Сьюсан совершенно забыла о своих родителях, как только Леонидас обнял ее. Она забыла обо всем. О благотворительном бале. О том, что они не одни.

Все исчезло. Ничего и никого нет, только Леонидас, звуки музыки, танец… И сладостное, пугающее ощущение, которое растет и мешает продохнуть. Жар охватил все тело. Она была уверена, что Леонидас догадывается о ее состоянии.

В день их свадьбы Сьюсан была полна ожиданий, смешных и глупых, независимо от множества наставлений, выслушанных от родителей. Она шла к алтарю с дрожью в ногах, предвкушая прекрасное. Но Леонидас, подняв ей вуаль, посмотрел на нее холодным, оценивающим взглядом. Потом он поцеловал ее в губы, словно скреплял печатью одно из своих очень значительных приобретений. А его полное равнодушие к ней во время свадебного приема — он разговаривал со своими компаньонами — потрясло и больно задело Сьюсан.

После всех этих явных указаний на то, что этому человеку она безразлична, разумная девушка поняла бы, что ей нечего рассчитывать на другое отношение. Но Сьюсан была совсем юной, неопытной.

А затем был танец. Единственный танец новобрачных. Когда она очутилась в объятиях Леонидаса, то ничего не замечала вокруг — только его сильные руки и уверенные движения, словно танцем он показывал ей, что в их жизни всем будет управлять он. И ею тоже. У нее кружилась голова, перехватывало дыхание.

Зачем она вспоминает эти терзающие душу детали? Проигрывает в голове снова и снова, как делала все годы? Тот танец заставил ее потом думать о нем, о мужчине, которого она так быстро потеряла. Как все происходило бы, будь у них настоящая брачная ночь? Если бы он не полетел на том самолете, а пришел к ней в спальню?

Теперь она знала.

От сегодняшнего танца сердце снова заболело и заныло, правда, по другим причинам. Потому что теперь она знала слишком много. Она знала его и знала себя. Знала, что, как бы сильно она ни хотела остаться, она должна уйти.

Или… не уйти.

Душа у нее разрывалась от сомнений, когда Леонидас вел ее из зала. Его горячая рука по-прежнему лежала на ее руке и обжигала. Надо выдернуть руку и отодвинуться от него. Сейчас же! Пока не поздно.

Но прежде чем она успела поступить правильно, они оказались лицом к лицу с ее родителями.

Родители не поддержали превращения Сьюсан из послушной пешки в их игре во влиятельную вдову, потому что уже не могли контролировать каждый ее шаг. Они подталкивали ее снова выйти замуж, и как можно скорее, желательно за человека по их выбору. И были крайне недовольны, когда она им сказала, что одного брака по расчету ей вполне достаточно. Больше всего родителей злило, что она прекратила отвечать на их звонки.

— Ты — неблагодарная дочь! — гремел отец. — Если бы не я, то ты не была бы там, где ты сейчас!

— Если бы я слушала тебя, то вышла бы за старого маразматика, дядю Леонидаса, когда он сделал мне предложение три года назад, — ответила она, радуясь тому, что целая Европа отделяет ее от дома родителей в пригороде Лондона. — Я смогу прожить одна и справиться с последствиями того выбора, который сделала, став вдовой Бетанкур.

Разговор на этом закончился.

Но бал Бетанкуров очень престижный, и нельзя было не включить в список приглашенных собственных родителей.

А вот как она умудрилась забыть о том, что они сегодня появятся?

«У тебя в голове исключительно Леонидас, ты и свое имя едва помнишь», — попеняла себе Сьюсан.

Это еще одна из причин, почему ей следует держаться от него подальше. А иначе недалек тот день, когда она не захочет уйти, а он успеет устать от нее и отдалится сам.

Леонидас остановился перед ее родителями. То ли он их узнал, то ли они просто оказались у него на пути.

— Ты, конечно, помнишь моих родителей, — на всякий случай сказала Сьюсан. Леонидасу, возможно, повезло, что он забыл многие вещи. Она сама хотела бы забыть своих родителей. Особенно сегодня, когда они — она была уверена в этом — пришли с намерением сбить с нее — как им казалось — спесь. И на публике, где она не сможет их остановить.

