Леонидас, убрав мобильный телефон в карман, направился к бассейну во внутреннем дворике.

— Судя по твоему виду, клетка делается все более уютной с каждым днем, — сказал он, глядя на Сьюсан.

Она сидела в шезлонге, набросив поверх платья широкую шаль и выставив голые ноги, грелась на солнце и читала книгу. Светлые волосы были убраны в привычный узел на затылке. Выглядела она… потрясающе. Вообще-то она всегда так выглядела.

Можно ли желать ее еще сильнее? Леонидас спрашивал себя об этом каждый день. И каждую ночь.

— Уютно или нет, но клетка остается клеткой, — ответила она почти шутливо, словно все, что с ними происходит, — это шутка, розыгрыш.

Но Леонидасу было не до шуток. Он все еще был вне себя от гнева после последнего телефонного разговора, но при виде жены ему стало чуть легче. Глядя на нее, он подумал о том, что не важно, кто действовал против него и почему, раз именно она спасла его.

Она — вот что важно для него. Сьюсан и ребенок, которого она носит. Только это имеет смысл. Он найдет способ вернуть тот лучистый свет, который замечал в ней лишь иногда, обычно когда они лежали, обнаженные, в объятиях друг друга. Он, черт его подери, даст ей счастье. Он ведь всегда добивался успеха в том, чем занимался. И с ней тоже добьется.

Сьюсан хотела сохранить в себе часть, не затронутую им, но он не может с этим мириться. Он переждет, преодолеет ее упрямство, хотя ему все труднее и труднее выносить сопротивление Сьюсан.

Ему нравилось, что прекратилась игра в отдельные постели. Она перестала уходить от него в гостевую спальню каждую ночь. Теперь всю ночь она спит в его комнате. Она перестала демонстрировать ледяное молчание и закипающий гнев.

И она отдавалась ему с таким жаром и жадностью, которые могли бы полностью умиротворить его.

— Я твой муж, а ты моя жена, — сказал он ей в ту первую ночь, когда она не убежала от него после того, как довел ее до полного изнеможения. Он отнес Сьюсан в туалетную комнату, опустил в огромных размеров ванну в проеме арочного окна, из которого было видно море. — И я совершенно не намерен впредь пробираться по холодному коридору к собственной жене, когда хочу ее видеть. Я не сторонник раздельных постелей и против всего того, что нам с тобой мешает, даже чертовой ночной рубашки. Надеюсь, мы наконец-то в этом едины.

— По-моему, ты не представляешь себе, что такое брак, — ответила Сьюсан, погрузившись в горячую воду. Ее клонило ко сну после любовных удовольствий, но она посмотрела на него таким взглядом, словно еще не насытилась. Леонидас залез в ванну и улегся, прижав ее спиной к своей груди. — Что ты можешь знать и помнить о браке? А я помню все о тех четырех годах.

— Я сделаю так, что мы оба будем помнить вот эту часть нашего брака, — прошептал он ей на ухо, водя зубами по тонкой мочке. — Будем помнить очень отчетливо.

Семь недель Сьюсан заботилась о нем, заполняя провалы в его памяти. После общения с ее родителями Леонидас старался своей заботой восполнить в ее жизни то, чего она от них не получила. Он снимал ей головную боль. Он следил за ее питанием, за ее здоровьем.

Леонидас никогда ни о ком не заботился в прямом смысле, но о Сьюсан он заботился.

А она благодаря ему узнала, что такое секс. До этого она наивно полагала, что секс — это та единственная физическая близость, которая случилась у них с Леонидасом в далеком горном поселке. Он научил ее множеству способов постичь науку любви. Она научилась доставлять ему наслаждение языком, садилась поверх него, чтобы управлять им.

— Ты уже давно не жалуешься на головную боль, — сказал Леонидас, подойдя к шезлонгу, где сидела Сьюсан.

Она отложила книгу, сдвинула солнцезащитные очки на лоб и, прищурившись, посмотрела на него.

— Что-то случилось? — спросила она.

Отвечать на этот вопрос Леонидасу не хотелось. Как и признать ее проницательность.

— Вероятно, с худшим покончено, — сказал он.

Сьюсан встала, натянула на себя шаль и слегка склонила голову набок.

— Так что же произошло?

— Какое это имеет значение для тебя? — вырвалось у него. — Ты же продолжаешь повторять, что я никогда не завоюю тебя полностью.

Взрыва негодования от нее не последовало. Она долго стояла и глядела на него, потом протянула руку и дотронулась до его руки.

— У тебя есть то, что ты имеешь, Леонидас, — тихо произнесла она. — Возможно, этого достаточно.

Эти слова вонзились ему в душу. Он подумает об этом позже. Позже разберется в себе.

— Это оказалась моя мать, — хрипло произнес он, сдерживая гнев. Он очень боялся, что за гневом прячется обида и горе маленького мальчика, который до сих пор, несмотря на прожитые годы и горькие уроки, хочет, чтобы Аполлония была настоящей матерью. — Именно она стоит за этой аварией.

