Леонидас раньше, в своей прошлой жизни, слышал, что приверженцы культов не приветствуют уход членов общины ни при каких обстоятельствах, а иногда препятствуют весьма яростно.

Но он твердо настроен был уйти.

Он встал с кровати, несмотря на искушение опять насладиться Сьюсан. Она свернулась комочком, уткнувшись лицом в подушки, раскрасневшаяся и притягивающая… принадлежавшая ему.

Господи, как же он ее хочет!

Но не следует забывать, кем он был на самом деле. А это означает, что оставаться здесь он не мог — в этой тюрьме, в этом культовом укрытии — ни дня.

В ванной комнате Леонидас встал под душ, пытаясь мысленно примирить Леонидаса Бетанкура и Графа. Но вместо этого думал о Сьюсан в его постели. Ее появление — яркая вспышка на фоне мрачной тусклости, которой он не замечал. Она выглядела хрупкой и ранимой, как тогда, в день свадьбы. Но тело вспоминало и другое: ее бедра, прижимавшиеся к его бедрам, сладость ее девственного тела.

Леонидас заставил себя встряхнуться. Он насухо вытерся полотенцем, чтобы идти к Сьюсан. Ему предстояло ласково разбудить ее. И может, смахнуть ей слезы. Или еще как-то успокоить. Утешать он не умел никогда, да и опыта с невинными девушками у него не было, но ум подсказывал, что тут требуется деликатность и мягкость. Такие незнакомые понятия, а придется проявить сочувствие к молодой прелестной жене, которая нашла его и вернула ему свое «я».

Но когда он вернулся в спальню, то обнаружил, что Сьюсан уже не лежит, свернувшись комочком, подобно кошечке. И не рыдает в простыни. Она встала и выглядела вполне невозмутимой, словно между ними ничего не произошло.

Ничего значительного.

Леонидас был задет, но решил не обращать на это внимания.

— Нам следует подумать о перспективах, разумеется, — поразила его жена, надевая платье и аккуратно расправляя складки. — Нам не нужен пропавший, считавшийся мертвым президент и исполнительный директор «Бетанкур корпорейшн», который укрывался в убежище в горах. Мы не можем позволить, чтобы кто-нибудь предположил, что у тебя было помутнение рассудка.

— Прости? Помутнение рассудка?

Сьюсан бросила на него через плечо взгляд одновременно мягкий и решительный.

— Я не собираюсь никому сообщать, что потерял память, если тебя это беспокоит, — натянуто произнес он.

— Меня беспокоит следующее: мы должны придумать правдоподобную историю, чтобы объяснить, где ты находился четыре года, — спокойно ответила она, повернувшись к нему лицом. — Если мы сами этого не сделаем, то это сделает кто-нибудь еще. Ты наверняка помнишь, что у тебя много врагов, которые не станут танцевать на европейских улицах от радости, что ты вернулся.

«Мы? Что это значит?»

Он четыре года не знал, кто он такой, и уж точно не знал, кем была Сьюсан. Его воспоминания о ней были стертые и совсем не напоминали полную энергии женщину, стоящую перед ним в комнате. В мозгу смутно промелькнула картинка свадьбы или какого-то помпезного зрелища, где она в шикарном платье. Ему даже слышался отдаленный голос матери, и ее наставление о том, почему он должен жениться на девушке не по своему выбору, и что он обязан сделать это в интересах семьи, как теперешняя глава компании после смерти отца.

Сейчас Сьюсан занимала его мысли больше, чем во время их помолвки и свадьбы, когда их две очень богатые семьи соединились и стали еще богаче. И неудивительно, потому что ему надо освободиться от пут божественного культа и восстановить свою подлинную жизнь.

Сьюсан собрала волосы в пучок и закрепила на затылке. Посмотрев на Леонидаса, она нахмурилась: на нем было только полотенце, обмотанное вокруг талии, на голой груди резко выделялись шрамы.