Леонидас кивнул и ничего не сказал. Она положила ему руку на предплечье и поймала его мрачный взгляд. Тогда она придвинулась к нему, словно хотела спрятаться за него, как за щит.

— Твой муж восстал из мертвых, — холодно произнесла мать вместо того, чтобы подобающим образом поздороваться с дочерью и человеком, на похоронах которого она присутствовала. — Не думаю, что с нашей стороны было настолько неразумно ожидать от тебя звонка, Сьюсан. Или ты намеренно этого не сделала? Чтобы твои родители узнали об этом чуде из газет, как все остальные?

— Моя мама хочет сказать, Леонидас, — Сьюсан с легким упреком посмотрела на мать, — что они рады тебя видеть.

Леонидас бросил на Сьюсан быстрый взгляд, но ничего не ответил. Затем он пожал руку ее отцу. Мужчины начали деловой разговор, и в результате Сьюсан была оставлена на растерзание матери.

— Представь мое удивление, когда я обнаружила, что таблоиды знают из жизни моей дочери больше, чем я, — продолжала атаку Аннамика.

— Учитывая, что вы с отцом призывали меня выйти замуж вторично спустя лишь несколько месяцев после похорон, я не думаю, что ты подходящий человек, кому следует довериться.

Аннамика фыркнула:

— Ты все это время знала, что он жив, и тем не менее притворялась. Со всеми. — И повысила голос, разумеется, чтобы услышал Леонидас. — Ты двуличная особа.

У Сьюсан зажгло кожу. Мать специально пытается унизить ее в глазах Леонидаса. Оклеветать. Но она не доставит матери удовольствия, не покажет, что ей удалось нанести дочери удар.

— Я плохо себя чувствовала, — сказала Сьюсан, как можно сдержаннее, прежде чем мать начнет извергать новые оскорбления. — У меня ужасные головные боли. Возможно, я переволновалась из-за возвращения Леонидаса.

Сьюсан понимала, что Леонидас слышит их разговор, и пожалела, что сказала «переволновалась». Она хотела отстраниться от него, как он вдруг положил ей руку на талию, словно подчеркивал, что они муж и жена.

Она испугалась. Те чувства, которые проникли ей в душу, грозили утопить ее.

Надо это прекратить. Она должна спасаться из этого порочного мира, пока есть силы, пока не забыла, где выход. Голос в мозгу предупреждал, что если она не поспешит, то спасения ей не будет.

— Воскрешение — это сложный процесс не только для меня, — произнес Леонидас, обращаясь к матери Сьюсан.

— Возможно, — хмыкнула Аннамика. — Хотя Сьюсан никогда не жаловалась на здоровье… на все эти обмороки и слабость. — И обвела дочь с головы до ног и с ног до головы взглядом, хорошо знакомым Сьюсан, — от такого взгляда она всегда ощущала свое несовершенство.

Но после сегодняшнего вечера она, скорее всего, очень долго не увидится со своими родителями. Кто знает, где она будет находиться, если разведется с Леонидасом, как собирается, и маловероятно, что родители захотят с ней общаться.

Да, не надо об этом забывать, и тогда вечер не будет выглядеть таким удручающим. И еще: ей не стоит замирать от удовольствия, когда рука Леонидаса касается ее спины. Не стоит!

Сьюсан изобразила улыбку.

— У меня всего лишь иногда болит голова, — сказала она. — Наверное, надо пить побольше воды.

— Я страдала от головных болей всего один раз, и это было крайне неприятно. — Мать подняла бровь, и в ее голубых глазах появился подозрительный блеск. — Я тогда была беременна.

После этих слов Сьюсан уже ничего не слышала, словно разговора рядом с ней не происходило. Все остановилось. Леонидас замер, его рука дрогнула.

Страшное предчувствие охватило Сьюсан. У нее не было сил что-либо сказать, опровергнуть то, что она знала — знала! — абсолютная бессмыслица.

Ей страшно, потому что от мужчины, стоящего рядом с ней, исходила убийственная мощь. Муж, который согласился дать ей уйти… Но он Бетанкур. За шесть поколений не было ни одного Бетанкура, кто допустил бы laisser faire[1] в то, что касалось родословной семьи, и Сьюсан сомневалась, что Леонидас будет первым.

