подумали, что лучше остаться и подождать.

— Для меня это не имеет значения, — сказал Блэкмор.

— Буду благодарен, если ты воздержишься от обвинений до того, как я расскажу тебе, почему мы ждали, — сказал Фаран. — Если он был вооружен и действовал таким образом, то я бы не хотел, чтобы он вернулся на пляж, где оставалась только Тильда. Что если бы он использовал оружие против нее? А поле, которое ты вырастил, огромно. Поисковая команда, состоящая из двух мужчин, могла потеряться в нем на долгие часы. Конечно, только Роджер мог пойти туда. Но он очень не хотел оставлять меня и Тильду одних. Я изобретаю оружие, но не использую его для самозащиты, и только он владел трезубцем — или так думал. И он считает, что мой остеоартрит немного замедляет мои физические реакции, что, возможно, чепуха. Но все равно…

— Но в конце концов вы бы пошли за ним? Ты только что сказал…

— Все трое, — ответил Фаран. — Но одна мысль о том, что Гильда бредет по пшенице, возможно, случайно отстав от нас, а Маладор на свободе… Сначала я отказывался рисковать, и Гильда потратила, по крайней мере, двадцать минут, чтобы убедить меня, что я недооценивал ее возможности. Затем мы увидели твой астросамолет…

На мгновение на губах Фарана появилась легкая улыбка.

— Должно быть, прошло не меньше часа, пока мы спорили о том, что делать. Когда человек в таком напряжении, иногда он совершает безумные вещи. Ты видишь, солнце почти над головой. Но полтора часа назад было еще жарче, и Гильда с Роджером пошли купаться, оставив меня здесь вариться на солнце как новоанглийского омара. Мне надо было остыть еще больше, чем им, потому что я злился на Тильду сильнее, чем когда-либо. Она думала, что хрупкая девушка восемнадцати лет может шагать по пшенице, не отставая от выносливого Роджера. Да, и не уступая ему в способности к самозащите.

— Дело не в физической силе, папа, а в уверенности, — сказала Гильда. — Это ценное качество для женщины.

Блэкмор не смотрел в сторону дамбы, когда услышал высокий женский голос, превратившийся в то, что (показалось ему поначалу), могло быть только истерическим криком.

Он резко повернулся и посмотрел в ту сторону, прикрывая глаза ладонью от солнца. Фаран и его дочь обернулись так же быстро.

Это была не истерика, но крик. Он осознал случившееся, когда увидел, как его жена спускалась к дамбе, не переставая махать ему; она двигалась так быстро, что Блэкмор испугался — в любой момент она может потерять равновесие и упасть.

Ему надо было окликнуть ее и попросить идти аккуратнее и не рисковать, напомнить, что ей нет нужды так спешить теперь, после крушения астро-самолета, болезненного пробуждения, нападения мужчины из будущего и поединка с использованием слепящего оружия. Дэн рассказал жене обо всем этом и о многом другом — но мысленно; она достигла пляжа раньше, чем он успел сказать хоть слово, и теперь бежала к нему по песку.

В следующий миг она была в его руках, напряженная, ее пальцы запутались в его волосах.

— Когда ты не вернулся, мне оставалось только одно, — выдохнула она. — Ничто не могло остановить меня; я побежала через пшеницу, и тебе следовало знать, что я так сделаю.

— Я не знал, — сказал он, гладя ее волосы. — Вынужден признаться… Я думал, ты будешь ждать, пока я не вернусь, потому что я все-таки отсутствовал не было слишком долго.

— Нет? Очевидно, ты не понимаешь, насколько долго, иначе ты бы не говорил так. Где астро-самолет? Ты догнал его? Кто эти люди?

— Астро-самолет разбился, и его унесло течением, — ответил Блэкмор. — Его обломки — по крайней мере, мне так сказали.

Она оттолкнула голову Дэна от себя, и посмотрела прямо ему в глаза; во взгляде жены Дэн прочитал невероятный, невиданный прежде страх.

— Дэн, почему ты всегда говоришь так, как будто с тобой случилось что-то ужасное, что ты хочешь от меня скрыть? Если тебя заставили опустить самолет, и он разбился — почему тебе нужно притворяться, что в этом есть что-то забавное? Твое тело тоже могло унести в море!

— Хорошо, такое могло случиться. Катастрофа была просто сокрушительной — по крайней мере, для самолета. Тот человек снова попытался убить меня, из пшеницы. Он разрушил почти все мои приборы, и я долго снижался, меня отнесло за дамбу и в море, где воды было едва ли по щиколотку. Только чудо спасло самолет от взрыва. Но они вытащили меня.

— Кто, Дэн?

— Я, но не без помощи других, — сказал Фаран. — Эта помощь была очень важна. Я Филипп Фаран. Блэкмор не знал, что у меня есть дочь, но я всегда знал, что у него есть жена. Средства массовой информации позаботились об этом, но должен сказать…

Веселые искорки блеснули в глазах Фарана.

— Это было бы тратой времени — а у нас его не оставалось — проклинать СМИ за неточность твоего образа на диске. Слишком сильный, ослепительный блеск может вызвать зависть… ну, людей менее удачливых, чем Блэкмор, а журналисты, возможно, хотели избежать такой реакции.

Хелен Блэкмор смотрела на Фарана так же сурово, как и на своего мужа. Но теперь в ее глазах было не только волнение, но и облегчение и благодарность. Выражение ее лица на секунду озадачило Блэкмора, пока он не вспомнил, где до этого видел такой взгляд. Он видел его на старых фотографиях мужчин, первыми высадившихся на Луну. Это было после того, как они вернулись на Землю, сняли скафандры и сели, чтобы дать интервью; но их мысли все еще находились в двух тысячах миль от Земли, в лунном кратере, позолоченном солнечным светом, и на дне моря, которое на самом деле не было морем, которое напоминало загадочную пещеру.

Именно Фаран рассказал Хелен все, что ей следовало знать; время от времени ученый указывал вдоль пляжа на волнолом. Когда он закончил, Блэкмор не удивился, что всего через секунду они пошли вдоль пляжа в направлении волнолома. Хелен, как он догадывался, не успокоится, пока сама не увидит машину времени.