Когда мистер Грегори Кобвел утверждал, что его галерея устроена на манер больших магазинов Лондона и Парижа, с ним не спорили. Жители Ингершама, врожденные домоседы, не любили Лондон, а Париж и вовсе не знали. Их вполне устраивал и сам магазин, и его организация — при достаточном терпении всегда можно было отыскать нужную вещь, будь то роговая расческа, фарфоровая мыльница, аршин плюша, косилка или трогательные открытки с образом Святого Валентина.

Мистер Кобвел и руководил своим торговым заведением, набитым товаром, словно брюхо сытого питона, и обслуживал покупателей, ибо к персоналу магазина нельзя было отнести ни миссис Чиснатт, которая три раза в неделю тратила пару часов на видимость уборки, ни прекрасную Сьюзен Саммерли.

Мистер Кобвел, маленький и сухой, как сверчок, страдал воспалением век, астмой, но не прекращал своей муравьиной деятельности, вороша и перенося с места на место пыльное барахло.

Сын архитектора, сделавшего состояние на строительстве лачуг на пустырях Хаундсдича и Миллуола, Грегори Кобвел мечтал добавить к богатству славу. Он учился в рисовальной школе Кенсингтона и прославился изданием брошюры, оскорбляющей память великого Рена, а также изданием малопонятных комментариев к Витрувию.

Везение отвернулось от фанфарона, но остатки отцовского состояния помогли укрыться в спокойной гавани Ингершама.

Он замкнулся в гордом одиночестве и остался холостяком, несмотря на недвусмысленные авансы некоторых дам города. Он был вежлив и услужлив, но держал клиентуру на определенном расстоянии, других же просто не замечал, в душе ненавидя всех и завидуя всем и каждому.

В зачерствевшем сердце таилась нежность к единственному, хотя и очень странному существу — к мисс Сьюзен Саммерли.

Так окрестил ее Кобвел, ибо стройное безымянное существо с лицом мадонны не было личностью, и, кроме него, никто и никогда не обратился бы к ней по имени.

Он отыскал ее в один прекрасный день у старьевщика Чипсайда, где по дешевке скупал всякое барахло. На ней была изъеденная молью зеленая туника и красные матерчатые сандалии; он приобрел мисс Сьюзен с туникой и сандалиями всего за восемнадцать шиллингов.

Сьюзен Саммерли, манекен, изготовленный из дерева и воска, несколько раз выставлялся в ярмарочном балагане со зловещей табличкой на шее: «Гнусная убийца Перси, зарубившая топором мужа и двоих детей».

Если верить слухам, в бедняжке не наблюдалось ни малейшего сходства с кровавой убийцей, это был обычный манекен из разорившегося модного магазина Мэйфейра. Мистер Кобвел установил деревянную фигуру в своей галерее и сделал немой наперсницей своих тайн. В долгие часы безделья он беседовал с ней:

— Итак, вы утверждали, мисс Сьюзен, что Рен… Как? Ах! Ах! Я вижу, куда вы клоните! Нет, нет и нет! Не продолжайте, вы идете по ложному пути. Национальная слава? Вы говорите о Вестминстере и прочих ужасах из камня, которые позорят страну. Не хочу вас слушать, мисс Саммерли. Видите, я затыкаю уши. Такое умное и утонченное существо, как вы, не должно становиться жертвой подобных заблуждений! Поверьте, я глубоко сожалею об этом! Согласитесь, улыбнись мне судьба…

В конце концов, мисс Сьюзен Саммерли соглашалась со всем, что говорил Грегори Кобвел, и между ними царило самое сердечное согласие.

Крохотный великий человек иногда печально вздыхал, вспоминая, что торгует сахарными щипцами и мисками, но быстро утешался, думая о «Великой галерее Искусств Кобвела», которая размещалась в просторном зале позади магазина.

Туда вела лестница из шести ступенек, покрытая ковром. Зеленые занавеси и грязно-желтые витражи придавали ей сходство с моргом. Стоило переступить порог галереи, как это впечатление усиливалось, ибо зал пропах клопами, древесным жучком, пережаренным луком, нафталином и мочой.