— Ты ведь не намерен оставаться здесь? — спросила она. — После того как я тебя нашла.

Леонидас не стал оглядывать комнату, где он провел так много времени. В этой комнате он поправился физически после крушения самолета, но ему не удалось полностью вернуть память. В этой комнате он слушал завывания ветра за окном зимними вечерами. Эту комнату он находил идеальным местом, чтобы освободить ум от всего наносного. Ему казалось, что он знает, что важно, а что нет.

— Не думаю, что я остался бы, — ответил он.

У него заняло немного времени, чтобы одеться во что-то иное вместо развевающихся белых одежд. Это были ботинки, джинсы и свитшот, словно он такой же горный житель, как и остальные поселенцы.

Он посмотрел на стоящую напротив заново обретенную жену, уже полностью одетую. Тот факт, что она быстро пришла в себя после того, что у них произошло — словно собирается стереть случившееся между ним, — его задело.

Конечно, Леонидас совсем не хотел ее слез. Но Сьюсан, судя по всему, совершенно не потрясена тем, что он лишил ее девственности, да еще в богом забытом селении в горах. Хотя легкое дрожание пальцев он все-таки заметил. И губ, которые он снова хотел целовать.

Но он не должен думать об этом, особенно здесь, где она не в безопасности.

Им надо покинуть селение, пока кто-нибудь не понял, что Граф вспомнил, кто он.

— Иди за мной, — приказал он, когда был готов. — Делай, как я скажу, и тогда мы сможем уйти без неприятностей.

— Ты думаешь, что будут проблемы?

— Нет, если сделаешь в точности то, что я тебе скажу.

Леонидас уходил из комнаты, где все принадлежало Графу, а не ему. Он не хотел ничего брать отсюда, хотя многое здесь перенес.

Долгое, мучительное выздоровление. Согласие присоединиться к почитателям культа и стать их божеством. Жизнь среди этих людей.

Он больше не хотел ничего этого. Он хотел снова стать собой.

И стоило ему переступить порог спальни, как все, что связывало его с этим местом, ушло, словно он наконец пробудился от колдовства.

Леонидас сказал жителям, что Сьюсан уходит, что ей стало стыдно от нелепых притязаний, с которыми она явилась. А он, Граф, лично отведет ее вниз к подножию горы.

— В будущем, — сказал он Роберту, — мы не должны позволять женщинам входить к нам и делать подобные заявления.

— Она выглядела такой уверенной, — ответил Роберт. — Да и вы, Граф, заинтересовались ею.

Леонидас снисходительно улыбнулся ему, как обычно улыбался, но на этот раз увидел в Роберте то, чего раньше не замечал. Роберт считал себя лидером, выставлял напоказ свою набожность и благочестие. Возможно, он и был лидером до Графа. К тому же именно он нашел Леонидаса, лечил его и вернул к жизни. Роберту был нужен пророк, потому что пророки легко превращаются в мучеников.

Эти сведения могут оказаться полезными для американской полиции, когда они с Сьюсан отсюда уберутся.

И Леонидас уйдет из этой жизни, которую ему навязали. Он вернется в тот мир, который не собирался покидать.

— Как только пресса узнает, что ты жив, они накинутся на нас подобно саранче, — невозмутимо заметила Сьюсан, в очередной раз поразив его перевоплощением из милой маленькой принцессы, которую он смутно помнил, в энергичную женщину. Они вышли из селения и спустились вниз с горы, где их ждал проводник в заляпанном грязью грузовичке. — Если они разузнают, что тебя держали здесь, это само по себе плохо. Но намного хуже то, что ты потерял память, забыл, кто ты, и считал себя…

— Не произноси слово «бог», — предостерег ее он, когда они подошли к автомобилю. — Особенно если есть хоть малейшая возможность того, что кто-то тебя услышит.

— Мы не можем позволить, чтобы тебя видели слабым, — сказала ему она и, едва кивнув поджидавшему их мужчине, перевела внимательный взгляд голубых глаз на Леонидаса. — Иначе неприятных последствий нам не избежать.

