Кто-то — или что-то — тянул Блэкмора за руку и быстро шептал ему, повторяя одни и те же слова снова и снова:

— Ты не сильно ранен — просто оглушен. Открой глаза, парень. Посмотри на меня. С тобой все будет в порядке.

Голова его гудела; это звук появился, когда на него опустилась темнота; из-за непрестанного шума было трудно выполнить то, чего хотел человек. Если это человек, «кто-то» — а не просто предмет, «что-то». Неодушевленный предмет не может тянуть за руку и говорить низким, звучным голосом.

Лицо, которое он увидел, открыв глаза, было так близко к нему, что Дэн смог сосредоточиться на нем только после того, как снова закрыл глаза и вновь открыл их более медленно, мигая.

Это было лицо не темнобородого Нептуна. Нет, лицо казалось намного старше, его покрывали морщины, глаза были глубоко посажены, а лоб одновременно выглядел широким и необычайно высоким. Мужчина недавно побрился, и морщины резко вырисовывались на коже; Дэн почти тотчас узнал его — быстрее, чем осознал это. Он лишь мельком видел мужчину до катастрофы…

Нет, нет, он ошибался. Это было знакомое лицо, он видел его давным-давно. Но теперь оно выглядело как-то по-другому. На фотографиях губы были не так плотно сжаты, глаза были менее живыми, менее эмоциональными, в них отсутствовало напряжение, которое люди, считающие себя независимыми, стараются выразить во время публичных выступлений и интервью.

Теперь Филипп Фаран кивал тепло и успокоительно, как будто хотел, чтобы Блэкмор знал: теперь, когда он открыл глаза, ему понадобится некоторое время, чтобы решить, как он себя чувствует.

Блэкмор чувствовал себя очень хорошо. Не было смысла это скрывать: определенно, человека, который не мог радоваться, едва избежав смерти, нельзя назвать нормальным.

— Полагаю, ты знаешь, кто я, — сказал Фаран, смущенно пожав плечами. — Когда люди узнают сумасшедшего, обычно это замечаешь. Их изумление — нет, тревога — в десять раз больше, чем в том случае, если бы они просто встретились со старым другом, опирающимся на трость, хотя они всегда думали, что он всего лишь повзрослел.

Сколько лет? Блэкмор обнаружил, что спрашивает себя об этом. Сколько точно прошло с тех пор, как Фаран исчез?

— Восемь лет могут изменить человека сильнее, чем ты думаешь, — сказал Фаран, как будто прочитав мысли Блэкмора.

— Только если это не определенный образ, — услышал Блэкмор свой ответ. — Хотя в одном ты прав. Я начал считать тебя другом, когда под стол пешком ходил. Мне просто дважды не удалось встретиться с тобой, и я всегда завидовал людям, которые оказались удачливее.

— Боюсь, — ответил Фаран, — что враждебность, а не дружба, стала для большинства из них гораздо важнее. Но все равно спасибо.

Блэкмор чуть-чуть приподнялся и осмотрелся, чтобы убедиться, что он не находился внутри груды обломков. Нет, он был в другом месте. Он лежал, вытянувшись, на песке, чувствуя спиной твердую опору — возможно, валун. Прямо за Фараном, который стоял рядом с ним на коленях, находились молодой мужчина с темной бородой, которого Дэн ошибочно принял за Нептуна, вооруженного трезубцем, и девушка, которая (сейчас Блэкмор это видел) была слишком молода и стройна, чтобы оказаться даже Венерой Боттичелли, не говоря уже о Венере Рубенса. Они оба носили купальные костюмы, плотно облегающие тело — не удивительно, что с воздуха они казались полностью обнаженными.

Девушке не могло быть больше восемнадцати, и мужчина выглядел немногим старше, возможно, ему исполнилось двадцать. Тем не менее, его борода была длинной и раздвоенной и вместе с высокой фигурой и трезубцем придавала ему вид бога, несмотря на молодость его лица и на то, что Нептун принимал участие в строительстве Трои и был представлен в классической мифологии сидящим в колеснице, запряженной дельфинами; он должен быть почти таким же древним, как и его брат Юпитер. Юпитер и Нептун — Зевс и Посейдон греков. Греческие и римские сказки о богах не старели! Казалось невероятным, что такие мысли могли прийти к нему в голову в такой момент. У девушки были глаза цвета морской волны, и ее красота не вызывала сомнений. Это должно означать, что его так сильно встряхнуло во время крушения, что крупица бреда все еще искажала его мышление; Дэн не хотел, чтобы такое случилось.

Блэкмор закрыл глаза, не желая принимать то, что Фаран сказал о себе, хотя, возможно, это было близко к истине.

Он не думал, что может долго не открывать глаза; Фаран снова тревожно потянул его за руку, пока волны, которые заливали пляж, не обрушились на собравшихся людей.

Известный музыкант однажды пробормотал на смертном ложе: «Ах, Шуберт!» и умер; слава пришла нему в старости. Технологический гений Фарана, возможно, не достигал той же высоты, что и гений бессмертного композитора. Он не играл на клавишах человеческой души и не вызывал того экстаза, который мог вызвать возглас «Ах, Фаран!» даже у юноши, который мог умереть, не дожив до старости, но который не мог представить, что вообще умрет.

