Неделя выдалась трудной.

Леонидас большую часть времени проводил в офисе. Он не мог находиться в пентхаусе, где словно существовал призрак жены, которую он отослал от себя.

Странно. Он прожил с ней здесь всего лишь короткие семь недель, но до сих пор ощущал ее присутствие, особенно учитывая то, что она старательно его избегала. Но Сьюсан была везде, заполняя собой просторные помещения пентхауса. Это напоминало оперную арию, которую он не мог заставить себя приглушить или выключить. Как она могла продолжать жить здесь? Ведь он не проводил с ней столько времени в пентхаусе, как это было на острове.

В Риме они не спали в одной постели. Он ни разу не дотронулся до нее так, как хотел, но когда он лежал без сна, то думал о том, что стоит ему сильно пожелать, и он почувствует ее запах на подушке, на которой она никогда не лежала.

В первую ночь в пентхаусе после возвращения с острова он не спал ни минуты и с тех пор старался там бывать как можно реже. Проще проводить двадцать четыре часа в офисе, потому что бизнес-связи Бетанкуров тянутся по всему миру и требуют его постоянного внимания. Все вещи Сьюсан, оставленные в гостевой комнате, где она жила в те годы, что была его вдовой, были упакованы и отправлены в ее новый дом на другом конце света, в Австралию.

Он не требовал у персонала отделения «Бетанкур корпорейшн» в Сиднее отчета о том, как Сьюсан устроила свою жизнь там. За ней не будут следить, и телохранители не будут ее сопровождать, хотя это необходимо для женщины в ее положении. Он поклялся себе, что никакой слежки не будет.

— Ты недоумевал, почему не можешь завоевать меня, — сказала ему она на острове. — Объясняю почему. То, что ты уйдешь от меня, — это ясно. Это всего лишь вопрос времени. Я предвижу, что мне придется прочитать в газетах о твоих любовных делах. Обычно таким образом подают своеобразный знак. Ведь так?

— Мир огромен, — холодно произнес он, не отвечая ей. — Я прошу от тебя одного: выбери место, где ты будешь жить и чтобы это было недалеко от офисов «Бетанкур корпорейшн».

— Чтобы ты мог проследить каждый мой шаг?

— Нет. Но на случай, если ребенку или тебе понадобится помощь. Сьюсан, я очень стараюсь не выглядеть чудовищем.

Но он ощущал себя чудовищем со шрамами на теле, выставленном на всеобщее обозрение.

— Я хочу жить в Сиднее, — сказала она. — Я не только хочу находиться на другом континенте, но в другом часовом поясе. Чтобы у нас даже время дня и ночи не было общим.

Он удержался от колкости и просто дал ей уехать. В Афинах ее ждал самолет в Сидней. Она так же далеко от него, от его жизни, как это было, когда он находился в секте в Айдахо.

Леонидас стоял у окна в своем безукоризненно холодном кабинете, откуда открывался вид на Рим. Он — король, а не дикое чудовище. Сколько же богатых, могущественных людей стояли вот так же, глядя на тот же вид? Рим порождал правителей с незапамятных времен, и кто он, как не еще один?

Да нет. Он — одинокий правитель на троне, и в душе у него пустота. Горько сознавать, но он же этого добивался.

Он не лгал, когда сказал Сьюсан, что он всегда получал то, что хотел. Но он и не представлял, что это обернется пирровой победой и что мир без Сьюсан превратится в пепел.

«Со временем горечь утихнет, — уговаривал он себя. — Все проходит».

Леонидас не обратил внимания на звонок с совещания, где он должен присутствовать. Он последнее время не обращал внимания на многие вещи. С памятью у него, правда, все обстояло хорошо. Слишком хорошо, поскольку в голове всплывали все моменты, связанные с Сьюсан с тех пор, как она нашла его в горах Айдахо. Все настолько живо стояло перед глазами, будто он видит фильм. И прокручивалось бесконечно.