Она произнесла это так, как мог бы сказать кто-нибудь из кровожадных Бетанкуров, а не робкая школьница, которую он вспомнил. Пока он сидел в заточении, будто букашка в янтаре, она жила среди его семьи, с их интригами и перебранками.

Нравится ли ему, что она больше не девочка с наивными глазами в необъятном белом платье? Он не мог понять. Но одно ему ясно: он хочет того, что пропустил. Хочет Сьюсан. Хочет проводить с ней время, хочет понять, что творится в ее очаровательной головке. И еще больше хочет получше изучить ее восхитительное тело.

Он хочет возместить потерянные четыре года. Хочет вычистить из головы все тени своей «божественной» жизни раз и навсегда. Он хочет почувствовать себя таким же неуязвимым и сильным, каким был до того, как самолет рухнул вниз, или когда был Графом и знал свое место в мире.

Он хотел уверенности. Он начнет жизнь со своей женой. Она нашла его, пришла за ним, и она замужем за ним.

Но первое, что ему предстоит, — это сыграть роль воскресшего Лазаря.

Прошло три недели. Леонидас находился в Риме.

Офисы «Бетанкур корпорейшн», сияющие хромированной сталью, располагались в историческом здании деловой части древнего города. Леонидас видел свое отражение в стекле гигантских окон — окна составляли целую стену его обширного кабинета, а у его ног раскинулся Рим. Он помнил этот вид ровно столько, сколько помнил компанию за все те годы, что провел здесь, управляя семейным бизнесом.

Но вот чего он совершенно не мог вспомнить, — так это человека, который был здесь четыре года назад, то есть себя.

Кем он является сейчас, он знает. Помнит прошлое, помнит детство, жестокие побои — таким образом отец готовил его к жизни наследника Бетанкуров. Мать как-то сказала ему, что поскольку все это ее не касалось напрямик, то она и не защищала его от неистового деспота отца. С нее было вполне достаточно, что она родила сына для продолжения рода.

— Твой отец — это твои трудности, — заявила она.

И он справлялся сам. А хотел ли Леонидас всего того, что переходило к нему как к наследнику Бетанкуров, не имело значения. О его желаниях никто не спрашивал. Матери было все равно, как с ним обходится отец. И Леонидасу ничего не оставалось, как стать тем, кем его хотели видеть.

Он вспомнил все. Ребенка, который переставал плакать, когда понимал, что никто ему не поможет. Юношу, который не решался преступить границы дозволенного, потому что последствия того не стоили, да и бесполезно было проявлять непокорность. Он вошел во взрослую жизнь, следуя диктату отца. И тут отец умер — Леонидас считал, что от собственного злобного характера, хотя медицинские светила заявили, что от аневризмы.

Он помнил все.

Леонидас знал, что если он обернется и посмотрит в зеркало, то увидит себя прежнего, несмотря на шрамы — свидетельства ужасной катастрофы. Его костюмы, сшитые на заказ, были доставлены из Милана и подогнаны по фигуре уже дома. Он носил кожаные туфли ручной работы. Волосы были подстрижены так, как он всегда носил: коротко, напоминая военную прическу, словно он готов отправиться на войну.

Он быстро привык спать на своей королевских размеров кровати с мягким матрасом, намного более удобным, чем твердый, полезный для спины матрас в его комнате в селении.

Леонидас наслаждался деликатесной едой, отдал должное отборным винам из семейных запасов и из собственной обширной коллекции. Он заново привыкал не только к крепкому кофе, но и к крепкому алкоголю. Он смотрел на роскошь вокруг себя по-другому, как никогда раньше, потому что потерял все это великолепие на четыре года.

Леонидас не уставал повторять себе, как ему повезло — ведь не у каждого была возможность увидеть жизнь с другой стороны, особенно если оттуда можно и не вернуться.

Это соображение питало его силы, подбадривало во время возвращения в прежнюю жизнь.