Но вы забывали о вони, бросив взгляд на ослепительную безвкусицу печального музея, удручающей безысходности которого не замечал лишь мистер Грегори Кобвел.

Он приобретал экспонаты по бросовой цене и считал подлинниками развешанные по стенам убогие репродукции французских живописцев — всех этих Берне, Арпиньи, Энгров, Фантен-Латуров (персонажам последнего вернули приличие, облачив в плотные одежды). В вечном полумраке прозябали поддельные гобелены, фальшивый севрский фарфор, изготовленный в Бельгии мустьерский фаянс и словно покрытая изморозью стеклянная посуда.

Он с бесконечной нежностью взирал на варварские скульптурные группы, которые считал вышедшими из-под резца Пигаля и Пюже, и даже Торвальдсена и Родена.

В каждом уголке, словно бесценные сокровища, прятались абсурдные, гротескные изделия, раскрашенные во все цвета радуги — непристойные фетиши заморских островов, гримасничающие святые Испании в изъеденных молью одеяниях, фигуры, напоминающие о Брюгге, Флоренции или Каппадокии — безумное скопище скучнейших предметов, по которым, не останавливаясь, скользил равнодушный глаз.

Дрожащей рукой Кобвел ласкал, словно бесценные раритеты, грубые поделки, найденные по случаю и обреченные на уценку с момента их появления на свет. И когда стоял, созерцая унылую белизну дриад из искусственного мрамора, стыдливо прячущихся во мраке ниш, в его душе просыпалась непонятная языческая набожность.

Он отказывался продавать выполненный из крашеного гипса макет Дархэмского собора. А на видное место, рядом с застывшей маской неизвестного диумвира, водрузил миниатюрный дромон[6] из разноцветного дерева.

— Мисс Саммерли, — торжественно восклицал он, будучи в особо меланхолическом настроении, — Лондон не признал меня, а я отказываюсь признавать Лондон. О, я вижу, куда вы клоните, мой распрекрасный друг! Вы считаете, что после моей смерти эти бесценные сокровища заполнят какую-нибудь залу Британского Музея, а на двери ее, обитой железом, начертают «Коллекция Грегори Кобвела». Ну, нет! Этому не бывать! Неблагодарный город никогда не удостоится чести лицезреть эту красоту!

Он ни разу не открыл своей посмертной воли, а мисс Сьюзен ни разу не проявила любопытства.

Грегори Кобвел в одиночестве съел завтрак — салат из портулака и жареного лука, изготовленный в закутке, который гордо именовался «офисом», выпил каплю любимого бодрящего напитка — смеси джина с анисовкой, и в почтительном благоговении постоял перед потемневшим полотном кисти непризнанного гения. Затем покинул «галерею Искусств» и уселся перед широкой витриной магазина.

Витрина выходила на лежавшую в тени часть главной площади, совершенно безлюдной в этот час, ибо вдова Пилкартер, дремавшая в плетеном кресле на пороге своего дома, за человека не считалась.

На фоне кабачка вырисовывался приземистый силуэт телеги, груженной блоками белого камня. Возчики ожидали прохлады, чтобы вновь отправиться в путь.

— Камень из Фоуи, — заявил мистер Кобвел. — Он ничего не стоит, ибо мягок и ломок.

Он призвал в свидетели невозмутимую мисс Саммерли, чья сверкающая нагота была прикрыта голубой мантией, придававшей ей некоторое высокомерие.

Мистер Кобвел ухмыльнулся.

— Прекрасная и высокочтимая дама, мне кажется, вы снова ошибаетесь. Я призываю на помощь оптику.

Он взял с полки большой бинокль и навел на телегу.

— Камень из Верхнего Кингстона, моя прелесть… Эх! Есть ли в этой многострадальной юдоли гений, могущий использовать такой материал по назначению? В нашей ратуше из него возведены две самые лучшие башни.

Мрачно-презрительная ратуша относилась к тем редким архитектурным творениям, которые признавал нетерпимый мистер Кобвел.