— Я требую, чтобы это было урегулировано, — вмешался он в ход жаркой дискуссии на совещании между несколькими вице-президентами компании, находящимися в разных странах. — Быстро урегулировано. Я хочу, чтобы дело было закончено, — отрывисто повторил Леонидас, прервав возражение вице-президента филиппинского отделения. — Я не желаю никаких дальнейших обсуждений. Если вы не можете это сделать, я найду другого, кто сможет.

Он отключил связь, а когда обернулся и посмотрел сквозь стекло на административный этаж, то застыл.

Да у него галлюцинации…

Он увидел Сьюсан в привычном чернильно-черном наряде, идущую по центральному коридору административного этажа «Бетанкур корпорейшн».

Вдова Бетанкур воскресла и направлялась прямо к нему.

Леонидас наблюдал, как она идет по направлению к его кабинету на высоченных каблуках и с непроницаемым выражением красивого лица.

Сердце бешено стучало и вырывалось наружу, в голове, в животе, в паху пульсировало и жгло.

Он убеждал себя, что это ярость от гнева. Как она осмелилась пойти против его желания и явиться сюда!

Сьюсан величественно кивнула секретарше, не замедляя шага, прошествовала мимо ее стола, и вот она в его кабинете.

А ведь прошла всего неделя с тех пор, как он в последний раз видел ее на острове. Всего неделя прошла, как он произнес слова, которые ее ранили, и он это сознавал. Неделя с тех пор, как она стояла перед ним с дрожащими губами, едва сдерживая слезы. Но ни единая слезинка не упала у нее из глаз. Ни единая.

И она, и ее не выплаканные слезинки — все это его потеря, его боль.

Но сегодня его обуял гнев, потому что происходящего сейчас не должно быть. Он не сдвинулся с места, когда она решительно шла прямо на него, словно готова была наброситься и опрокинуть его в окно, прямо на улицу Рима.

Может, дать ей попытаться это сделать?

Сьюсан не дошла до окна и повернулась к его столу. Голубые глаза в упор смотрели на него — ее взгляд не назовешь дружелюбным. Она нажала на кнопку, и все стекла в кабинете, выходившие в офисные помещения, сделались дымчатыми. Он не хотел такого рода личного общения и стальным, на грани с грубостью, голосом произнес:

— Ты должна быть в Сиднее. Место выбрано специально так далеко.

— Как видишь, я не в Сиднее.

Эта женщина заставляла его испытывать… жажду обладать ею. Он поедал ее глазами, хотел руками ощутить то, что видели глаза. Темное платье изысканного покроя облегало едва наметившийся живот. Другие могли бы этого и не увидеть, но он увидел. Еще бы ему не увидеть.

— Ты что думаешь, я отослал тебя ради собственного здоровья? — сурово произнес он.

Она фыркнула:

— Мне все равно, почему ты меня отослал, Леонидас.

Такого тона он у нее раньше не слышал. Не ледяной и даже не строгий. И совсем не безразличный. Не похоже на Сьюсан, которую он знал.

Леонидас нахмурился и неожиданно понял, что хотя она и выглядела, как всегда, безупречно-сдержанно, но это лишь поверхностное впечатление. Да, перед ним привычный облик Сьюсан — уложенные в шиньон светлые волосы, дорогое темное платье, туфли на таких высоких каблуках, что большинство женщин на них не устояли бы, не говоря о том, чтобы сдвинуться с места.

— Мне все равно, — повторила она еще резче, шагнула к нему, затем остановилась, будто не была уверена, что сможет владеть собой. — На этот раз мне безразличен и ты, и твое здоровье, и твои чувства, и все остальное. Господи, Леонидас, неужели ты не понимаешь, что вся моя жизнь крутилась вокруг тебя?

