Леонидас очень скоро понял, что Сьюсан привыкла к пышному показному параду клана Бетанкуров и выглядела совершенно бесстрастно.

А вот он испытывал трудности, приноравливаясь к прежней жизни.

Лишь немногие из его родственников выполняли какие-то обязанности, поэтому не было смысла часто их видеть. Он сконцентрировался на делах компании, стараясь наверстать то, что пропустил. Но сегодня состоится широко разрекламированный благотворительный бал, где будут присутствовать многие знаменитости. И члены семьи не могли пропустить возможность покрасоваться в дорогих нарядах, а заодно и посплетничать. Обычно этот «театр» происходил при участии прессы. Леонидас знал непредсказуемые выходки своей родни. Он помнил все их импровизации в отвратительных деталях. Лучше бы ему это забыть.

Бетанкуры вели себя здесь как всегда на подобных приемах: то с презрением, то с величием. Аполлония, к примеру, играла новый спектакль — «спасение своего единственного ребенка». Правда, ей это быстро надоело, и она начала выискивать кандидата на роль следующего любовника.

Леонидаса это раньше не задевало. Он знал, что мать интересовал лишь факт его рождения, потому что таким образом она получала доступ к деньгам Бетанкуров. Но сегодня ее поведение его покоробило.

— Могла бы, по крайней мере, проявить хоть каплю материнской привязанности, — тихо пробормотал он Сьюсан. И тут же одернул себя. Эта женщина — не его друг. Она даже не его возлюбленная. Она — жена, которую он не хотел и которая, как выяснилось, тоже его не хотела. И хотя она единственная женщина, которой он настолько одержим, что это становилось болезнью, с ней уж точно не надо откровенничать.

— Это не шоу. Так выглядит материнская любовь Аполлонии, — ответила Сьюсан в своей невозмутимой манере, которая так ему нравилась: плавная речь с едва заметным налетом лукавства. — Просто твоя мать предана исключительно себе, а не тебе.

Леонидас не ожидал, что ему будет нравиться миниатюрная невинная девушка, на которой он по настоянию матери женился. Он поступил так, как того захотел бы отец, чтобы выразить признательность толстобрюхому банкиру Мартину Форрестеру, который помог значительно увеличить состояние, по крайней мере, трех небольших компаний Бетанкуров. Даже из могилы отцовские приказания выполнялись, хотя уже без помощи кулаков.

— К тому же, — заявила Аполлония, загорая на семейной яхте у Лазурного Берега, за несколько лет до его свадьбы, — ты будешь выглядеть более узнаваемым и солидным.

— С какой стати мне это нужно? — удивился Леонидас.

— Большинство мужчин твоего положения женятся на тощих артистках или увядающих наследницах. — Аполлония решила не заострять внимания на том факте, что она сама была греческой наследницей, когда отец познакомился с ней. — Эта девушка — дочка торгаша, банкира, и ты будешь выглядеть великодушным, не снобом. Что может быть лучше — она целомудренная, нетронутая девица. Это абсолютно точно. Люди будут восхищаться тобой за то, что ты такой проницательный и хорошо разбираешься в людях, раз выбрал неиспорченную девушку. И — что тоже немаловажно — тебе не придется вести дурацкие разговоры с теми, кто уже успел побывать под юбкой твоей жены до тебя.

Леонидас, честно говоря, не собирался проводить с женой много времени. Он предполагал, что они уладят вопрос о его наследниках, как можно быстрее и безболезненнее, и договорятся о совместных появлениях на светских раутах. В остальном же будут жить каждый своей жизнью и заводить столько любовников, сколько пожелают. Надо лишь проявлять в этом осторожность, благо что собственных домов у Бетанкуров было предостаточно.

Это тот мир, в котором они оба выросли. Мир, где люди руководствуются деньгами, а не чувствами.

Но Леонидас вдруг понял, что он ненавидит все это сборище сладкоречивых акул, изображающих из себя цвет европейского общества — не говоря уже о членах его собственной семьи.

Неужели они с Сьюсан обречены стать такими же пустышками, как эти люди? Неужели подобная участь ждет эту откровенную, решительную женщину, которая смотрит на него сейчас благодарными глазами, будто он излечил ее от непереносимого страдания перед тем, как они вошли в двери зала?