Он часто рассматривал в подзорную трубу ее циклопическую кладку, вздыхал и говорил, что только сие здание примиряло его с навязанным ему судьбой прозябанием.

Забыв о телеге, он принялся разглядывать величественный фасад ратуши.

— Прекрасная работа, — бормотал он, — мне следовало жить в ту эпоху величия.

Вдруг он слегка подпрыгнул на месте.

— О! Вы только подумайте, мисс Сьюзен, отныне никто не посмеет утверждать, что муниципальные служащие ведут праздную жизнь. Я вижу движение позади вон того крохотного окошечка, на котором никогда не останавливаю свой взор, ибо оно лишь портит красоту камня.

Он тщательно отрегулировал резкость бинокля.

— Что я говорил, мисс Саммерли! Ну-ка, где моя солнечная дразнилка?

Солнечную дразнилку он изобрел сам, чему по-детски радовался. Этот небольшой оптический прибор состоял из линз и параболического зеркала и позволял посылать на далекие расстояния солнечные зайчики, слепившие нечаянных прохожих.

— Глядите, мисс Сьюзен. Одной рукой я направляю бинокль на окошко, а другой рукой посылаю туда же солнечный лучик из дразнилки. Вам ясно?

Мисс Саммерли промолчала, и Кобвел счел нужным дать дополнительные объяснения.

— Усиленный свет позволит заглянуть в комнату, как если бы я смотрел, прижавшись носом к стеклу, а затем я награжу слишком усердного чиновника солнечной оплеухой. Раз, два, три…

— Ох!

Он испустил крик ужаса.

Солнечная дразнилка дрогнула в его руках, и неуправляемый солнечный луч хлестнул по глазам Сигмы Триггса.

У Грегори Кобвела пропала всяческая охота продолжать любимую забаву. Он выронил дорогой бинокль и, забыв его поднять, удалился в глубь магазина, рухнул на ступеньки лестницы, ведущей в «галерею Искусств», охватил руками голову и задумался.

Некоторое время спустя, он перенес мисс Саммерли в галерею, установил перед одной из ниш, а сам уселся на плюшевый диванчик, позади которого торчала засохшая пальма.

Прошло несколько часов, пока он снова не принялся рассуждать вслух.

Солнце медленно клонилось к западу, и его лучи золотили крыши домов на главной площади. Наступал мирный час сумерек. Маленький мост, соединявший травянистые берега Грини, превратился в толстую темную черту, на которой китайской тенью вырисовывался рыбак с удочкой.

— Мисс Сьюзен, — пробормотал Кобвел, — вы ведь тоже видели!

Он поднял голову, и его испуганные глаза забегали между Сьюзен и прочими недвижными фигурами, которые не заслужили права быть доверенными лицами.

— Я не вынесу тяжести тайны! — простонал Кобвел. — А вы как считаете, мисс Сьюзен?

Мысли дамы в голубой мантии были сообщены ему неким неведомым путем, и он продолжил:

— Из Лондона прибыл детектив. Говорят, весьма умелый. Такие вещи касаются не только меня. Что?

Фигура мисс Сьюзен таяла в зеленоватом сумраке галереи.

— А вдруг он приехал именно из-за этого… Ах, мисс Саммерли, кажется, вы абсолютно правы!.. Да, я пойду к нему… Это — мой долг! Вы действительно считаете, что это — мой долг? Я вам верю. Мы полностью согласны друг с другом.

Мирные вечерние шорохи почти не проникали в «Большую галерею Кобвела», где вступала в свои права ночь. Вдали слышались детские голоса, привнося в угасающий день малую толику радости. Они напомнили Грегори Кобвелу давно ушедшие годы, беззаботные часы безграничного счастья в саду Вуд Род.

— Я не смогу уснуть и обрести душевный покой, — вдруг захныкал он. — Вы слышите, мисс Сьюзен? Я должен немедленно отправиться к мистеру Триггсу!

Но не шевельнулся, словно мощные присоски приклеили его к плюшевому диванчику.

— Никто не должен видеть меня. Пусть стемнеет, совсем стемнеет.