— Едва ли, — с издевкой ответил он. Эта издевка идет от тяжести в груди, от тяжелого груза стыда. — Сомневаюсь, что ты выбрала бы меня до свадьбы из вереницы претендентов.

— Со мной произошла обыденная история, — ответила Сьюсан. По его взгляду было ясно, что он не понимает. Она объяснила: — Я была еще подростком, когда родители сказали мне, что меня обещали тебе в жены. И поверь мне, я четко представляла, для кого я себя готовлю. Ты — великий и великолепный Леонидас Бетанкур. Я смогла бы отыскать тебя с завязанными глазами в темноте.

— Я не ответствен за фантазии школьницы, — процедил он.

Сьюсан кивнула с таким видом, словно она ожидала от него таких слов.

— В день нашей свадьбы ты постарался донести до меня, как мало тебе важны те вещи, которые важны для меня. К примеру, мои мечты о том, чтобы ты относился ко мне так, как положено мужчине относиться к своей невесте. И я с этим согласилась, потому что моя мать объяснила, какое мое место в твоей жизни.

— Тебе было девятнадцать, а я был весьма занятой…

— Но потом ты умер, — продолжила Сьюсан, будто не слыша его слов. — Тебе не приходило в голову, насколько проще мне было бы выйти за кого-нибудь еще?

— Ты стала бы двумужницей. Но при чем здесь наши отношения, которые ты так тенденциозно описала?

— Не уверена, что выбрала бы слово «отношения», чтобы описать помолвку на расстоянии, свадьбу, когда ты разговариваешь исключительно со своими деловыми партнерами, твою смерть и воскрешение, мою неразумную попытку помочь тебе…

— Сьюсан. — Губы у него вытянулись в струнку. — Я до сих пор чрезвычайно занятой человек, как ты, несомненно, сознаешь. Твою пламенную речь можно было изложить в письме и прислать. Зачем ты преодолела тысячи километров, чтобы сделать это лично?

Она с минуту молча смотрела на него, и он не мог отделаться от ощущения, что внутри у нее дрожь. Что она вовсе не так спокойна, как хочет казаться.

— Все были крайне заинтересованы в моем повторном браке, Леонидас. Меня запугивали, пытались мною манипулировать, подталкивали и подгоняли к этому решению. Никто не воспринимал меня всерьез, не считался со мной. Я нужна была лишь в роли невесты у алтаря. Но я проявила стойкость.

— Да. И твоя стойкость делает из тебя героиню, — сухо заметил Леонидас. — Ты превратилась в, возможно, самую влиятельную женщину в мире бизнеса. У меня сердце обливается кровью от твоей жертвы.

— Я была стойкой из-за тебя. А ты самоуверенный… — Она оборвала себя, перевела дух, и голубые глаза снова просверлили его. — Я была стойкой из-за тебя, — повторила Сьюсан. — Потому что в моей голове застрял твой образ.

— Основанный на чепухе из таблоидов и на волшебных сказках.

— Не только. Ты танцевал со мной на свадьбе, — тихо, но твердо поправила его она. — Ты обнимал меня, и мне казалось, что я для тебя… все. Желанная женщина. Жена. Всего на минуту я в это поверила. Поверила, что все у нас получится.

Леонидас ничего ей не ответил. Он помнил тот танец, но сейчас готов задушить ее в объятиях. Это было похоже на зуд.

Сьюсан двинулась к нему, в голубых глазах возбужденный блеск.

— Я занималась компанией четыре года. Я превратила себя в икону. В недосягаемую вдову. В легенду Бетанкуров. И все это время я искала тебя.

— Никто тебя об этом не просил, — сердито ответил он. — Надо было оставить меня на той горе. Никто тебя не обвинил бы. Черт, все плясали бы от радости.

— Я искала тебя и нашла. — Сьюсан словно не слышала его. — Я вызволила тебя оттуда. Я даже усладила тебя своей невинностью, которую сохраняла все эти годы. Но, как и все остальное, ты не счел это подарком.