Долгий обратный перелет проходил в телефонных разговорах с юристами Бетанкуров, а также с властями в Айдахо по поводу лагеря сектантов. Был звонок и матери, которая при звуке его голоса разыграла драматическую сцену в духе Марии Каллас, но, разумеется, не выразила желания ринуться к нему, поскольку отдыхала где-то в южной части Тихого океана.

Все это отвлекало от того факта, что в последний раз, когда он летел на личном самолете, произошел взрыв, едва не стоивший ему жизни.

Встреча с прессой, когда они приземлились, прошла гладко. В речи, которую он произнес, и в последующих интервью он излагал выдуманную историю о том, что с ним произошло. Он улыбался и следовал предложенной Сьюсан версии и одобренной советом директоров.

А затем настало время вернуться к работе, и тут-то Леонидас понял, что его память оставляет желать лучшего.

Вначале он отказывался в это поверить, но, хоть память к нему и вернулась, помнил он далеко не все.

Леонидас, засунув руки в карманы, смотрел в стеклянную стену по другую сторону кабинета. Это была внутренняя стенка, и сквозь нее он мог наблюдать просторный административный этаж «Бетанкур корпорейшн».

И Сьюсан он тоже увидел.

Он не знал, чем она конкретно занималась, когда появилась в Скалистых горах Айдахо, но, когда они летели в Европу, он начал догадываться о ее роли в компании — она вела все телефонные переговоры, которые должен бы вести он. Стоило ей спокойно произнести пару слов, как вопросы моментально отпадали.

Он заметил еще много всего в течение их первой пресс-конференции, когда они вышли из здания компании, и она заново представила его — сделала это легко и спокойно. Она улыбалась уверенно и сдержанно и выглядела внушительно. После пресс-конференции они прошли мимо толпы репортеров в личный лифт и поднялись в вестибюль его пентхауса.

Вернее, их пентхауса, потому что она тоже жила здесь, сообщив ему, что сразу после свадьбы переехала сюда.

— И ты заменила меня в компании? — спросил он, когда они стояли в огромной комнате высотой три этажа. Этой комнатой он раньше гордился. Архитекторы осуществили его задумку сделать современными и воздушными три верхних этажа купленного им старинного особняка, сохранив при этом элементы исторического декора.

Но в тот день все его внимание было приковано к Сьюсан. Горло першило после пресс-конференции, он чувствовал себя не в своей тарелке, пусть он и стоит посередине своей комнаты в своем доме.

Наверное, он больше нигде не ощутит себя дома. Наверное, проблема в этом. Но в его душе не осталось ни единой частички, которая хотела бы вернуться в горы Айдахо. Хотя как ему жить в Риме, в его доме, он тоже не знал.

А вот его жена, которую он едва знал, чувствовала себя намного увереннее, чем он. Это угнетало.

— Тебя никто не заменял, — ответила ему Сьюсан, когда они остались одни в пентхаусе. Она была одета в очередной черный ансамбль. У нее что, нет ничего другого? Единственный яркий цвет — золото ее волос и голубизна ясных глаз. Она не просто красива. Она поразительна. Не найдется мужчины, который ее недооценил бы.

— Пожалуйста, не надо меня успокаивать, — сказал он.

Она подняла брови, и он почувствовал раздражение оттого, что не знает ее настолько хорошо, чтобы понять выражение ее лица.

— Ты умер, не успев переделать свое завещание, Леонидас. А это означало, что все перешло ко мне. Я не увидела никакой особенной причины назначать нового президента или главного исполнительного директора, лишь бы заполнить должность. За эти годы было много кандидатов, как ты понимаешь. Но ни один не был тобой.

— Прошло четыре года… целая вечность. Какой смысл ждать? Наверняка один из моих кузенов…

Она сдержанно улыбнулась:

— У твоих кузенов слишком много идей и еще больше желания качать свои права, но вот чего у них нет, так это умения. — Сьюсан повела изящным плечиком. — И к несчастью для них — хотя они и Бетанкуры по крови, — решающий голос был у меня.

