Что такое меньшевизм? Это другое название австро-германской социал-демократии. Что такое меньшевизм в философском плане? В первую очередь, уступка неокантианцам. Поэтому Плеханов и Ленин считали неокантианство самым опасным противником. Для специфических российских условий, где не было ни одного хоть сколько-нибудь грамотного социал-демократа, который не читал бы книги Карла Форлендера «Кант и социализм», это было очень актуально. Я уже не говорю про Германию.

Но раз целью являлась мировая революция, то СССР воспринимался как тыловая база. Следовательно, советским философам было нужно: а) найти союзников внутри страны, чтобы эту тыловую базу укрепить, б) найти союзников за рубежом, в) работать на опережение. То есть не просто повторять опыт эпохи капитализма (это касается не только промышленности, это касается и философии), а искать новое, забегать вперед, ставить эксперименты и т.п. При этом было понятно, что часть экспериментов провалится. Разумеется, какая-то часть экспериментаторов окажется наивными мечтателями или просто проходимцами, но это неизбежно. Отсюда — интерес к новейшим открытиям в науке, в частности интерес к теории относительности, интерес к радиоактивности, к генетике, психоанализу и т.д. Отсюда — ориентация на союз с учеными-естественниками. Отсюда — установка на привлечение всего самого прогрессивного и передового, в том числе в литературе и в искусстве, что также было обусловлено недостатком собственных сил, тем, о чем я уже говорил, — дефицитом кадров.

«Винзавод» — это «арт-территория». Среди собравшихся, наверное, большинство — художники и искусствоведы. Но я думаю, вы легко вспомните, что практически весь авангард 1910—1920-х годов в мире вдруг оказался левым. В этом нет ничего случайного. Это результат прямого воздействия на них пропаганды со стороны большевиков и Коминтерна, заинтересованных в поиске среди них союзников, пытавшихся установить с ними контакт, понять, чего они хотят, услышать их голос, а не просто использовать их в каких-то своих целях.

В 1922 году Ленин написал письмо в журнал «Под знаменем марксизма». Письмо называлось «О значении воинствующего материализма». У нас его обычно называют статьей, но по сути это письмо. В этом письме Ленин сформулировал задачи «ближнего прицела». Первая задача: союз с другими материалистами. Логично: если у вас мало наличных сил, ищите союзников. Вторая задача: союз с учеными-естественниками, которых Ленин справедливо считал стихийными материалистами. Их называли либо продолжателями дела революционных демократов, либо материалистами-естественниками. Опять-таки, это было нужно для того, чтобы можно было создать более широкий фронт для борьбы против идеалистов, которые были прямыми выразителями интересов классового врага. Следующей задачей была дальнейшая разработка марксистской диалектики на основе последних достижений конкретных наук, эта задача напрямую сопрягалась с предыдущей. И следующая задача: атеистическая пропаганда. Предполагалась наступательная тактика на философском фронте, которая была своеобразным отражением такой же наступательной тактики, которая известна под названием «единый фронт», в политике. С целью облегчения этих действий была предпринята акция, которая нам всем известна как «философский пароход», то есть высылка идеологических противников из страны.

Почему их высылали? Потому что они отвлекали на себя силы и внимание, активно мешали. Там было некоторое количество профессоров-преподавателей, они преподавали, и они же развернули активную деятельность за пределами университетов (вроде Вольфилы). Существовали частные издательства, которые активно их публиковали. И таким образом эта публика оказывала определенное воздействие на умы молодежи, в первую очередь, на умы антисоциалистически настроенной молодежи, но даже и на умы молодежи пролетарской. Началось медленное складывание легальной идеологической базы для нового вида контрреволюции. Не будем забывать, что это 1922 год, Гражданская война продолжалась и на Дальнем Востоке и в Средней Азии. Плюс к этому: рейды из-за границы на территорию советских республик. Плюс: восстания внутри.

Лично я считаю, что это была ошибка либерального типа. У большевиков были и другие ошибки либерального типа, к примеру, провозглашение «свободы совести». Чтобы было понятно, приведу один пример: Иван Ильин. Высланный Иван Ильин, который сейчас поднят на щит, торжественно перезахоронен, неоднократно цитировался президентом Путиным с подачи своих спичрайтеров, в честь которого не так давно установлена мемориальная доска на юридическом факультете МГУ.