Это решение, отсрочка решительных действий, успокоило его. Он встал, механически проделал все, что выполнял по вечерам — закрыл двери, ставни, затем вернулся в галерею, освещенную лампой, и вновь уселся перед мисс Саммерли.

— Когда стемнеет… станет совсем темно, я обязательно пойду, даю вам слово!..

Было темно, а лампа, в которую он забыл подлить масла, быстро гасла; это его мало беспокоило, ибо над деревьями сада взошла луна. Мисс Сьюзен Саммерли словно закуталась в ее серебристое сияние, и этот тончайший феерический наряд радовал глаз мистера Кобвела.

— Нет, нет, — бормотал он, — не думайте, что я изменил своему решению. Подожду еще немного, совсем чуть-чуть, уверяю вас. Жаль, что придется будить мистера Триггса, но, право, детективам Скотленд-Ярда не привыкать к подобным неприятностям… Мисс Сьюзен…

Он не окончил тирады, обращенной к молчаливой подруге, и с ужасом уставился на нее.

Свет и тени подчеркивали нежные округлости фигуры, но они вдруг сделались живыми. Зеленая занавеска, пропускавшая лунный свет, вздулась парусом, словно окно распахнулось от дуновения ветерка. Но Кобвел знал, что окно закрыто.

— Мисс Сьюзен…

Ошибки быть не могло — колыхалась не только занавеска, в движение пришла дама в голубой мантии. Только что она стояла лицом к нему, а теперь повернулась в три четверти, затем его взору предстал ее суровый профиль.

В голову пришла глупая мысль — ведь за время своей карьеры мисс Сьюзен выступала и в роли «Миссис Перси, гнусной убийцы».

Почему вдруг вернулось бессмысленное прошлое?

Дважды, пытаясь спасти ускользающий разум, мистер Кобвел простонал:

— А ошибка не в счет!

Потом вскрикнул, и это был единственный пронзительный вопль, в котором сквозили ужас и невероятная надежда на чью-то помощь извне.

Как ни странно, крик был услышан сержантом Лэммлом, единственным констеблем, блюстителем мира и порядка в Ингершаме. Он стоял на тротуаре перед «Большой галереей Кобвела» и глядел в сторону Грини, где надеялся сегодняшней ночью изловить браконьера.

Крик не повторился и Лэммл, пожав мощными плечами, сказал:

— Опять кошки!

Мистер Кобвел кричал, потому что увидел топор. Это был его последний призыв в этом мире.

Миссис Чиснатт вошла, как обычно, через садовую калитку. Заварила чай в офисе и позвонила в большой медный колокольчик, который звал хозяина к завтраку. Ответа не последовало. Она поднялась на второй этаж и, войдя в пустую спальню, увидела несмятую постель.

На мистера Грегори Кобвела она наткнулась в «галерее Искусств» и тут же завопила, ибо, как позже поведала всему городку, «вид он имел ужасный, а глаза его почти вылезли из орбит».

Через десять минут мэр Чедберн, аптекарь Пайкрофт и сержант Лэммл стояли перед трупом.

Десять минут спустя к ним присоединился старый доктор Купер, а затем и мистер Сигма Триггс.

В особо серьезных случаях мэр имеет право назначать одного или несколько помощников констебля, и мистер Чедберн назначил таковым бывшего полицейского секретаря.

— Я склоняюсь к мнению, что смерть наступила естественным образом, — заявил Купер, — но окончательный диагноз сообщу только после вскрытия.

— Естественная смерть… Ну конечно! — пробормотал мистер Триггс, радуясь, что освобождается от будущей ответственности.

— Вид у него странный, — задумчиво сказал сержант Лэммл, грызя карандаш.

— У него было слабое сердце, — вставил аптекарь Пайкрофт, — я иногда продавал ему сердечные капли.

— Интересно, куда он так смотрит, — пробормотал сержант Лэммл. — Вернее, куда он смотрел перед смертью.

— Вон на ту картонную ведьму, — проворчала миссис Чиснатт, не упустив возможности вставить словцо. — Он только и смотрел на эту бесстыжую девку. И когда-нибудь небо должно было его покарать.