Да… Недооценивать его удивительную жену было бы неразумно.

Сьюсан шла по центральному проходу административного этажа. На ней очередной темный наряд: черные сапоги и платье чернильно-синего цвета, чуть светлее цвета сапог. Сапоги были на очень высоких каблуках, но она шла в них так же уверенно, как и тогда, спускаясь вниз по горной тропе. Крошечные рукава платья едва прикрывали плечи, вся ее тонкая фигурка — воплощение женственности и элегантности.

Ему захотелось снова насладиться ею, узнать, есть ли разница между изысканной внешностью и сильным характером его жены.

Кажется, что тягу к ней ему не обуздать. Он убеждал себя, что очень долго обходился без женщины, она разожгла в нем похоть, и больше ничего. Ничего личного. Не может быть ничего личного.

Личное не для него. Всегда исключительно бизнес.

Леонидас смотрел, как Сьюсан, улыбаясь, шла по длинному холлу. Не сказать, что очень доброжелательно. Скорее холодно.

Вдова Бетанкур.

— Я была почти ребенком, когда мы поженились, — сказала она ему где-то над Атлантическим океаном, когда они летели в Рим на личном самолете Бетанкуров. Она разговаривала с ним ровным, хорошо поставленным голосом. Наверняка она так же гладко и легко произносит слова и на других европейских языках. — В первый год после твоего исчезновения единственное, что меня занимало, — это мое горе.

Леонидас хрипло рассмеялся:

— Какое горе? Насколько я помню, мы были едва знакомы.

— Но этого не знал никто, — спокойно ответила она. — А если кто-то и сомневался, то их слово было против моего. Я была твоей вдовой, и в моих руках осталось твое состояние и твоя власть, так что не имело значения, о чем думали люди. Значение имело то, что сказала я. А я сказала, что мое горе такое глубокое, что я и подумать не могла о том, чтобы назвать твоего преемника.

Леонидас представил себе свою компанию — и семью — после своей смерти. Его интриганы кузены решили, что это божественное провидение, и у них наконец-то появилась возможность прибрать к рукам то, что они долгое время считали своим. А его мать, мастер манипуляций, несомненно, хотела укрепить свое влияние, но, разумеется, оплакивала его… по крайней мере на публике, чтобы привлечь внимание. В своих театральных выходках Аполлония Бетанкур не знала себе равных.

А ненасытный совет директоров был готов ухватить каждый евро из любой возможной сделки. Там образовывались альянсы, чтобы сокрушить соперников и забрать то, что принадлежало Леонидасу.

Все они были пресытившимися фальсификаторами, известными своей способностью к манипулированию кем угодно и в любой ситуации, лишь бы получить выгоду. Они принадлежали к самой развращенной богатой элите Европы, упиваясь тем, чем владели, и походя разрушая жизни других.

А получилось так, что их всех переиграла девятнадцатилетняя девочка.

У Леонидаса это вызвало улыбку.

— Значит, ты оплакивала мою безвременную кончину. Ты горевала намного дольше, чем от тебя ожидали, учитывая то, что наш брак длился менее одного дня. И, судя по твоему темному наряду, ты продолжаешь скорбеть.

— Горе остается с человеком до тех пор, пока само не проходит, — мягко заметила Сьюсан, скорее себе, чем ему. И улыбнулась — умные голубые глаза блестели. — А кто может сказать, как горюет другой человек? Или когда надо перестать горевать?

Леонидасу было ясно, что она всех перехитрила.

В этом мнении он утвердился за несколько недель пребывания в Риме.

Сьюсан словно почувствовала на себе его взгляд, идя по длинному холлу, потому что подняла глаза. Походка у нее по-прежнему решительная, и выражение лица тоже, но все-таки Леонидас был уверен, что с ней что-то не так.