Но для Блэкмора не было большой разницы между музыкальной сферой и технологической изобретательностью, такой безупречной и прекрасной, что она превосходила то, чего достиг Евклид в области математики или Кеплер в своем исследовании небес с помощью математических формул.

Мгновение Блэкмор оставался очень спокойным; в темноте, которая застилала его зрение, он присоединялся к сонму глубоко признательных мужчин и женщин, намеревавшихся воздать Фарану то, что ему причиталось.

Он заслужил это уважение сотней разных способов. Каждое его изобретение обеспечило страховку от общечеловеческой склонности описывать прогресс как бессмысленный для общества, продолжающего повторять ошибки прошлого — общества, которое вскоре может прекратить свое существование.

Прогресс может не слишком отличаться от чьей-то решительной прогулки по коридору к сияющим воротам — человек идет, и ему отрывает голову до того, как он выходит на солнечный свет. Но Фаран упрямо отказывался верить, будто только из-за того, что экологический прогресс застопорился на опасно долгое время, нельзя найти какой-то другой путь предотвращения катастрофы.

Никто не сомневался, что Блэкмор мог сделать больше в этом отношении, так как все его силы были направлены на возобновление экологического прогресса — или на помощь в предстоящем возобновлении. Но это не означало, что Фаран не был здравомыслящим, скрупулезным, дисциплинированным мыслителем, имеющим право утверждать, что путешествие во времени теоретически возможно.

Независимо от того, было ли это утверждение верным или нет, он имел полное право сделать его. Возникал только один вопрос — не зашел ли он слишком далеко, публично заявив, что находился на грани преодоления всех препятствий, которые могли помешать человеку совершить путешествие из настоящего во время, отдаленное от нашего, и вернуться обратно, доказав, что он не пребывал во власти фантазий, вызванных травмой головы.

К собственному стыду Блэкмор вынужден был признать: в некоторые моменты он почти разделял убеждение ограниченных умов — что Фаран психически неуравновешен. В свою защиту он мог сказать, что из-за этой мысли он испытывал чувство вины и что общие протесты удивляли и злили его.

И это было не преувеличение. Это на самом деле был протест — почти бешеный, невежественный протест. Фаран питал ложные надежды, усиливая общее несчастье и отчаяние. Ни один человек с такой огромной репутацией не должен выдвигать такие теории. Это могло означать, что он стал или властолюбивым интриганом, преследующим свои интересы, черствым и циничным без меры — или безнадежным психом.

Фаран принял то, что ему, возможно, удалось узнать благодаря исключительной чувствительности; Блэкмор был убежден, что для этого потребовалась огромная смелость. Когда чувствительного и мечтательного человека обвиняют в увеличении человеческих несчастий и сомнений в широком масштабе — он, скорее всего, не захочет усиления подобных настроении в будущем и отступит, несмотря на несправедливость возведенных против него обвинений.

Фаран просто исчез из вида до того, как два обвинения — что он безумец или клинический оппортунист — успели объединить, и миллионы глупых мужчин и женщин смогли убедить себя в том, что он виновен по обоим пунктам.

— Все в порядке, все хорошо, — услышал Блэкмор слова Фарана. — Просто не шевелись, пока не шевелись… Честно говоря, я изумлен, что ты вообще мог говорить.

Блэкмор открыл глаза, немного подвинулся, чтобы каменная поверхность не так давила на спину — его догадка оказалась правильной; это и был валун — и посмотрел в дальнюю часть пляжа на волны прибоя. Астро-самолета нигде не было видно.

— Астро-самолет… сильно поврежден? — спросил он. — Я его не вижу.

— А ты как думаешь? — спросил Фаран.

— Должно быть, сильно. Рычаги сломались, а солнце ослепило меня в пятидесяти футах от пляжа. Но я слышал начало крушения.

— Он ушел под воду, — сказал ему Фаран. — Примерно на тридцать футов. Из-за отлива полоса песка существенно расширилась, поэтому он с тем же успехом мог упасть и на пляже. Самолет оказался на виду, и мы прошли по песчаной косе вброд и вытащили тебя раньше, чем аппарат мог бы взорваться.

— Ты имеешь в виду, что был взрыв?

Фаран покачал головой.

— Нет. Но такое часто бывает, верно? По сравнению с тем, как он выглядел, Шалтай-Болтай показался бы более-менее целым. Чудо, что тебя не… ммм… не разорвало на куски. Но чудеса и впрямь иногда случаются. Я абсолютно в этом уверен.

— Почему все еще не видно обломков? — спросил Блэкмор.

— Он развалился окончательно, очевидно, и затонул глубже — сразу после того, как мы вытащили тебя на берег. А еще поднимается прилив, последние двадцать минут.

Девушка быстро прошла мимо морского бога, упала на колени рядом с Фараном и в первый раз заговорила:

— Я так рада, — сказала она. — Отец не лучше Роджера умеет скрывать свои чувства, и на мгновение я испугалась, что вы можете… — она заколебалась.

— Ты можешь сказать, — сказал ей Блэкмор, борясь с искушением вытянуть руку и успокоительно погладить ее по голому плечу. Не потому, что оно было голым, и не потом, что он — в определенный момент, как минимум — испытал прилив волнения, к которому восприимчивы даже самые счастливые женатые мужчины; нет, он хотел еще раз убедиться, что перед ним девушка из плоти и крови. Кожа богини, определенно, была бы совершенно другой на ощупь — мраморной, может быть, или пылающей странным огнем.