Сьюсан сдвинула брови, но ничего не сказала. Она куталась в шаль и не сводила с него взгляда.

— Я не переставал выяснять причины крушения. Твои детективы привели тебя ко мне, но я хотел узнать больше. Потому что, разумеется, если кто-то пытался убить меня один раз, то почему бы не сделать это снова.

— Возможностей очень много, — пробормотала она, — и они ведут к определенному кругу людей.

Леонидас усмехнулся.

— Да. Особенно греет душу, когда узнаешь, насколько меня ненавидят родные люди.

— Леонидас, это не ненависть, — с жаром запротестовала она. — Они тебя не знают. Они — мелкие, жадные людишки, стремящиеся к наживе и власти. Они жертвы своей же алчности, они вечно ищут виновного, если не получают чего-либо. То, что они тебя ненавидят, не говорит ни о чем, ну, возможно, лишь о том, что ты намного лучше их.

— Смотри, малышка, — оборвал он ее, — как бы я после твоих слов в результате тебя не завоевал.

Она отвернулась, но он успел заметить ее улыбку.

— Правда в том, что твоя мать — самая страшная из них, — сказала Сьюсан. — Прости. Я не собиралась проявлять непочтительность.

У Леонидаса вырвался смешок.

— Я все еще отказываюсь верить, что это могла быть она. Я не хочу в это верить. Вот родственники… да, их подозревать имело смысл. Для интриг они отлично умеют сплачиваться. Так почему было не затеять самую что ни на есть большую интригу? — Он покачал головой. — Они не хотят за что-то отвечать. Ответственность — вот чего они не выносят. Они просто хотят денег. Денег, статуса и власти. Они хотят, чтобы власть сама плыла к ним в руки. Хотят власти, не прилагая никаких усилий.

— Ты уверен, что это твоя мать? — спросила она.

— Детективы пришли к такому заключению несколько недель назад, — с горечью ответил он. С большей горечью, чем хотел показать. — Но я отказывался это признать.

— У них есть неопровержимые доказательства?

— До сих пор не было, а сейчас есть.

Они смотрели друг на друга, стоя под ярким солнцем греческого острова, не в силах ничего сказать перед лицом ужасной правды.

Леонидас подумал, что он никогда не одолеет эту женщину, но она так глубоко вошла ему в душу, что он не мог дышать. И это происходит помимо его желания.

— Как мне реагировать на то, что она оказалась намного хуже, чем я предполагал? — выдавил из себя Леонидас эти слова, потому что лучше уж их произнести. — Она начисто лишена материнского инстинкта… Все одно к одному. Нет ничего удивительного в этой новости. — Леонидас покачал головой. — И все же…

— И все же… — эхом вторила ему Сьюсан. Она протянула руку, положила ему на грудь и долго держала. — Что ты будешь делать?

— Что я могу? — Он словно потерял способность защититься своей обычной твердостью, непробиваемостью. И в этом виновата женщина, которая стоит здесь. Она прижала к его груди руку, а ее ладонь — талисман для него. Он знал, что это она причина того, что его душа окончательно не очерствела.

У него есть Сьюсан. И он вдруг ощутил уверенность в чем-то важном для себя. До сего момента он считал, что не способен на глубину переживаний, что ничего не знает о любви. Совсем ничего. Никогда не знал и сомневался, что когда-нибудь узнает. А теперь…

— Я не могу привлечь мать к ответственности, — сказал он, с трудом сохраняя хладнокровие. — Я не хочу чрезмерного внимания к аварии с самолетом и еще меньше к тому, что случилось потом. Отдать ее под суд? Это было бы всего лишь мимолетное удовлетворение и повредило бы компании, вызвало бы излишние вопросы. Зачем создавать еще проблемы? Их и так достаточно. — Леонидас старался держать себя в руках. — Она забрала четыре года моей жизни. Хватит.

Глаза Сьюсан сверкнули.

— Я восхищаюсь твоей практичностью. Но я хочу, чтобы она расплатилась, пусть ты этого и не хочешь.

Леонидас знал, что запомнит этот момент навсегда. Рука Сьюсан лежала у него на груди, голубые глаза полны огня — вот она, его защитница. На душе никогда не было так светло. Он не верил, что такое бывает.

— Заставить ее расплатиться — это просто, — ответил он, не справившись с хрипотой в голосе. — Ее заботит только одна вещь — деньги. Лишить ее этого — подобно высылке в лагерь в Сибирь. — Он пожал плечами. — Я урежу ей содержание, закрою доступ ко всем денежным средствам, и уже через неделю она будет тише воды ниже травы.

— Аполлония? — не поверила Сьюсан. — Я не представляю ее покорной и смиренной.

Леонидас сделал шаг назад… пока не поздно, пока не обнял жену и не сказал те слова, которые не должен говорить. Он не может позволить себе такого рода слабость. И не сейчас, когда перед ним предательство с одной стороны, а с другой — похищенная супруга.

И ребенок, который войдет в этот мир и узнает, что его отец держал пленницей на острове его мать.

Леонидас не хотел быть копией своего отца, за холеным обликом которого скрывался деспот.