В 30-е годы в соавторстве с Адольфом Эртом, высокопоставленным нацистским функционером, который до 1938 года возглавлял антикоминтерновское отделение геббельсовского Министерства пропаганды, Ильин издавал книги под немецкими псевдонимами. У нас об этом практически никто не знает. Он пользовался псевдонимами «Юлиус Швейкерт» и «Альфред Норман». У этих книг были такие замечательные названия, как, например, «Снятие оков с преступного мира». Подразумевается, что оковы с преступного мира сняли именно большевики. Или «Большевистская великодержавная политика: планы Третьего Интернационала по революционизации мира по аутентичным источникам». Там Ильин объяснял всем желающим, какие ужасные евреи и славяне населяют большевистскую Россию — раз они допустили ликвидацию монархии и высылку за границу его, Ивана Ильина, и, конечно, что фюрер должен вбить их в землю, раз и навсегда показать всем, что с такими негодяями полагается делать [2]. Если бы у нас Ильина издавали и читали одни только монархисты, черносотенцы и фашисты — это было бы еще полбеды. Но около двух лет назад я присутствовал на Шаламовских чтениях. Там выступал Михаил Рыклин, с которым у нас завязалась небольшая полемика на тему большевиков, которые-де, по Рыклину, стали травить политзаключенных с помощью уголовников и вообще всячески поощряли уголовный мир и создали-де гигантскую уголовную субкультуру (хотя на самом деле уголовная субкультура намного большего масштаба существовала в царской России). Когда я ему стал задавать вопросы по этой теме, он искусно подменил термин и обезоружил меня, сказав, что не было другого такого режима, которому бы уголовники были социально близки. Но откуда он вообще взял эту «социальную близость»? Он исходил из того, что это — «общеизвестный факт». Но в Советском Союзе всё решалось либо государственными органами, либо органами партийными. Итак, каким документом какого государственного или партийного органа (Совнаркома, Малого Совнаркома, Верховного Совета, ЦК, Политбюро, Оргбюро) уголовники были провозглашены «социально близкими»? Такого документа нет. Откуда же Рыклин это взял? Он это взял от Солженицина. А Солженицын это взял — через третьи руки — от белых эмигрантов. А откуда это взяли белые эмигранты? Оказывается, это придумал Ильин.

Вот передо мной сидит главный редактор журнала «Скепсис». В журнале «Скепсис» есть член редакции по имени Нина Дмитриева, доктор философских наук. Я сам десять лет состоял в журнале «Скепсис» (не афишируя этот факт) — и уговаривал Нину Дмитриеву, которая живет в Германии, заняться этой темой (Ильин и его нацистские писания) или хотя бы написать статью об этих книгах. Она показывала мне пятнадцатисантиметровую стопку ксерокопий работ Ильина, но так ничего и не сделала. Должен сказать, что за это время Дмитриева выпустила три книги по неокантианству, рекламируя, таким образом, неокантианцев — злейших врагов марксизма. Такова разница между сегодняшними философами, именующими себя «левыми», и большевиками, участвовавшими в Гражданской войне и ходившими в одной гимнастерке, но при этом находившими время для философской работы… Если в зале есть люди, хорошо владеющие немецким языком, то я призываю их выполнить эту работу вместо Нины Дмитриевой. Наша страна очень нуждается в разоблачении Ивана Ильина, потому что он не великий философ, а натуральная фашистская сволочь.

Чем руководствовались в то время большевики? Они руководствовались соображением, что, если они вышлют эту группу, она не будет мешаться под ногами, и тогда можно будет наличные кадры, которых, я повторяю, было мало, бросить на более важные вещи.

Революционное наступление продолжалось — напоминаю, что следующий революционный натиск был в 1923 году. Это неудавшаяся революция в Германии. Это восстание в Болгарии, Краковское восстание в Польше. И лишь после 1924 года стало ясно, что с Мировой революцией что-то «не так». Во всяком случае, она не осуществляется так быстро, как хотелось бы. Отказ от Мировой революции и переориентация на социализм в одной, отдельно взятой стране радикально изменил ситуацию. Эта, казалось бы, не страшная ошибка большевиков стала для нас очень серьезной: если бы Ивана Ильина не выслали за границу, а сослали бы в какую-нибудь тмутаракань преподавать немецкий язык крестьянским детям, мы бы с вами не имели сейчас путинского идейного вдохновителя.

Помимо всего прочего, поставленные радикальные задачи в плане изменения всего мира (Мировая революция) вызвали к жизни такое новаторское направление науки, как работы в области научной организации общества и научной организации труда (Богданов, Гастев, Керженцев). Это — предвосхищение кибернетики и теории систем. Все было просто: если революция — мировая, то, следовательно, возникает Мировая коммуна, если возникает Мировая коммуна, то, следовательно, нужда в государстве исчезает, потому что, как только государство подавило классового врага, общество переходит к самоуправлению, что вызывает необходимость в предварительной разработке научных принципов организации общества, чтобы это не делалось методом тыка.