— Прости. — Он выпрямился во весь рост, голос у него прозвучал с презрением. — Ты проделала этот путь, лишь бы напомнить мне, что я должен вручить тебе благодарственную грамоту? Что ж, я дам указание секретарю напечатать ее как можно скорее. Это все?

Сьюсан покачала головой — не такого ответа она от него ожидала.

— Ты хорошо знаешь своих родственников, так что можешь представить, как далеко они зашли в своих стараниях контролировать меня, чтобы урвать побольше.

Это правда, и Леонидас прекрасно это знал. И в то же время не хотел знать.

— Я не один год избегала первой пить из бокала, — сказала Сьюсан. — Потому что не хотела обнаружить, что меня уже выдали замуж и я нахожусь под одной крышей с каким-нибудь Бетанкуром, а затем признана больной и отправлена в сумасшедший дом. Как ты считаешь — это смешно?

Леонидас думал о том, что если она не уйдет — и поскорее, — то он сделает что-то такое, о чем впоследствии пожалеет. Например, забудет, что он сам же отослал ее от себя.

— Понятно, — произнес он. — Ты действительно заслуживаешь благодарственную грамоту.

Сьюсан подошла к нему почти впритык. Он видел, что она по-прежнему дрожит, и тут его осенило, что эта дрожь не от страха или волнения.

А от возмущения.

Она в ярости. На него.

— Я хотела уйти, когда мы вернулись домой из Айдахо, но ты упросил меня остаться на какое-то время, — напомнила она.

— Упросил? — Он засмеялся. Или скорее заставил себя засмеяться. — Вероятно, в твоей памяти не меньше провалов, чем в моей.

— Самое смешное, что я знала: ничего из этой затеи выйти не могло. Мы с тобой обречены быть здесь.

Он промолчал. Лишь стоял перед ней… раздавленный. Ничто больше не имеет значения, раз она ушла от него.

Наверное, жизнь, пусть застывшая и заполненная исключительно делами компании, намного лучше, чем то, что происходит сию минуту.

— Я беременна, Леонидас. — Она произнесла эти слова так, словно они причиняли ей боль. — Ты понимаешь, что это значит?

— Разумеется, — хмыкнул он.

И тут Сьюсан повела себя совершенно необычно и непредсказуемо — она его ударила.

Она сложила ладонь в кулак и ткнула ему в грудь. Не больно и не настолько сильно, чтобы он пошатнулся, но это было так неожиданно… Никто не отваживался на такое.

Леонидас уставился на Сьюсан, на ее кулачок и почувствовал, как внутри рокочет что-то грозное и требовательное.

— Советую прежде подумать, что ты собираешься делать, — тихо произнес он. Очень тихо.

— Я твоя жена, — так же тихо и нарочито спокойно ответила Сьюсан. — И мать твоего ребенка. Что бы ни случилось, и то и другое неизменно.

Она крепче сжала кулак. Неужели опять его ударит?

— А как же развод, о котором ты просила?

Сьюсан снова его ударила, на это раз сильнее.

— Ты трус, — заявила она.

Рокот и рев, грохочущие у него внутри, вырвались наружу. Леонидас схватил ее кулак и отвел от своей груди, словно опасное оружие. И, не колеблясь, притянул ее к себе и сжал ей бедро другой рукой.

— Повтори это снова. — Он приблизил к ней лицо. — Ну же. И увидишь, что произойдет.

Но она не зря была его вдовой не один год, поэтому неудивительно, что она не дрогнула. Голубые глаза продолжали воинственно сверкать.

— Ты трус, — повторила она. — Я долго не понимала, в чем дело. Я была уверена, что ты поведешь себя ровно так, как говорила моя мать. Как все мужчины, как мой отец в том числе: вероломно и равнодушно, потому что мужчины не думают, что от них требуется что-то еще, помимо их банковских счетов. Я сочла, что ты такой же.