— А я ведь слышал его крик, — как бы в раздумье сказал Лэммл, — и не сомневаюсь, что кричал он.

— Что такое? — осведомился мистер Чедберн.

Карандаш сержанта проследовал изо рта в волосы.

— Трудно сказать. Сначала мне показалось, что выкрикнули имя. Пронзительный голос призывал «Гала… Гала… Галантин»; странно как-то, студень-то здесь ни при чем. Потом раздался вопль, и все стихло. Я подумал, какая-то старуха зовет свою кошку, а та ей мяукнула в ответ.

— Он смотрел на манекен, — тихо проговорил доктор Купер. — Мне не часто случалось видеть выражение такого ужаса на лице мертвеца.

— Без дьявола не обошлось, — снова вмешалась в разговор миссис Чиснатт. — И в этом нет ничего удивительного.

— Разве можно умереть от страха? — осведомился мистер Чедберн.

— Конечно, если у человека слабое сердце, — ответил мистер Пайкрофт.

— Окно открыто, — заметил Сигма Триггс.

— Такого никогда не случалось! — всполошилась миссис Чиснатт.

— Ему не хватало воздуха, и он решил подышать, — сказал аптекарь. — Не так ли, доктор?

— М-да… безусловно, — согласился врач.

Сержант Лэммл обошел магазин и вернулся с разбитым биноклем.

— Он валялся у витрины, — сообщил он.

— Это — дорогая вещь, — вставил Триггс. — Удивительно, что он его бросил.

— Там же валялось и это, — продолжал сержант, протянув солнечную дразнилку.

Мистер Триггс осмотрел крохотный аппарат и в раздумье покачал головой.

— Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, каким целям служит эта вещица, — назидательно произнес он. — Грегори Кобвел забавлялся, посылая солнечные зайчики в глаза прохожим. Черт подери… Бедняга добрался даже до меня вчера во второй половине дня.

— Несчастное взрослое дитя! — громко молвил мистер Чедберн.

— И все же у него не все были дома, — с горечью сказала миссис Чиснатт. — Только подумайте, выбрать себе грошовую куклу вместо настоящего божьего создания, праведной жизни и незапятнанной репутации.

— Вскрытие покажет, — решительно подвел итог дискуссии доктор Купер.

В заключении говорилось о естественной смерти, наступившей от эмболии, и ни слова о смертельном страхе.

Двенадцать честных и лояльных граждан, члены жюри, собрались в красивейшей зале ратуши и вынесли вердикт, а потом угощались за счет муниципалитета портвейном и печеньем.

Дело Грегори Кобвела было закрыто.

В тот же вечер Сигма Триггс и Эбенезер Дув с удобством расположились в уютных креслах перед громадными бокалами с холодным пуншем и раскурили трубки.

— Теперь мой черед рассказывать истории, — начал Сигма Триггс. И в мельчайших деталях пересказал трагические события, благодаря которым несколько часов исполнял обязанности почетного констебля.

— Подумайте только, этот толстый разиня Лэммл слышал его крик «Галантин!» Смешно. Почему студень, а не окорок или сосиска?

Мистер Дув извлек изо рта трубку и начертал ею в воздухе некие каббалистические знаки.

— Кобвел учился на архитектора, мечтал об известности и обладал обширными познаниями в мифологии.

— И какова же роль этой мифологии — боже, до чего трудное слово — во всей случившейся истории? — осведомился Сигма Триггс.

— Он крикнул не Галантин, а Галатея, — заявил мистер Дув.

— Галатея? Не знаю такой…

— Так звали статую, в которую боги вдохнули жизнь.

— Статуя, которая ожила… — медленно пробормотал мистер Триггс. Он больше не смеялся.

— Итак, мой дорогой Триггс, историю придется рассказывать мне, — спокойно сказал старый каллиграф. Отпил добрый глоток пунша и щелчком сбил пепел с трубки. — Во времена античных богов жил на острове Кипр молодой талантливый скульптор по имени Пигмалион…