— Ты подумала, что я мог умереть, — продолжил он, зная, что если попытается улыбнуться, может показаться, что он гримасничает. — Я часто спрашивал себя, сколько потребуется времени кому-то, кто поверил в нечто похожее, избавиться от чувства, что он видит призрака.

— Просто вы были таким бледным, — сказала девушка, почти извиняясь.

Он снова посмотрел на Ферана.

— Я не знал, что у тебя есть дочь, — сказал он.

— Никто не знал, — ответил Феран, — Десятилетняя девочка, спрятанная в коттедже на окраине, как правило, не привлекает общественного внимания. Тем не менее, я всегда следил за этим. Говорят, мальчик может быть очень шумным. Но на самом деле маленькая девочка может создавать больше проблем, если ты вдовец, и одна сломанная кукла может вызвать вспышку гнева. Но, думаю, оно того стоило.

— Ты чертовски хорошо знаешь, что стоило, папа, — сказала девушка беззлобно. — Почему бы тебе не рассказать ему, как здорово я тебе помогла.

— Сейчас есть вещи, которые ему важнее узнать, — ответил Фаран. — Женскую незаменимость нельзя долго скрывать.

Он потрепал дочь по плечу, как хотел сделать Блэкмор, но с отцовской простотой, которая до предела уменьшала вероятность того, что обычный смертный мог стать отцом богини.

— Это Гильда, — сказал он, кивая. — Не я выбирал имя. Но моей жене оно нравилось, и позже я осознал, что это был мудрый выбор. Сегодня нам требуется больше Гильд и меньше Кассандр.

Вот так, подумал Блэкмор. Нептун и Венера, а теперь — Кассандра. Кассандра, кающаяся пророчица, плачущая на берегах Трои, потому что пески быстро иссякали, и никто не знал, что с этим делать. Блэкмор всегда чувствовал, что Кассандру не столько не замечали, сколько использовали как оправдание инертности и дичайшего гедонизма. Да, Гильда — имя определенно больше подходило девушке. Что хорошего в предсказании катастрофы, если все становятся беспомощными при столкновении с ней?

Или у Фарана на уме было что-то еще, заставившее его сказать именно эти слова? Был ли он твердо уверен, что не надо отчаиваться и что Кассандры двадцать первого века, как бы их на самом деле не звали, совсем бесполезны?

Что ж, по крайней мере, абсурдный образ Венеры, вышедшей из пены, исчез, и вторая иллюзия начала рушиться. Только то, что дочка Фарана назвала молодого человека с трезубцем именем, разрушающим миф, сделало трезубец незначительным; теперь Фаран окончательно уничтожил сходство с мифом, сказав:

— Несмотря на все эти механизмы, под рукой у нас не оказалось простых кусачек. Если бы не помощь Роджера, вытащить тебя из обломков нам было бы куда сложнее. У меня остеоартрит шести пальцев. Еще не очень сильный, но это помешало бы…

— Роджер Тайсон, — сказала Тильда, кивая туда, где все еще неподвижно стоял ее спутник в купальном костюме.

У Блэкмора промелькнула мысль, что она могла чувствовать, будто его полное имя важно, поэтому девушка поделилась им. Это было одно из тех безосновательных предчувствий, которые чаще всего оказывались совершенно беспочвенными.

Тайсона, казалось, отличала своеобразная застенчивость, которая иногда присуща рослым, внушительным типам, которые не чувствуют себя непринужденно за стенами спортивных стадионов. Он немного отступил, как будто не желая слишком резко вторгаться в разговор и мешать восстановлению сил Блэкмора. Но теперь он шагнул вперед, протянув руку.

— Нам было трудно, пока ты не появился, Блэкмор, — сказал он. — Теперь, кажется, твоя очередь.

То, что Тайсон его узнал, удивило бы Блэкмора больше, если бы он не знал, как широко его фотография распространялась в средствах массовой информации. Очевидно, люди испытывали определенное удовольствие, наблюдая, как человек цепляется за маленькую крупицу надежды, которой не мог поделиться, и гадая, что он будет чувствовать, когда надежду у него заберут. Одно лишь то, что… ну что ж.

Дэн крепко пожал руку Тайсона, поблагодарив его за помощь, и осуждающе посмотрел на Фарана, который начал подниматься.

— У меня такое чувство, что ты тоже меня узнал, — сказал он. — Почему ты ничего не сказал о проекте — о пшенице, которую я вырастил. Честно сказать, только это для меня важно. Даже то, что я все еще жив, важно лишь на одну десятую. Не то, чтобы я тебе не благодарен, но я думаю…

— А, пшеница, — сказал Фаран. — Конечно, я знал, кто ты. Но сначала о главном, парень. Мне не нравится думать, каким может быть будущее без тебя. Что пшеница все еще была здесь в 2207 году. Но если бы тебя убили…

Теперь Фаран встал на ноги, указывая в сторону дамбы. Но внезапно он потряс головой, и его рука опустилась.

— Я не хотел сбивать тебя — так резко, не закончив все. Я бы не хотел, чтобы кто-то так поступил со мной. Надо убедиться, что человек стоит на твердой земле, прежде чем разрушить его вселенную одним ударом.