Она толкнула дверь, дверь за ней бесшумно закрылась, и они остались вдвоем в звуконепроницаемой тишине его кабинета. Она широко ему улыбнулась, и Леонидас почувствовал, что теперь что-то не так с ним.

Ему следует помнить, что Сьюсан лишь изображает верную, любящую жену. Она улыбается, чтобы это увидели служащие офиса, те, кто мог видеть их через стеклянную стену, видеть, как они разговаривают. Эта улыбка рассчитана на каждого, кто сплетничает и перешептывается о том, каковы же отношения у мужчины, который едва не погиб, с женщиной, оставленной им сразу после свадьбы.

Только не показывать своей неуверенности! Но сохранять невозмутимость оказалось намного труднее, чем он думал.

— Твоя секретарша сказала, что ты хочешь меня видеть. — Сьюсан подошла к окну, где стояли кресла и диваны для отдыха, и опустилась в низкое мягкое кресло.

— Да.

— По-моему, все идет хорошо. Ты согласен? — Сьюсан сложила руки на коленях, а у Леонидаса в мозгу словно возник кадр из кино: она сидит в келье поселка под прицелом видеокамер, такая спокойная и серьезная, как сейчас. — Я думаю, что твоим кузенам трудно притворяться радостными от твоего воскресения из мертвых, но все остальные проглотили эту новость с легкостью.

— Под остальными ты имеешь в виду весь свет? Таблоиды?

— Не только таблоиды. Ты — главная новость почти всех информационных сетей Европы. Твое возвращение к жизни кажется всем приятным событием.

Она произнесла это с долей цинизма. Он напрягся. Что его раздражает? Возможно, все дело в желании коснуться ее, как тогда, когда он был Графом.

А что теперь? Она занимается исключительно делами. Они обговорили перспективы, план действий, чтобы ему как можно скорее утвердиться в своем положении. С тех пор как они вернулись в Рим, она старалась не приближаться к нему. Если ему была нужна ее помощь, она эту помощь оказывала, но в пентхаусе — где она спала в одной из комнат для гостей все время, пока его не было, — они едва виделись.

Когда как-то вечером он спросил, почему она его избегает в доме, где они живут вместе, Сьюсан лишь улыбнулась и сказала, что ему необходимо освоиться в новой жизни, а она не хочет мешать.

Вся эта ситуация злила его, но он не стал вникать в подлинные причины своего раздражения.

— Я рада, что ты позвал меня, — сказала Сьюсан. — Потому что я тоже хочу поговорить с тобой. Я не хотела торопиться с этим разговором, пока ты как следует не освоишься, хотя излишне медлить не имеет смысла.

Но Леонидасу было важно сказать ей то, что собирался сказать он. То, во что он сначала не хотел поверить. Он относил это за счет потрясения, поскольку четыре года находился в изоляции. А сегодня утром он сидел на совещании, слушал обсуждения и сознавал, что среди окружавших его людей были те, кого он должен знать. Имена он знал по докладной записке, поданной ему секретаршей, но он не мог соотнести имена с лицами.

— В моей памяти пробелы, — произнес Леонидас, глядя на Сьюсан.

— Пробелы? — переспросила она.

— Я знаю, кто я. Я знаю тебя. Я, конечно, узнал мать, когда она, наконец, соблаговолила появиться во всем своем великолепии.

— Аполлонию трудно забыть. Хотя иногда хотелось бы.

— Но есть столько всего, чего я не могу вспомнить. Слишком много.

Итак, он это произнес. Он ожидал удара прямо в сердце — ведь он признался в слабости, преодолел страх. Такой же страх он испытал бы перед отцом, будь тот жив.

Но удара не последовало. Не последовало из-за Сьюсан — Леонидас был в этом уверен. Она причина того, что у него хватило сил сказать ей самую страшную правду.

Сьюсан смотрела на него, ожидая продолжения.

— Лица. Имена. Решения, которые я, очевидно, принимал когда-то. — Он пожал плечами. — Я ничего не могу вспомнить.