Каким образом в 20-е годы решалась задача развития и обновления марксистской философии? В форме дискуссии — не приказным порядком, не назначением исполнителей чего-то, не раздачей указаний, но методом дискуссий. Примеры: дискуссия о природе философии, дискуссия о сочетании марксизма с естественными науками (которая повлекла за собой привлечение к советскому марксизму большого числа ученых-естественников). Дискуссия о марксизме и теории относительности, которая как раз привела к тому, что в Советском Союзе теория относительности была успешно признана, хотя вначале был большой испуг, потому что большое количество людей на Западе, не разобравшись в том, что говорит Эйнштейн, впало в идеализм. Но раз идеалисты поддерживают Эйнштейна, то первой мыслью наших не особенно продвинутых граждан была та, что эту «вредную» и «империалистическую» теорию следует запретить. К счастью, в результате дискуссии этого не произошло. Весьма ценной была дискуссия о соотношении марксизма и психологии, в которую оказались втянутыми психологи-естественники, и результатом которой было возникновение выдающейся психологической школы (Рубинштейн, Выготский, Лурия, Леонтьев и их последователи) и последовавшее за ним бурное развитие педагогики и педологии. Присутствующие, наверное, знают, что педология впоследствии была провозглашена «буржуазной лженаукой» и ликвидирована. Но это было уже в сталинский период. Марксизм и биологическая теория эволюции, марксизм и генетика: если бы не эта дискуссия, то у нас не было Кольцова и выдающегося развития генетики в конце 20-х и начале 30-х годов. Как вы знаете, потом, при Сталине, генетика была провозглашена «буржуазной лженаукой». Марксизм и психоанализ — психоанализ был воспринят как материалистическая, а не идеалистическая теория (с последующей критикой пансексуализма и биологизаторства). Но позже, при Сталине, и с психоанализом «разобрались» (то есть тоже провозгласили «буржуазной лженаукой»). Несколько дискуссий по этике. Почему несколько подряд? Потому что огромное количество большевиков в процессе Гражданской войны столкнулось с огромным количеством моральных вопросов, с которыми человек в обыденной жизни почти не сталкивается. Естественно, это было очень актуально и живо всех интересовало. На этой почве было издано огромное количество «вредной» литературы: статьи Каутского по этике, его книга «Этика». Это всё издавалось, и никого это не пугало. Растянувшаяся на несколько лет дискуссия между «механицистами» и «деборинцами», которые сами себя называли «диалектиками». «Механицисты» во главе со Скворцовым-Степановым называли, однако, «деборинцев» «формалистами». В реальности это была дискуссия о месте и методе диалектического материализма. Первые отдавали приоритет индукции, вторые — дедукции, первые сводили диалектический материализм к обобщению и истолкованию достижений естественных наук и привлекли на свою сторону массу крупных ученых-естественников. Вторые, хватая через край, провозглашали независимость философии от конкретных наук. Обе группы, таким образом, абсолютизировали одну из сторон: каждая из групп, если смотреть в ретроспективе, была отчасти права. Сами «механицисты» не были механицистами, они были лишь одним из направлений в марксизме.

Но с 27-го года в стране начался термидорианский переворот. Он растянулся на десять лет и завершился в 1937 году. В результате дискуссия «механицистов» и «диалектиков» была искусственно прервана сверху, хотя в ходе дискуссии были достигнуты многие весьма ценные (хоть и частные) результаты в плане развития марксизма. В 1931 году резолюцией ЦК по журналу «Под знаменем марксизма» был резко осужден «механицизм», а затем наступила очередь «деборинцев», на которых Сталин наклеил ярлык «меньшевиствующих идеалистов». Слово «меньшевиствующий» еще куда ни шло, потому что меньшевики как раз грешили отрывом теории от практики, но вот насчет идеалистов — это клевета. Такие мелкие уступки идеализму, которые у «деборинцев» находили, можно было при желании найти у кого угодно, особенно при полемике, когда люди пользовались нестрогими формулировками. 1931-й — это трагический год для советской философии, потому что в этом же 1931 году началась кампания против Рязанова, под крылышком у которого сидел Лукач. Переориентация на «социализм в одной, отдельно взятой стране» в условиях, когда в этой стране может быть только один Великий философ — Сталин, означала сворачивание коллективного поиска в философии: на место дискуссий пришли проработки, а затем и репрессии. Это произошло не сразу, до 1934 года были еще какие-то проблески, но уже в 31-м году был издан сборник «За поворот на философском фронте», где откровенно смешивались два подхода: 1) старый, большевистский («мы боремся за то, чтобы философия разрабатывалась как руководство для революционного действия»); 2) новый, сталинский (философия «как теория, служащая обоснованием действий пролетариата»). То есть сначала «действия пролетариата», что в тех условиях обозначало действия сталинского руководства. А философия нужна для их оправдания. Философия превращается в служанку партийного руководства, как когда-то философия была «служанкой богословия».