— Это не будет ударом для него, папа, — быстро сказала Тильда Фарану. — Он тоже пытается построить другую вселенную — вырастив ту пшеницу, когда все думали, что это невозможно сделать.

Блэкмора слишком сильно поразили слова Фарана — и теперь не мог решить, насколько потрясли его слова Тильды.

Пшеница — все еще растет в 2207 году! Тильда Фаран продемонстрировала, что обладает восприимчивым и необычным для такой молодой девушки умом. Завершить на первый взгляд невозможное на самом деле означало построить новую вселенную, в некотором смысле — подчинить законы природы своей воле — и достичь чего-то, что почти равноценно изменению основной структуры самой материи.

Но то, что сказал Фаран, в практическом смысле куда дальше; однако слова его дочери звучали как метафора — вот оно, тщеславие мысли, фамильярно обходящейся с реальностью.

Если Фаран видел пшеницу через столетие, это могло означать только одно…

Могло ли пережитое потрясение сказаться на слухе человека? Дэн ничего не слышал, но Фаран и Тайсон напряглись и насторожились, вытянув шеи, будто прислушиваясь к неуловимому звуку.

Казалось, он доносился от дамбы, так как они оба уставились в ее направлении. Тильда Фаран тоже стояла неподвижно, приложив руки к шее.

Внезапно Блэкмор осознал, что уже не лежит на песке, спиной прижимаясь к поверхности валуна под спиной. Он вскочил на ноги очень быстро; если бы какая-то сила помимо его воли подняла бы его вверх, она бы не смогла действовать с подобной скоростью. Через секунду Дэн пришел к выводу, что с ним происходило нечто в этом роде, но потом осознал — творится что-то иное. Это был звук, который он, наконец, услышал, услышал четко — именно из-за него Блэкмор больше не мог оставаться в лежачем положении.

Крик безумной ярости отразился от дамбы; эхо усилило его. Это могло означать только одно — кричащий спустился на пляж и теперь оказался на обращенной к морю стороне стены.

Огромная волна головокружения захлестнула Блэкмора, затуманивая зрение. Но сквозь мглу, которая танцевала у него перед глазами, он видел, что полоска пляжа между дамбой и валуном — это не просто пространство сияющего песка с разбросанными по нему ракушками, скоплениями водорослей и выгоревшими на солнце корягами. Что-то паукообразное быстро двигалось от дамбы к тому месту, где он стоял, немного вертясь на ходу.

Но паук не мог кричать, и, кроме того, во мгле существо больше напоминало паука, чем человека, и у Дэна не возникало сомнений, что его вновь атакует изможденный скелет, которого он преследовал в пшенице по воздуху.

За резким предупреждающим криком Фарана почти мгновенно последовал оружейный выстрел, который заставил Блэкмора отшатнуться назад как от взрыва, и упасть на песок.

Хотя он и перестал чувствовать боль, он бы считал себя мертвецом с распоротым животом, если бы песок не взлетел в ярде от того места, где он стоял. Только этот взрыв песка заставил Дэна осознать, что он не ранен и что упал он из-за того, что его как будто сильно ударили в пах.

Должно быть, пуля пронеслась совсем рядом, рассекая воздух как плеть; столкнувшись с такой угрозой, Дэн готовился к неизбежному — еще одному выстрелу, такому близкому, что второго шанса на спасения не могло быть.

Или в него попадет пуля, или его череп будет разбит оружием, которое могло не выстрелить вновь — оружием, которое безумец мог использовать как дубинку, чтобы выместить свой гнев.

Второе опасение Блэкмора оправдалось. Но он увидел, как опускается ружье, и схватил человека-скелета за оба запястья до того, как тот обрушил ружье на его голову.

Он развернул мужчину боком и в сторону от себя, затем ударил его в рот кулаком прежде, чем противник смог вырваться. Рот мужчины приоткрылся, и в мгновение, когда рука Блэкмора отдернулась назад, он наполнился сверкающей красной жидкостью.

Дэн ударил его еще два раза, вкладывая в удары всю оставшуюся силу; вскоре он услышал тошнотворный звук сломанного носового хрящика.

Затем в дело вмешались чьи-то другие руки, и изможденный мужчина лишился ружья. Оно упало на песок и было мгновенно подхвачено Фараном, который сделал три быстрых шага назад, на мгновение нацелив оружие на корчащихся мужчин. Затем Фаран встряхнул головой, так как две борющиеся фигуры на песке перекатывались, сплетаясь в единое целое.

Хотя он боялся снова навести оружие на цель (здесь легко было ошибиться), но ничто не помешало Фарану шагнуть вперед и вмешаться, взяв ружье за дуло. Едва он сделал первый шаг, как Тайсон взялся за дело; он наклонился и оторвал костлявые пальцы изможденного мужчины от горла Блэкмора; противников растащить оказалось нелегко, они словно обезумели.

Подняв все еще яростно вырывающегося мужчину, Тайсон, пошатываясь, пошел с ним к краю пляжа и бросил человека прямо в волны прибоя.

— Это должно его охладить, — прокричал он. — Но мы не можем позволить, чтобы все так продолжалось.

— Нет, это было бы ошибкой, — согласился Фаран.