— Я такой и даже в большей степени, — заявил он.

— Те мужчины — слабаки. — Если Сьюсан и испугалась — он ведь может ее прибить, либо… поцеловать, — но виду не показала. Голубые глаза продолжали сверкать. — Если бы любой из твоих кузенов летел на том самолете, и самолет рухнул, то он не выжил бы. Потому что ни один из них не обладает твоей силой для борьбы. Каждый шрам на твоем теле говорит сам за себя, рассказывает о настоящем Леонидасе Бетанкуре. И каждая страница твоей жизни — это история преодоления невозможного. Ты не случайно управлял сектой. Эти люди могли убить тебя, но не убили. Могли заставить работать. Вместо этого ты стал их богом. Я сказала тебе, что ты не можешь меня завоевать, но я всего лишь… защищалась. — Последнее слово она прошептала. — Но никто не может завоевать и тебя, Леонидас. В конце концов, дело не во мне.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь.

— Ты так ненавидишь себя и так глубоко окунулся в темноту у себя внутри, что решил, что тебе нечего дать другим, Леонидас.

Слова Сьюсан падали на него градом тяжелых камней. Голубые глаза горели праведным огнем.

Леонидас услышал свой голос, доносившийся откуда-то издалека.

— У меня нет ничего, что я могу отдать. И никогда не было.

— Тебе есть что отдать, но ты трусливо боишься это признать, — заявила она, как очевидную истину. — У тебя есть все, что можно отдать. Ты хороший человек, Леонидас.

У него вырвался отрывистый хриплый смех.

— Это абсолютно не соответствует действительности. Ты не знаешь меня, Сьюсан.

— Нет, знаю, — не согласилась она. — Потому что, когда я вошла в ту комнату в жутком лагере сектантов и увидела незнакомца, он отнесся ко мне по-доброму… просто так, без какой-либо причины. Ты мог поступить иначе, а ты не поступил.

— Я лишил тебя невинности.

— Я сама отдала ее, — горячо возразила она. — Ты меня не помнил, но ты не был груб. А мог бы. Кто бы тебя остановил? — Сьюсан покачала головой. — Леонидас, подумай об этом. Когда ты считал себя божеством, ты не злоупотреблял властью. Ты смирял свой характер.

— Сейчас ничего из сказанного тобой не важно.

— Нет, важно. Ты думаешь, что ты такой же, как твои родители. Но ты не такой. Ты думаешь, что похож на своих кузенов, но тебя нельзя с ними сравнивать. Ты совершенно не похож на всех тех, кого мы знаем.

— Это всего лишь маска, — процедил он сквозь зубы.

— Граф — это не маска. Граф жил в соответствии со своими принципами, — не уступала ему Сьюсан. — Маска — это Бетанкуры. Не ты.

Он отошел на шаг, чтобы не сделать что-нибудь непростительное, чего потом не исправить. Как, например, наброситься на нее и зацеловать.

Нет! Сьюсан ошибается. Это не маска, а его жизнь, и в этом-то и беда.

— Я буду заботиться о тебе и о ребенке, — глухо произнес он. — Вы оба ни в чем не будете нуждаться. Если ты захочешь вновь выйти замуж, ничего не изменится. Если захочешь оставить фамилию Бетанкур, то я не возражаю. Решай сама, Сьюсан. Все, чего я прошу, — это чтобы ты жила далеко отсюда, где нет ничего из… этого. — Леонидас слышал свой голос, слишком резкий. — Где нет всей этой лжи, этих интриг. Воспитай из ребенка лучшего Бетанкура, чем все остальные.

— Из него, — сказала Сьюсан. Она произнесла это очень отчетливо.

Леонидас уставился на нее и замер, а она посмотрела на него с улыбкой, рвущей ему душу. Словно знала, какое сильное оружие — ее улыбка.