Но, разумеется, она не беременна, потому что… этого быть не может.

— Я не похожа на свою мать, — с излишней горячностью заявила Леонидасу Сьюсан, когда он, не слишком любезно извинившись, увел ее от родителей. Он крепко держал ее за руку, будто боялся, как бы она не убежала. — Я никогда не была на нее похожа. Мы даже внешне разные. Нелепо делать вывод, что у нас с ней есть что-то общее.

Леонидас, не останавливаясь, вел ее быстро и решительно к дверям.

— У всех бывает головная боль, Леонидас, — процедила сквозь зубы Сьюсан. — Незачем делать драматические выводы. С тем же успехом можно предположить, что у меня опухоль мозга, как и то, что я беременна.

Но Леонидас лишь сверкнул на нее глазами, отчего она сжалась и вздрогнула. Ничего не отвечая, он свободной рукой вынул из кармана телефон, нажал на кнопку и прижал к уху.

Он увлекал ее за собой, не спрашивая, хочет она идти с ним или нет.

А затем все происходило с такой скоростью, что Сьюсан казалось, будто она наблюдает, как ее собственная жизнь летит с обрыва прямо у нее перед глазами.

Леонидас вывел ее из бального зала, не думая о том, что их присутствие предполагается до конца гала-приема. Он даже ни перед кем не извинился.

Они очутились в машине и поехали обратно в парижский дом в Восьмом округе, рядом с Елисейскими Полями. По пути он не произнес ни слова.

И что хуже всего — это то, что, когда они приехали в свой блистательный особняк XIX века, в вестибюле их ждал врач.

— Это глупо, — не сдержавшись, излишне громко и сердито сказала Сьюсан, забыв, что есть свидетель — врач.

— Тогда тебе не составит труда уступить мне, — ответил Леонидас.

Подавив дрожь, Сьюсан почти что выкрикнула:

— Я не могу быть беременной!

— Если ты так уверена, то у тебя нет причин возмущаться.

Он непробиваем. Сейчас он сама непреклонность и властность, а не тот человек, который касался ее спины, держал за руку и гладил, снимая боль. Как в нем уживаются два разных человека? Не может ведь он быть одновременно и тем и другим?

И, понимая, что ей ничего другого не остается, она подчинилась, когда доктор с улыбкой и извинениями попросил ее пройти с ним, чтобы сделать тесты.

Сьюсан была вне себя от гнева, когда вернулась в гостиную, где ее поджидал Леонидас. В гостиной было полно бесценного антиквариата и дорогих вещей, но она едва заметила все это великолепие. Ее жизнь утекает прямо перед ней! Леонидас стоял у камина, опершись одной рукой о каминную полку, и, нахмурившись, смотрел на огонь, а не на нее. Он был без пиджака и галстука, в расстегнутом воротнике рубашки виднелись полоски шрамов. Сьюсан постаралась не придавать значения тому, как он привлекателен, но помимо воли тепло заструилось по телу.

— Ты будешь выглядеть очень глупо, — сказала она. Сказала сквозь зубы. — Ситуация крайне неловкая. Врач проболтается об этом всем таблоидам в Европе.

— Я лично не чувствую ни малейшей неловкости, — ответил Леонидас, так и не взглянув на нее. — А если врач осмелится, я его уничтожу.

У нее закружилась голова. Наверное, оттого, что это было сказано хоть и мягко, но с угрожающими нотками. Сьюсан шагнула к ближайшей кушетке и ухватилась за спинку. Она говорила себе, что ничего ужасного не случилось — ведь она не беременна. Мать просто получала удовольствие от своей язвительности, и давно пора перестать прислушиваться к ее словам.

— Я не беременна, — произнесла она, как ей казалось в сотый раз.

Леонидас посмотрел на нее тем тяжелым взглядом, который заставлял ее дрожать.

— Ты так уверена, малышка? Но я умею считать.