Хоть его голос и не повысился до крика, казалось, он распространялся так же далеко, как и голос юноши. Возможно, на этом конкретном участке было нечто такое, что усиливало звук.

Или так думал Блэкмор, погружая кулаки в песок, пытаясь принять сидячее положение и ненавидя себя за то, что ему пришлось сделать. Но стоило подумать, что если бы он не обрушил кулаки на лицо соперника, то не выжил бы — и тогда он радовался, что не стал искать другой способ.

В конце концов, шансы почти сравнялись — истощенное голодом чучело с оружием и невооруженный мужчина, ослабленный шоком и схваткой со смертью.

Но были ли шансы даже сейчас? Что нашло на Тайсона? Да и на Фарана? То, чего боялся Блэкмор, случилось и потрясло его; он хотел закричать, выразив хоть таким образом свой протест. Тайсон стоял у края прибоя, подняв трезубец, нацеленный прямо во вздымающуюся грудь изможденного мужчины.

Три зубца, похожих на стрелы, делали оружие намного более мощным, чем копье, у которого было лишь одно лезвие. Мощным в том смысле, что оно могло разорвать и изувечить плоть, в то время как копье с одним острием можно всадить в тело одним ударом, быстрым, почти милосердным. Даже это оказалось бы ужасным — только если человек не был каким-то чудовищем с молниями на кончиках пальцев. Блэкмор спрашивал себя: каким чудовищем должен был стать человек, чтобы оправдать такое нападение?

Он снова поднялся на ноги, схватил Фарана за руку и развернул его к себе.

— Останови его, разве ты не можешь? — умолял он, в его глазах был ужас. — Убийством вы ничего не добьетесь. Теперь нас трое против одного, и у тебя его оружие…

— Подожди! — сказал Фаран. — Ты слишком крепко вцепился мне в руку. Не мог бы ты немного ослабить хватку, сделай одолжение.

Затем заговорила Тильда Фаран:

— Он не знает, отец… он не понимает. Да и как он мог понять?

— Тогда ему придется проявить терпение, — сказал Фаран. — Мы могли бы использовать еще кое-что… нас четверо.

Блэкмору не пришлось проявлять особое терпение, так как все случилось быстро. Но он едва смог поверить в то, что увидел. Тайсон поднял трезубец повыше, солнечный свет и тени переплелись на его напряженной спине, как будто мускулы сжались, когда он приготовился метнуть трезубец в трясущуюся грудь скелета.

Но Тайсон не опустил свое оружие. Он держал трезубец ровно, и от острых зубцов исходило почти слепящее пламя.

Человек в полосе прибоя на миг скрылся из виду, исчез, окутанный чем-то, похожим на огненный шар, танцующий над прибоем и затмевающий полуденное солнце.

Затем огненный шар исчез, а мужчина снова появился. Он нетвердо поднимался на ноги, его руки свободно повисли. Он медленно шел, пока не встал прямо посреди песчаной полосы с отсутствующим выражением лица. Это выражение было таким абсолютно равнодушным, что его можно было рассмотреть даже с того места, где стояли Блэкмор и Фаран.

— У него просто парализованы руки, — сказал Фаран. — Паралич пройдет примерно через десять минут, и его память вернется. Но это даст нам время убедиться, что он в безопасности под… не под замком, точнее говоря, а за скользящим экраном, который сохранит его словно в тюрьме.

Внезапно он повернулся, и жестами привлек внимание Тайсона.

— Все в порядке, — закричал он. — Заставь его идти. Он показал нам, как все это действует. Теперь он беспомощен и вынужден подчиняться тебе. Но тебе придется немного его подтолкнуть.

— Не беспокойся, я прослежу за ним, — крикнул Тайсон в ответ. — Я могу поднять его и перенести — если понадобится.

— Если ты нанесешь триединым оружием удар по ногам мужчины, то он не сможет ходить, — сказал Фаран, отвечая на безмолвный вопрос, отразившийся в глазах Блэкмора. — Но Роджер был аккуратен и не сделал этого. Пламя, которое ты видел, крайне избирательно, и это все, что мы о нем знаем — кроме того, что оно делает что-то очень странное с мозгом.

Фаран посмотрел вниз, на ружье, которое все еще сжимал, и осторожно опустил его на песок.

— Об этом я знаю еще меньше, — сказал он. — Я не уверен, что смог бы ловко управиться с пусковым механизмом, даже если бы моя жизнь зависела от этого. Присмотрись к нему. Как ты думаешь, когда наши сегодняшние технологии сделают достаточно большой скачок вперед, чтобы сконструировать такое же сложное оружие, как это?

Блэкмор наклонился и поближе взглянул на оружие, лежащее на песке; так подробно он изучил его впервые. Устройство было не только чрезмерно сложным. В нем было что-то такое, что сбивало с толку и мешало сосредоточиться; едва начав приглядываться к оружию, Дэн почувствовал, что его мозг как будто сжали невидимые тиски. Там было, по крайней мере, тридцать затейливо связанных частей, и ни одна из них не напоминала спусковой механизм, а некоторые, казалось, не были ни треугольными, ни круглыми, но каким-то странным образом деформированными, геометрически неправильными… что ж, видимо, именно так они и должны были выглядеть. А возможно, это просто металлический блеск заставляла их, казалось, гармонировать, разделяться и снова соединяться, приобретая все более невероятные конфигурации, чем дольше он на них смотрел.