Она задумалась и сжала ладони.

— Это происходит постоянно?

— Нет. Но… происходит. Сегодня утром я был на заседании и не узнал никого из присутствующих. И не все они были наняты за прошедшие четыре года.

Сьюсан сдвинула брови и пристально на него посмотрела:

— Они догадываются, что ты не можешь их вспомнить?

Он шумно выдохнул и произнес:

— Если бы они догадались, это погубило бы все.

Сьюсан сидела неподвижно, но Леонидас заметил, что она непроизвольно выпрямила спину, если такое вообще возможно, — у нее безукоризненная осанка.

— Я уверена, что тебе удалось все скрыть, — наконец сказала она.

— Да, мне удалось. Но меня беспокоит, что это лишь вопрос времени, — я могу попасть в такую ситуацию, когда скрыть пробелы в памяти не удастся.

Она молча обдумывала сказанное им.

— Что говорит врач о такой длительной потере памяти? Ты спрашивал его?

Леонидас не обращался к специалисту после возвращения домой — это выглядело бы как еще одно проявление слабости. Но все же посетил одного из семейных врачей, которые много лет лечили семью Бетанкур. Слабость или нет, но кому, как не ему, беспокоиться о потерянных четырех годах?

Неужели его навсегда погубил этот проклятый Граф?

Вздохнув, он посмотрел на Сьюсан:

— Вероятно, катастрофу я никогда не вспомню, и слава богу. Врач уверен, что постепенно память восстановится, и я вспомню практически все. Но у меня нет времени.

Она нахмурилась:

— У тебя масса времени, разумеется.

— До того момента, пока кто-нибудь не заподозрит правду. Сьюсан, ты единственная, кто знает. Ты и еще врач, который не осмелится нарушить молчание, учитывая, что его благополучие зависит от меня.

Она уже не сидела в позе монахини, сложив руки на коленях, а подняла руку к ключице. Леонидасу этот жест показался соблазнительно-сексуальным. Его охватило желание. Еще хоть раз слиться с ней… Ночью желание становилось особенно жгучим. Еще один раз восхитительной близости…

Но придется подождать и держать себя в руках.

— Ты мне необходима, — напрямик заявил он. Ему показалось, что она вздрогнула и поморщилась. — Ты не напрасно провела четыре года и досконально изучила компанию.

— У меня не было выбора. — Взгляд голубых глаз не предвещал ничего хорошего. — Либо так, либо меня проглотили бы целиком.

— Значит, ты будешь меня наставлять. Будешь сглаживать неловкие моменты. Подсказывать то, что я не могу вспомнить.

Теперь в ее глазах появилось непонятное Леонидасу выражение.

— Да?

Он подошел к ней.

— При нормальных обстоятельствах было бы странно повсюду возить свою жену. Но ты уже исполняла обязанности генерального директора. Никто не сочтет это странным.

— И как все будет происходить? Мы освоим тактильную систему? Или язык знаков? Или я буду предупреждать тебя о вещах, которые тебе следует знать, азбукой Морзе… при помощи ресниц?

Руки ее снова лежали на коленях. Он уже понял, что она принимает эту позу, когда хочет выглядеть спокойной.

— Ты могла бы просто поздороваться с человеком, назвав его по имени, а я последую твоему примеру. — Она ничего не ответила, но по выражению ее лица Леонидасу было ясно, что она недовольна. — Тебе ведь это не трудно?

— Неплохо было бы знать, сколько еще ждать, чтобы у тебя восстановилась память.

— Мне сказали, что человеческий мозг живет по своим законам, — сквозь зубы процедил он. — Уверяю тебя, каким бы неудобством моя потеря памяти ни являлась для тебя, я ощущаю это намного острее. — Она кивнула и сглотнула слюну. Леонидаса охватило тяжелое предчувствие. — О чем ты хотела со мной поговорить? — спросил он.

— Неловко говорить об этом, но я хочу развода.