А копией матери? Неужели ему не приходило в голову, что он похож на свою мать в большей степени, чем он хотел это допустить? То, как он поступает с Сьюсан, это доказывает.

Его отец просто избил бы непокорную женщину, а то, как он поступает сейчас, игра в духе Аполлонии. Манипулирование и предательство. Неужели это у него в крови?

— Надеюсь, ты сообщил ей, что тебе все известно? — нахмурившись, сказала Сьюсан. — Чтобы ей это не сошло с рук. Пусть знает, что ее ждут последствия.

Но Леонидас смотрел куда-то мимо. Он смотрел на скалы и на море. Необузданная стихия Греции затрагивала глубокие, врожденные чувства. И вдруг его пронзила мысль, что Сьюсан делает с ним то же самое.

Она ведь сказала, что он может держать ее в клетке, но никогда не покорит.

И он осознал это только сейчас, потому что вырвался из собственной клетки. Наконец он увидел свою мать такой, какая она есть. Не светскую даму, порхающую по всему миру, куда только ей заблагорассудится, а женщину, заказавшую убийство собственного сына. Вот так, между прочим, по прихоти.

Она даже не отрицала этого.

— Надоело выпрашивать у тебя суммы на содержание. Чего ты ожидал? — заявила она, когда Леонидас ей позвонил. Произнесла это, как обычно, капризно, в нос — она говорила таким образом, когда думала, что ей удастся выпутаться из неприятностей. Она, кажется, не поняла, что на этот раз номер не пройдет. И что Леонидас поставил точку.

Где-то в глубине сознания сверлила мысль: а не закрыть ли ему на все глаза. Он очень долго жил, мирясь с ложью, окружавшей Аполлонию. Так ему было легче существовать.

Но теперь стало легче оттого, что он освободился от этой лжи.

— Я никогда в жизни ни к чему не был привязан, — сказал он Сьюсан. Ему помогали говорить свежий воздух и синее небо. — Я сомневаюсь, что способен на привязанность, и теперь я знаю почему.

— Ты не отвечаешь за то, что сделала эта женщина, — ответила Сьюсан, мгновенно выпрямившись, словно собиралась воевать с Аполлонией.

— Боюсь, что у меня в крови есть что-то продажное, корыстное и порочное, Сьюсан.

— Леонидас…

Но его было не остановить.

— Я успел побыть и богом, и королем. Я умел быть любовником, но я никогда ничего не чувствовал. Я могу руководить компанией, но я понятия не имею, как воспитывать ребенка. Как быть отцом. — Он покачал головой, как бы пытаясь определить, туман у него в голове или он наконец ощущает абсолютную ясность. — Я совсем не уверен, что знаю, как быть мужчиной.

— Прекрати. — Сьюсан резко оборвала его и подошла к нему. А он и не заметил, что отодвинулся от нее. — Сейчас же прекрати.

Она не стала ждать его возражений, встала около него, и шаль упала к ее ногам. Она обвила руками его за талию, запрокинула голову и сердито посмотрела на него.

— Хватит говорить.

И он услышал голос вдовы Бетанкур, властный, требовательный. Голос женщины, которая привыкла, чтобы ей повиновались.

Но он никогда не был ни у кого в подчинении.

— А если я откажусь?

Она с минуту внимательно смотрела на него, затем сделала шаг назад. Не сводя с него взгляда, она стала поднимать подол свободного просторного платья. Обманчиво бесформенное платье не смогло скрыть обольстительную фигуру. Сьюсан смотрела на Леонидаса с вызовом и продолжала тянуть платье наверх, пока не сняла и не оказалась перед ним лишь в одних трусиках.

За эти недели она слегка располнела, грудь налилась, живот чуть-чуть выпирал, напоминая о ребенке у нее внутри. И о том, что она принадлежит ему. Она все еще его собственность.

— Ты можешь отказать мне в свободе, если хочешь, — сказала она с типично женским вызовом. — Или можешь взять меня. Что выбрать мне, я знаю.

Леонидас не считал себя эталоном мужского благородства, а когда дело касалось этой женщины, то силы к сопротивлению его покидали.

Он потянул ее к себе, обнял и, охваченный диким желанием, впился ей в рот.

В Сьюсан воплотились все его желания, и совладать с собой он не волен.

Касаться ее, целовать, трогать… везде — ему этого мало.

Леонидас опустил ее на шезлонг. То, что у них происходит, — это безумие, первобытное неистовство. И это прекрасно.

Она — его.

Здесь, сейчас.

Он овладел ею, понимая, что это в последний раз.

Только этот раз, этот момент.

Он заставил ее захлебнуться восторгом, выкрикивая его имя. Он заставил ее просить продолжать и знал, что никогда не услышит ничего такого же потрясающе прекрасного, как звук ее молящего голоса.

Леонидасу казалось, что он возносится к вершине мироздания и уносит Сьюсан с собой.

Позже вечером, когда яркое солнце Греции все еще сияло, а воздух уже был насыщен прохладой, он посадил ее в вертолет и дал улететь.