— Если ты говоришь о времени, отстоящем примерно на век от настоящего… например, о 2210-м или 2220-м… мне придется согласиться с тобой, — медленно продолжал Фаран. — Потому что именно тогда подобное оружие стало совершенно обычным. Также как и триединое оружие, которое Роджер не смог бы использовать с большей точностью и умением, если бы оно попало ему в руки задолго до этого. Фактически…

Внезапно Фаран остановился, его взгляд снова метнулся к линии прибоя. Теперь мужчина, совершивший покушение, нетвердо шел по песку, трезубец был прижат к его пояснице. Тайсон шагал решительно, без всяких колебаний.

— Есть кое-что занятное в Роджере, — сказал Фаран. — У него зрелость мужчины… ну, по крайней мере, полных сорока лет. Но у него есть свойства годовалого жеребенка, и иногда это буйство выходит из-под контроля. Мгновение назад он маршировал по пляжу с тем оружием только для того, чтобы покрасоваться перед Тильдой. Но, полагаю, немногие мужчины могут устоять перед подобными искушениями и не предаться такому безобидному тщеславию. Те, которые не могут, мне никогда определенно не нравились.

На мгновение он остановился, а затем добавил:

— Роджер чувствовал, что это оружие гармонирует с морем, заставляет его чувствовать себя Посейдоном. Как ты, возможно, заметил, оно похоже на трезубец.

Блэкмор хотел откинуть голову назад и рассмеяться, чувствуя, что безудержное веселье было единственным противоядием против совпадения, такого невероятного, что реальность никак не удавалось с ним примирить. Но, в конце концов, было ли оно таким неслыханным? Может, оно просто подтверждало то, в чем он никогда серьезно не сомневался — что человеческое мышление, в определенных случаях, могло подчиняться одним и тем же законам, определяя поведение двоих или более людей?

Учитывая юношескую энергию, крепкое телосложение, и полушутливое желание попозировать — разве не могло искушение стать непреодолимым, когда молодой человек решил разыграть роль морского бога, даже в отсутствие Гильды?

Каждый человек немного актер, и Блэкмор мог представить себя в этой роли; он мог вообразить, как вонзает сверкающий трезубец в песок энергичным движением и наблюдает за его движениями; кажется, оружие качается как флаг на блестящей поверхности волн, пока он кричит, призывая дельфинов приблизиться по волнам прилива.

Блэкмору было трудно не отводить глаз от Фарана, продолжавшего говорить; оружие, лежавшее у его ног, все еще привлекало внимание, и он не вполне разделял чувство Фарана, что у линии прибоя все пройдет хорошо и Тайсон добьется успеха, заставив изможденного человека подчиняться приказам.

— Тебе будет трудно принять тот факт, что мы действительно путешествовали во времени, — говорил Фаран. — Но надо с чего-то начать. Поскольку у нас всего минута или две, может, будет лучше, если мы просто предположим, что это начало. Я не вполне уверен, как скоро может вернуться память Маладора, и Роджеру понадобится помощь.

— Маладор?[1] Его на самом деле так зовут?

Фаран кивнул.

— Это его единственное имя. Удивительно, сколько имен, нам знакомых — обычных имен, например, Браун, Голдсмит, Хендерсон — остались неизменными в этом веке. Но появились и новые, необычные имена.

Блэкмору пришло на ум, что множество современных имен, особенно европейских, остались неизменными со средних веков. Но он не испытывал ни малейшего желания прерывать Фарана, напоминая ему об этом.

В любом случае, Фаран остановился, прикрыв глаза от яркого света и посмотрев туда, где Тайсон и человек-скелет все еще шагали вдоль пляжа, не сбиваясь с ритма и не меняя первоначального положения.

Блэкмор впервые осознал, что двигаясь в этом направлении, они придут в отдаленную часть пляжа, которая была ему знакома. Это была бы просто ровная полоска песка, ничем особо не выделявшаяся — если бы в центре участка не возвышался клинообразный объект, который он увидел с воздуха за мгновение до крушения. Дэн в первый раз взглянул в том направлении: до сих пор то, что происходило между дамбой и линией прибоя, полностью поглощало его внимание.

Но теперь он рассмотрел все более отчетливо. Объект уже не выглядел так, как при первом быстром взгляде с воздуха. Он все еще был покрыт серыми и черными крапинками, но казался твердым, металлическим, механическим; прежний образ гигантского ската, выброшенного приливом, высохшего и потемневшего на солнце, стал абсурдным. Розоватые пятна, которые легко можно было разглядеть то тут, то там, подумал Дэн, могли быть вызваны… да, горением топлива, которое могло поднять ракету со стартовой площадки, объятой пламенем. Из-за этого появились и пятна…

По-видимому, Фаран проследил за направлением его взгляда и верно догадался о ходе мыслей; теперь он кивал, в глазах его отражались уверенность и понимание. Хотя Фаран даже не указывал в направлении клинообразного объекта, но выражение его лица говорило так же ясно, как слова: «Да, это она, Блэкмор. Это машина для путешествий во времени, которую, как все думали, никогда не удастся построить».

Казалось, он предполагал, что Блэкмору все должно быть ясно — и поэтому продолжил без дальнейших околичностей.