Он больше не похож на всех этих паразитов. Вот в чем проблема. Жизнь культового божества изменила его. У Графа была вера, пусть и безумная, а у него, Леонидаса, есть ли вера во что-либо?

Он делал то, чего от него ждали, но знал ли он, чего хочет? Сьюсан тоже не похожа на хищницу в этом жестоком мире. Она открыла ему, кем он был, и отдала ему свою невинность. Подарила, а не продала. Подарков в его жизни не было никогда. В отличие от других Сьюсан не стала извлекать выгоду из своего дара. Она ни разу не упоминала этого. Если бы он не видел, как она реагирует, когда его рука задевает ее руку, то мог бы подумать, что между ними ничего не было, что все, случившееся там, в поселке в горах, ему привиделось.

Большинство людей, которых он знал, использовали любую возможность, чтобы заставить его дать им что-нибудь: деньги, престижную должность, власть. В культовой общине доступ к Графу раздавался как валюта. И в «Бетанкур корпорейшн» происходило то же самое.

Сьюсан была исключением — она от него ничего не хотела.

Леонидас поймал себя на мысли, что не может думать ни о чем другом, как о том, чтобы удержать ее, хочет она этого или нет.

— Какое великолепное воскрешение. — Ему приторно улыбался кузен Сильвио и, переведя взгляд на Сьюсан, заметил: — Вы, должно быть, безмерно счастливы, что ваш любимый муж вернулся, Сьюсан. После стольких лет глубокой скорби по нему.

Леонидас не сомневался, что Сильвио был одним из тех, кто страстно желал занять его место и завладеть «Бетанкур корпорейшн». Но было кое-что еще — Леонидас понял это по глазам Сильвио. Это — сама Сьюсан.

Но единственный мужчина, который ее касался, — или будет касаться — он, Леонидас.

«Ты согласился ее отпустить, — напомнил себе он. — Кто будет или не будет ее касаться, не твое дело».

Леонидас отвернулся от Сильвио и обвел взглядом всю свою семью, собравшуюся здесь. Пожилые тетушки с приклеенными улыбками на губах вцепились в бокалы с шампанским, словно в спасательные жилеты, и перешептывались. Единственный дядя, как обычно с кислой физиономией, стоял в окружении итальянских знаменитостей. Остальные тоже вели себя, как обычно.

Разукрашенные павлины с убийственным взглядом, они улыбались Леонидасу, делали комплименты Сьюсан и наверняка плели за его спиной интриги.

А Сильвио явно был не единственный, кто бросал на Сьюсан похотливые взгляды прямо под носом у Леонидаса. Да каждый из них пойдет на что угодно, только бы заполучить ее.

И чем холоднее она держалась, тем сильнее разжигалась у них страсть.

А он сам? Да и он такой же.

Вечер близился к концу. Леонидас подумал о том, что членов его семьи можно было бы назвать нелепыми, не будь они временами опасны. Одни более опасны, чем другие. Ему не следует забывать, что по крайней мере один из его родичей устроил крушение самолета.

Он просмотрел отчеты, которые привели Сьюсан в Айдахо, и понял то, что поняла она — самолет был неисправен. Причину искать не нужно: он глава семьи, главный исполнительный директор и президент компании. И он родственник всех этих завистливых рептилий. Он был уверен, что один из родственников вполне мог решиться на то, чтобы отделаться от него до того, как у Леонидаса появятся дети, что нанесет ущерб их благосостоянию.

Вообще-то не важно, кто именно это сделал.

— Как тебе это семейное сборище? — насмешливо спросил он Сьюсан.

— Я представляю себя угощением в пруду с пираньями.

— Не бойся. Я не забыл, что одна из этих пираний хотела моей смерти… или не одна, а все. Но лишь одна это совершила.

Сьюсан склонила голову набок.

— Ты уверен, что это был кто-то один? Они, кажется, любят собираться группами.

— Да, любят. — Леонидас кивнул на своих теток, которые метали в его сторону злобные взгляды. — Правда, совместная работа не их амплуа.