Сьюсан покраснела. Ее бросало то в жар, то в холод, она вцепилась в высокую спинку кушетки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Она хотела сорвать проклятое фамильное сапфировое кольцо Бетанкуров и швырнуть ему. Она хотела ринуться вниз по огромной лестнице, выбежать на парижские улицы и нестись вперед, пока будут держать ноги.

А Леонидас продолжал пристально смотреть на нее. Ей в голову не пришло заняться подсчетами, потому что она была совершенно уверена в невозможности того, в чем он, кажется, был уверен. Но сейчас она стала считать.

Прошло семь недель с той ночи в поселке, и с того времени у нее не было месячных. Вообще-то она не могла вспомнить, когда в последний раз это происходило. Точно не было за десять дней до того, как она отправилась в Айдахо на поиски Леонидаса.

— Я уверена, что этого не может быть, — сказала она резко и обвиняющее. — Это невозможно. Почему ты так не считаешь?

— А ты видела презерватив в моей спальне в поселке, Сьюсан? Я лично не видел. Может, ты сама принимала таблетки?

— Что ты такое говоришь? Я была невинной девушкой.

— А я был святым, прожившим в горах четыре года. Откуда мне было знать, как ты проводила время в порочном окружении моей семейки?

— Да у тебя, как у культового божка, была прекрасная возможность пользоваться услугами своих привлекательных сподвижниц.

Леонидас улыбнулся, и его улыбка ее испугала.

— Разве я не говорил тебе, что все то время я был чист в своих помыслах и действиях? — Он продолжал улыбаться, но лишь ртом, а не глазами. — Я был верен тебе, Сьюсан, во время нашего брака. Так же как ты мне. По-моему, нам есть что отпраздновать. — Это было сказано стальным тоном.

— То, что произошло, было случайностью, и ничего не значит. Всего лишь случайность.

Он загадочно смотрел на нее. Неужели ничего не ответит?

Сьюсан не успела этого узнать, потому что в обшитую деревянными панелями дверь деликатно постучали, и в комнату вошел врач.

— Мои поздравления, madame, monsieur, — сказал он, кивая обоим. У Сьюсан перехватило дыхание. — Тест положительный. Вы беременны, как и предполагалось.

Теперь Сьюсан окаменела.

По-другому это не описать. Минуту назад она стояла разгневанная, и оскорбленная, и совершенно уверенная, что все это ошибка, а в следующую минуту почувствовала, что… что это не она, а кто-то чужой. Каждая клетка ее существа отвергала услышанное.

Невозможно, чтобы она была беременна, но рука машинально оказалась на животе.

Сьюсан едва заметила, что Леонидас проводил врача. Его не было… сколько времени она не помнила. Когда он вернулся, то закрыл дверь гостиной и подошел к камину. Остановившись, он молча смотрел на нее. Зловещая тишина повисла между ними.

Леонидас стоял неподвижно, губы были плотно сжаты, он смотрел на нее так, будто она была раздетой донага. Обнаженной.

— Разве это настолько плохо? — неожиданно мягко спросил он.

— Семья Бетанкур — это клетка, — сказала она, уставившись в паркетный пол, не закрытый ковром у камина. Ей стоило огромного труда говорить членораздельно. — Я не хочу жить в клетке. Должен быть выход.

Он сделался еще более мрачным, если такое возможно.

— Что ты имеешь в виду под выходом? — грозно спросил он, и у нее мурашки пробежали по коже.

— Я не знаю, — упавшим голосом произнесла Сьюсан. Ее охватила такая паника, что она едва могла дышать. В голове проносились варианты, один диковиннее другого. Она могла жить за границей, в какой-нибудь далекой стране, только она и ребенок, где никто не будет знать, кто они, и где их никогда не найдут. Или это будет уединенная горная долина, и она научится фермерству. Возможно, это даже будет в Айдахо — там очень просто скрываться. Она могла бы поселиться в отдаленном, малоизвестном городе и работать в какой-нибудь фирме, растить ребенка, как мать-одиночка, ничем не отличаясь от остальных женщин в таком же положении. — Какой-нибудь, но не этот.

— Что означает «не этот»? — Леонидас сверлил ее взглядом. У Сьюсан продолжали бегать по телу мурашки, внутри дрожь.