— Это мальчик, Леонидас. У нас маленький мальчик. — И, не дожидаясь, когда он полностью это осознает, вонзила нож прямо ему в сердце. — У тебя есть выбор. Ты станешь обращаться с собственным сыном, как твой отец обращался с тобой, или докажешь, что ты лучше его? Или уподобишься своей матери? Ты даже не удивился, когда узнал, что это она устроила аварию с самолетом, чтобы убить единственного сына. Или ты сделаешь все возможное, чтобы твоему сыну и в голову не пришло, что ты способен на такое?

— Ты решаешь за меня, Сьюсан. Тебе ведь известна моя родословная.

— Да, известна. Да и моя не намного лучше. А я влюбилась в тебя с того самого момента, как узнала, что меня отдадут за тебя замуж.

Не в первый раз в жизни Леонидас был потрясен, но теперь потрясение будет сопровождать его постоянно — он в этом уверен.

— Фантазия юной поклонницы, — пробурчал он.

— Возможно. Но фантазия не исчезла, а лишь повзрослела.

— Тебе нужно уйти, — чужим голосом произнес он.

— Я намерена сделать кое-что радикальное, такое, чего наши с тобой родители не сделали ни для тебя, ни для меня — любить нашего ребенка. Нашего сына. — Сьюсан взглядом пригвоздила Леонидаса к стене.

Он отшатнулся, как от удара. Лучше бы она его ударила. Он умел держать удар, научился еще в детстве — спасибо отцу.

При мысли, что его сын получит побои, которые выносил он, у Леонидаса тошнота подкатилась к горлу.

— Я же сказал тебе — я не знаю, как надо любить. Я не знаю, что это такое! — выкрикнул он.

Но Сьюсан это не впечатлило, и она не отошла от него. Эта женщина спасла его. Эта женщина никогда не видела в нем чудовища. И эта же женщина называла его самым худшим из Бетанкуров. И она отдавалась ему с такой любовной страстью, словно он был единственным мужчиной на земле.

— Я тоже не знаю, — сказала Сьюсан. — Но я хочу попробовать. Попробуй вместе со мной, Леонидас.

Леонидас вдруг оказался на коленях, хотя он не из тех мужчин, которые встают на колени. Он стоял на коленях, обхватив Сьюсан руками — или это она обхватила его, — и он целует ее живот, где зреет их будущее.

Когда он поднял на нее лицо, то у нее по щекам стекали слезы, а глаза были синими, как летнее небо. В ее глазах обещание, клятва на счастливое будущее.

— Я постараюсь, Сьюсан, — прошептал он. — Ради тебя… ради него… я всю жизнь буду стараться.

— Моей любви хватит на нас обоих, Леонидас, — задыхаясь от волнения, выговорила она. — А этот малыш будет любить тебя еще больше.

— А я буду любить вас двоих всем сердцем, — ответил он, и когда сказал это, то понял, как сильно она изменила его. Он теперь другой человек.

Не тот неуязвимый Леонидас Бетанкур, который летел на злосчастном самолете. Не Граф, который считал себе пророком и даже богом. Но в нем живут оба этих человека и еще муж, любящий эту женщину с той минуты, когда он поцеловал ее в горном поселке.

Она вернула его к жизни.

Жизнь. Любовь. Если он вместе с Сьюсан, то это одно и то же.

— Я буду стараться, — сказал он. — Не важно, сколько на это уйдет времени. Я даю тебе слово.

— Как Бетанкур? — спросила она, улыбаясь, так как уже знала ответ.

— Как мужчина, который нуждается в тебе, хочет тебя и не отпустит тебя от себя, — ответил он, не поднимаясь с колен. — Как муж, который не представляет жизни без тебя. Как одержимый, который потерял память и теперь видит только тебя.

Он притянул ее лицо к своему лицу и поцелуем показал Сьюсан, что все, что он сказал, — правда. Навечно.