Сьюсан засмеялась, но внезапно замолчала, словно ей зажали рот. Леонидас проследил за ее взглядом: в зал входила солидная пара. Женщина, высокая и худая, шла с таким выражением лица, словно унюхала что-то неприятное. Мужчина был толстый, с усами и двойным подбородком. Он выглядел как типичный коммерсант или банкир.

Леонидас сообразил, что они — родители Сьюсан, его тесть и теща.

В эту минуту заиграл оркестр, и Сьюсан схватила Леонидаса за руку, чем удивила его.

— Мы должны танцевать, — заявила она.

— А я умею? — спросил он, заметив, что она не сводит глаз с приближающихся родителей. Вид у нее был напряженно-испуганный.

— Конечно же умеешь. Тебя обучали танцам, как всех детей твоего положения. И моего.

— Я не могу этого помнить, но чувствую, что терпеть не мог танцы.

— К счастью для тебя, я помню, что тебе это нравилось. — Сьюсан улыбнулась, понимая, что это несколько преувеличено.

— Ты же не захочешь танцевать со мной перед таким количеством людей, — ответил он. — Как же ты сможешь разорвать наш брак, когда кругом было столько свидетелей романтического вальса на первом светском приеме после моего возвращения?

— Я готова принести эту жертву, потому что люблю танцевать и хочу помочь тебе вернуться к тому образу жизни, которого ты так долго был лишен.

Леонидас с трудом удержался от улыбки.

— Ты слишком добра, если учесть то, что у тебя мало опыта в светских танцах. Ты можешь попасть в невыгодное положение.

— Спасибо, но я хорошо танцую.

— Ты же не практиковалась со школы. Что, если ты забыла все фигуры?

— Я не представляла, что ты эксперт моих танцевальных способностей, — надменно произнесла она, — но, видишь ли, я вполне могла танцевать день и ночь в твое отсутствие.

— В черных нарядах, чтобы почтить мою память? Сомневаюсь. — Он улыбнулся и удивился тому, что получает удовольствие от их пикировки. Первые приятные моменты с тех пор, как он вошел в зал. — Насколько я могу судить, единственный партнер, который у тебя был, — это я. На нашей свадьбе.

Он не знал, зачем он это сказал. Хотел заявить на нее свои права? Она же восприняла его слова спокойно, голубые глаза смотрели серьезно. У Леонидаса, как в автомобиле и как у дверей зала, по коже пролетел электрический разряд. Если он сейчас же не дотронется до нее, то… этот разряд его спалит.

Ему удалось овладеть собой. Он взял ее за руку и провел на середину зала. Пары расступались, с любопытством глядя на них. Но Леонидасу было все равно. Ему было все равно, что Сьюсан прижалась к нему не оттого, что сгорает от желания, — может все-таки желание у нее есть? — а потому, что хочет избежать неприятного разговора со своими родителями. Что ж, пусть все в зале думают, что ожила волшебная сказка: Бетанкур и его очаровательная молодая жена наконец вместе.

Но стоило Леонидасу заключить ее в объятия, наклонить голову, встретиться с ней глазами и начать танцевать, как все отошло на второй план.

Была только музыка. Музыка и женщина, которую он обнимал, шелест зеленого платья и эти голубые глаза… Не существовало ничего, кроме Сьюсан и взгляда ее голубых глаз — она смотрела на него так же, как в тот день в его спальне, в поселке на горе, когда они лежали в постели, и он овладел ею.

Леонидас уже привык просыпаться среди ночи от жарких снов — ему снились те пьянящие, восхитительные минуты, испытанные им тогда. Сны накатывали на него и не отпускали. Ему снилось, как она касается его, как насыщается его телом и дарит еще большее наслаждение, позволяя ему насытиться ею. Много раз, пока не растворится в нем.

И каждый раз он просыпался один.

Он умел справляться с диким желанием: душ, железный самоконтроль. Но он не мог не вдыхать запаха ее кожи, не замечать движения ее ног, когда она, сидя в кресле, скрещивала их, не ощущать нежного дыхания, задевавшего ему шею, когда она наклонялась к нему во время совещаний, чтобы шепнуть на ухо.