— Черт возьми! — Она чувствовала, как глаза наливаются слезами. — Я четыре года наблюдала семейство Бетанкур во всей его красе. Я не хочу делать это всю оставшуюся жизнь. И уж точно не хочу воспитывать ребенка в той обстановке, в какой рос ты. Правда, и моя семья не намного лучше. Бетанкуры — это тюрьма, и если я не хочу жить в тюрьме, то мой ребенок тем более этого не заслуживает. Он заслуживает лучшего.

Сьюсан вдруг подумала, что Леонидас и не представляет, какие варианты выбора роятся у нее в мозгу.

Так же как ей не приходит в голову, что она не сохранит ребенка. Она не хотела беременеть, но раз это произошло, она думала лишь о том, как сбежать от Бетанкуров и уберечься от них вместе с ребенком.

— Ты должна знать, что я никогда не хотел отпускать тебя, — сказал Леонидас, глядя на Сьюсан из-под полуопущенных век. Ей бы испугаться его сурового взгляда, но… в душе зажегся яркий огонек. — Я тебе обязан, Сьюсан. Ты добралась до моего укрытия в Айдахо, и ты вернула мне мое «я». Я говорил себе, что самое малое, что я мог бы сделать для тебя, — это удовлетворить твое желание. Я раздумывал над такой возможностью. Но, Сьюсан, ты же должна понимать, что сейчас этой возможности нет.

Слова прозвучали почти с сожалением, но она ему не поверила. Она видела, как хищно блестят его глаза. Глаза мужчины-собственника.

— Ты, конечно, можешь захлопнуть дверцу клетки и выбросить ключ, — едва выдавила она.

— Я — не клетка. Бетанкуры не образец для подражания, но им принадлежит достаточно собственности в мире, которая теперь и твоя. В прямом смысле.

— Я не хочу этого. — Сьюсан не заметила, как шагнула к нему с таким видом, словно собиралась его ударить. Можно подумать, что она осмелилась бы. — Ты привык управлять всем на свете, но ведь и я занималась делами твоей компании и справлялась неплохо. Ты мне не нужен. Я тебя в своей жизни не хочу.

— Тогда почему ты пошла на такие трудности, чтобы найти меня? — требовательным тоном спросил он. — Никто, кроме тебя, меня не искал. Никто не подумал о том, что я мог выжить. Только ты подумала. Почему?

Сьюсан смотрела на него, тяжело дыша, как после бега, и сжав ладони в кулаки. Как разобраться в хаосе чувств, нахлынувших на нее? Этот брак загнал ее в ловушку, и ее главное желание — в дальнейшем забыть о его семье. А сейчас она потрясена новой реальностью — внутри ее зародилась жизнь. Она нашла своего мужа в дебрях Айдахо, когда все сочли его пропавшим, и сделала больше, чем спасла его. Они вместе создали живое существо.

Ее охватило непонятное ощущение. Что это? Печаль? Печаль о девушке, которой она была, и печаль о женщине, которой была вынуждена стать. Печаль о своих потерянных годах, и печаль о годах, которые были отняты у него.

Сьюсан убеждала себя, что это всего лишь печаль. Но почему душа рвется наружу? Неужели это… радость? Неуправляемая, которую невозможно подавить?

Признать, что это радость, стало бы для нее концом.

— Я не знаю, — ответила она. — Я не верила в то, что самолет мог рухнуть таким образом. Я была уверена, что это неспроста. И чем больше я вникала в это, тем меньше верила, что ты погиб.

— Но я тебе был не нужен. Ты же сказала, что не хочешь меня.

Он даже не задал вопроса, он просто произнес это с насмешкой. Леонидас отодвинулся от камина и пошел прямо на нее. Сьюсан обуял страх. Он наконец остановился и навис над ней. Ей пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Да, — прошептала она. — Я не хочу быть с тобой. Я хочу быть свободной.

Он заключил в ладони ее лицо. Глаза Леонидаса были совсем близко и похожи на грозовое небо с блесками молний. Сьюсан почувствовала каждой клеточкой тела гул надвигавшейся бури.

Этот гул… страшит и в то же время… неужели вызывает радость?

— То, что ты получишь, малышка, близко к свободе, — сказал он и зажал ей рот поцелуем.