— Изначально у нас не было намерения сокращать путешествие и возвращаться без ответа, каким будет настоящее будущее. — сказал он. — Век — это не более чем продолжение настоящего, в известном смысле. Там, определенно, произойдут изменения. Но всеобщая безнадежность — за исключением некоторых катаклизмов, которые положат конец всему — не дает достаточно времени для чего-то иного: тени просто удлиняются и сгущаются.

— Настоящее будущее. — услышал Блэкмор свои слова. — О каком промежутке ты говоришь?

— Тысячу лет. по крайней мере. — ответил Фаран. — Возможно, две тысячи. К тому времени все изменится — к лучшему или к худшему. Есть ограничения того, насколько далеко мы можем путешествовать — технологические ограничения. Мы не можем путешествовать в прошлое, хотя решение проблемы может находиться там. Сомневаюсь, что нам понравилось бы то, что мы там могли обнаружить, и что присутствие человека двадцать первого века в прошлом стали бы долго терпеть. Его могут не терпеть и в будущем, но на этот риск нам придется пойти.

— Почему ты вернулся? — спросил Блэкмор. — Ты намеревался проделать намного более длинное путешествие и я не понимаю, почему ты его не продолжил. Когда ты начинаешь делать что-то такое, что требует долгих лет планирования, когда оно длинное и путающее — оно пугающее, знаешь ли… Тогда вполне естественно для человека — пройти через это, пока ты взвинчен и чрезмерно чувствителен. Есть эмоции, которые не могут длиться долго, и тебе они нужны, как я думаю, чтобы путешествовать во Времени на десять или двадцать веков.

— Да, на этот счет ты прав. — сказал Фа ран. — Но возникли неожиданные технологические трудности, когда мы достигли начала двадцать второго века. Преодоление их не будет серьезной проблемой. Но эта трудность помогла мне справиться с искушением и воздержаться от продолжения: я решил вернуться и убедиться, что все пойдет правильно. И когда я принял это решение, я мгновенно принял и другое, которое, кажется. было совсем не мудрым. Привезя с собой Маладора, я почувствовал, что могу…

Гильда Фаран молчала так долго, что Блэкмор почти забыл, что она все еще стояла рядом с ними. Но теперь она дернула отца за руку и указала на пляж, заставив Фарана резко прерваться.

— Роджер не хочет проблем с ним, — сказала она. — На мгновение они остановились, и я испугалась… Но теперь он машет. Посмотри, отец! Он хочет, чтобы ты знал, я думаю, что они будут внутри примерно через десять секунд.

Далеко на пляже Тайсон кричал, махая рукой, но звуки его голоса, хоть и разносившиеся по ветру, нечетко долетали до того места, где они стояли. Но в позе Тайсона было что-то такое, что внушало уверенность, и несколько слов, которые уловил Блэкмор, не оставляли сомнений: дочка Фарана не ошибалась.

В следующий миг обе фигуры исчезли из вида.

— Что ж, это облегчение. — сказал Фа ран. — Когда Роджер внутри, ему потребуется сделать всего лишь пять шагов, чтобы дойти до отсека, в котором есть все охранные устройства тюремной камеры. Если бы Маладор был преступником (а он преступником не является), он мог бы открыть замок отмычкой. Но скользящая панель, которую можно герметично запечатать — это охранное средство, которое можно обнаружить в двадцать втором веке. Есть некоторые вещи, которые нельзя улучшить, даже в век, когда тюрьмы растут как грибы.

Фаран посмотрел через пляж на маяк в открытом море, и мрачный блеск появился в его взгляде, как будто в нескольких местах, где море становилось свинцово-серым, он видел под водой потерянный город из ужасных грез, где здания были такого же свинцового цвета, а половину из них составляли массивные конструкции, которые вполне могли служить тюрьмами или чем-то худшим.

— Уверен, больше Роджеру не грозит никакая опасность, — сказал он, — И есть кое-что, я думаю, о чем тебе следует узнать. Это касается Маладора и того, что я начал тебе рассказывать о нем. Я не мог этого предвидеть, и об этом нелегко говорить. Но когда что-то уродливое таится у тебя в голове, было бы ошибкой держать это в тайне. Думаю, сейчас самое подходящее время рассказать.

— Если бы я думал, что Роджер не справится с Маладором один, — продолжил он после паузы, — я бы не рассказал тебе так много. На это могло не остаться времени. Но с таким человеком, как Роджер, не слишком хорошо спешить с предложением помощи, когда он все хорошо делает один и предпочитает работать в одиночку. Только если помощь необходима, лучше убедить человека, что ты ему всецело доверяешь, и это поможет ему оставаться стабильным. В противном случае ты все поставишь под угрозу.

— Я бы никогда не подумала, что ты так сделаешь, папа, — сказала его дочь, — Когда ты в лодке — или где-то еще — ты привносишь только устойчивость.

— Что ж… кажется, это подтверждает все, что я рассказал Блэкмору, — сказал Фаран. — Вопреки распространенному мнению, дочь вызывает больше проблем, чем сын. Но если она вырастает, сохраняя о тебе такое мнение, ты едва ли можешь сказать, что оно того не стоило. Это не правда, конечно. Я могу дрожать как осиновый лист, когда нужно принять решение за доли секунды.

— Это чепуха, и ты это знаешь, — сказала его дочь.