А сейчас он обнимает ее в танце. И пусть это общепринято, но объятия не кажутся ему формальными, и он не желает отнимать от нее рук. Никогда.

Сьюсан — единственный близкий ему человек, она спасала его — из культовой общины, от себя самого, от провалов в памяти.

Она подчинилась ему, отдалась ему, и он не мог этого не оценить.

Она отдала ему себя как подарок, но у него было такое ощущение, что это она владеет им.

Как подобрать слова, чтобы сказать ей это? Да он и не был уверен, что сказал бы. Поэтому он просто танцевал с ней.

Леонидас кружил ее по всей ширине бального зала. Было не важно, помнит ли он, как танцуют, или нет, потому что тело само это знало и хорошо справлялось.

Он держал Сьюсан в объятиях, прижимая к груди, словно драгоценность. Словно она значила для него все самое дорогое на свете.

Словно она принадлежит ему.

— Сьюсан… — Голос у него дрогнул, потому что он увидел в ее глазах что-то еще помимо загоревшегося желания. Она сглотнула слюну, красиво очерченные губы приоткрылись. Что за чувства ее переполняют?

— Ты обещал, — прошептала она. — Ты обещал мне, что это временно.

— Сьюсан… — Он не узнал собственного голоса. — Ты должна знать…

— Это нужно прекратить, — оборвала его она.

Слова прозвучали как гром, как удар, хотя она сказала их очень тихо.

— Разумеется, — натянуто ответил он, мгновенно превратившись в камень. — Тебе достаточно лишь попросить.

— Леонидас… — В глазах у нее такое… отчаяние. Он почувствовал, как ее пальцы впились ему в плечо, а рука стиснула ему руку. — Леонидас, ты должен понять…

— Не должен, — ответил он с каменным лицом. Он заставлял себя быть недоступным для этой женщины, которая все еще излучает невинность и продолжает смотреть на него, словно он на самом деле бог. — Я не должен ничего понимать. У нас с тобой уговор. И я — самый ужасный из Бетанкуров — могу сдержать слово, уверяю тебя, Сьюсан.

Леонидас остановился, не отпуская ее и продолжая прижимать к груди. Они стояли под ярким светом люстр на глазах у всех, кто был в зале. Подол платья волнами обвился вокруг его ног, и у Леонидаса в голове пронеслось, что он тонет.

«Твердость», — приказал он себе.

— Я именно такой, каким ты меня представляешь, и даже хуже, малышка. Я съем тебя живьем и сделаю это с удовольствием. Беги от меня прочь. От меня и от этой помойки, которую я называю своим бизнесом. И моей семьей. Это самое правильное, что ты можешь сделать.

— Леонидас, пожалуйста…

— Ты была моей вдовой четыре года, — тихо, но жестко сказал он. Каждое слово оставляло отметину у нее в душе. — Все, что мне необходимо, — это еще несколько часов. Ты на это способна?

Она беспомощно смотрела на него.

— Конечно. И это не обязательно должно закончиться сегодня. Просто должно закончиться.

Леонидас не мог ничего с собой поделать. Кипящее внутри неистовое желание, жажда обладать ею соединились во всепоглощающей силе, которая не хотела отпускать ее.

Он точно знал, чего он хочет получить от нее сегодня ночью.

— Сегодня, — прохрипел он. — Сегодня или никогда. Выбор за тобой. Но когда ты сделаешь этот выбор, Сьюсан, пути назад не будет. Я не умею прощать, независимо от того, кто я: Бетанкур или Граф. Ты меня поняла?

У нее затрепетали ноздри и расширились зрачки, жилка на шее часто-часто забилась. Она слегка покраснела, и ей не удалось побороть дрожь.

Но она ничего не сказала, а просто кивнула. Взгляд был прикован к Леонидасу.

Ничего не говоря, он развернулся и увел ее с танцпола, не собираясь выглядеть джентльменом. Ему стоило неимоверных усилий, чтобы не перекинуть Сьюсан через плечо, как добычу, и, подобно зверю, не отнести в свое логово.

«Еще есть время это сделать», — мрачно сказал он себе.

Ночь не закончена.