— Не совсем, — возразил Блэкмор, пытаясь защитить Фарана. — Я совершенно уверен, что временами Колумб и Дрейк чувствовали то же самое. — Затем на его лице вновь отразилась озабоченность. — Что ты собирался рассказать мне о Маладоре? — спросил Дэн.

— Я увидел возможность доказать, вопреки всяким сомнениям, что путешествие во времени — это свершившийся факт, — сказал Фаран. — Оружие и другие предметы из будущего в определенной мере могут подорвать скептицизм. Для человека с твоим прошлым они, возможно, будут абсолютно убедительными. Я чувствую, что ты больше не колеблешься между верой и сомнением. Но в основном люди верят, что я наделен поразительными возможностями и могу подделать даже такое сложное оружие, которое ты только что испытал. Не существует замены живому свидетелю.

— Но разве не будет сама машина времени — или как там вы решили ее назвать — убедительной? — спросил Блэкмор. — Если бы вы пригласили в путешествие человека, чье слово не поставили бы под сомнение?

— Думаю, нет такого человека, — ответил Фаран. — Да и в любом случае — я бы все равно не предпринял такой демонстрации. Я могу обойтись без пассажира, который бы определенно стал моим антагонистом с самого старта и пребывал бы в полной уверенности, что я проделал путешествие под гипнозом, или подмешал вызывающие галлюцинации наркотики в его еду, или нечто в этом роде.

— Но как ты можешь доказать, что Маладор действительно из будущего? — настаивал Блэкмор. — Он тоже может страдать галлюцинациями — или большинство людей в это могут верить. Судя по его поведению, самое безопасное место для него сейчас — это психиатрическая больница.

— Я могу заверить тебя, что Маладор полностью вменяем, несмотря на то, что ты предпочитаешь верить, будто жестокая, неконтролируемая ярость может возникнуть только при безумии. Это едва ли логично, знаешь ли. И мне не следует тебе напоминать, что сейчас у нас есть психологические средства, определяющие с абсолютной — или почти абсолютной — точностью, нарушена или нет целостность человеческой личности; это позволяет исключить психотическое поведение и жесткую, постоянную систему заблуждений, которая обычно сопровождает его.

Это было правдой, конечно, осознал Блэкмор, вспоминая, что он сам говорил своей жене о сравнительных таблицах до того, как начал преследовать мужчину. Они могли быстро разрешить все сомнения, например, насчет того, говорил ли правду мужчина, который, как утверждали, прибыл из будущего; они всегда могли разоблачить как мошенничество бесконечно сложные и изобретательные воспоминания, которые иногда сочиняют верующие в реинкарнацию, пытаясь доказать, что они могут вспомнить тысячу и одну деталь своих предыдущих жизней.

— Может быть, ты прав, что Маладор важен, — признал Блэкмор. — Но потребуется значительное время, чтобы преодолеть те предубеждения, с которыми миллионы людей относятся к путешествиям во времени. На уровне принятия решений тебе пришлось бы столкнуться с огромным гневом и сопротивлением. Это не помешает твоим планам?

— Помешает, — ответил Фаран. — Но если что-то задержит меня, и мне потребуется больше технологической помощи, чем казалось первоначально, Маладор — или просто способность контролировать его — может заставить меня понять, что чувствует мужчина, когда у него больше страховки, чем необходимо. Это приятное чувство. Когда враждебность широко распространена, никогда не знаешь, какая страховка тебе понадобится.

— Ты заставил его вернуться с тобой? — спросил Блэкмор.

Фаран покачал головой.

— Нет. Он отчаянно хотел поехать, и это помогло мне принять решение.

— Кое-что ты пропустил, папа, — сказала дочь Фарана. — То, насколько тяжело было нам с тобой наблюдать, как надежда умирает в глазах сотен голодающих мужчин и женщин, с которыми мы говорили; ведь мы сказали им, что можем спасти только одного из них. Возможно, двух — но возник бы большой риск при дополнительных пятидесяти фунтах веса — как ты мне сказал, — потому что блок стабилизации тебя беспокоил. Но если бы только ты думал о безопасности, у Маладора появился бы попутчик. Та девушка, которая цеплялась за мои колени и рыдала, или маленький мальчик с большими, грустными глазами, по сравнению с которым Оливер Твист казался круглолицым. Не отрицай это, отец. Ты не можешь отрицать, потому что это правда.

— Голод — ужасная вещь, — сказал Фаран. — Как ты думала, я буду себя чувствовать?

— Спасибо, папа — за то, что вышел из своей раковины, — сказала Гильда. — Хотела бы я, чтобы ты делал это чаще.

— Если бы я ушел в него глубже или укрепил внешнюю оболочку, Блэкмор бы пожалел о случившемся, — сказал Фаран. — Оказаться на волосок от смерти — тоже ужасная вещь. И мне не нравится то, что я собираюсь ему рассказать; ему будет сложнее, чем мне, принять факт, что в этом есть и светлая сторона.

Он повернулся и посмотрел прямо на Блэкмора.

— Светлая сторона потрясающа, потому что человеческая тирания не может длиться вечно. В конце концов она обрушится под собственным весом, и то, чего ты достиг, превратит Джона Ячменное Зерно в ничтожную легенду, затерянную в тумане времени.