Поскольку Хэмфри Баскет не удостоился откровений подчиненного, то не проходило дня, чтобы последний не сожалел об этом. Ему казалось, что спокойный голос, светлые глаза и сдержанные жесты инспектора помогли бы покончить с призраком, нарушавшим безмятежный сон холостяка.

Невидимый груз давил на сердце, а Триггс никак не мог отыскать сострадательного друга, чтобы откровенным признанием переложить на него часть тяжести.

Он колебался между мистером Чедберном, весельчаком Ревинусом и даже простаками Снипграссами, но обрел истинную братскую душу в лице всеведущего мистера Дува.

Человек с замечательным почерком Уильяма Чикенброкера, обладавший даром творить нетленную красоту письма, не мог не выслушать его с надлежащим вниманием, а потом, быть может, дать ценный совет.

Однажды вечером, попивая особенно удавшийся грог и наслаждаясь ароматом голландского табака, Триггс поведал Дуву историю Банни Смокера, сообщил о страхах миссис Кроппинс, о пентаграмме и, наконец, о зловеще качающемся призраке.

Эбенезер Дув не стал смеяться над другом, винить расшатанные нервы или разыгравшееся воображение. Он долго размышлял, глубоко затягиваясь табачным дымом.

Мог ли иначе поступить человек, который с полной серьезностью утверждал, что по официальному учреждению бродит призрак; он не стал повторяться, говоря о своем призраке, дабы подтвердить рассказ приятеля. Внимательно вглядываясь в голубоватые клубы дыма, он пробормотал:

— Следует поразмыслить… Да, да, поразмыслить.

И только неделю спустя, после интереснейшей беседы о влиянии некоторых готических букв на каллиграфическое оформление церемониальных государственных актов, Дув вдруг сказал:

— Дорогой Триггс, я уверен, вы не страдаете галлюцинациями. К счастью, ими не страдаю и я. Невозможно дать рациональное объяснение некоторым явлениям, которые вызывают безграничное удивление, а иногда самый настоящий страх.

Хочу, в свою очередь, рассказать вам подлинную историю. Истинность ее подтверждается тем, что я сам пережил это приключение, и воспоминание о нем навсегда запечатлелось в сокровенных уголках моей души.

Говорят, любой уважающий себя англичанин раз в жизни готов поверить в привидение, но я знаю многих своих соотечественников, которые с глубочайшим неверием относятся к потустороннему миру. Они заблуждаются, и я во всеуслышание заявляю об этом. Я говорил вам о привидении, бродящем по ратуше, а сегодня поведаю иную историю и постараюсь, чтобы вы услышали не сухой пересказ о делах минувших дней, а ощутили дыхание истины.

Сигма Триггс вздрогнул; ему вполне хватало собственного призрака, и он втайне надеялся, что мистер Дув развеет его страхи.

Эбенезер Дув продолжил:

— Как-то я заблудился в тумане. С тех пор я не видел таких туманов даже в Лондоне в период фога. Он походил на желтоватую вату, пахнущую тиной окрестных болот.

Забыл вам сообщить, что проживал я тогда в Ирландии на берегах Шеннона. Весь день я провел в городке с богатейшим историческим прошлым, тщетно разыскивая манускрипты каллиграфов XVIII века, а с наступлением вечера рассчитывал вернуться в Лимерик.

В моем распоряжении был плохонький велосипед с растянутой цепью. Соблюдая некоторые предосторожности, я бы спокойно проделал обратное путешествие, не поднимись этот проклятый туман. Гнусная велосипедная цепь, по-видимому, заключила договор с дьяволом — она соскочила, как только сгустился туман.

Пришлось толкать его руками, идя по травянистой дорожке, вьющейся по мокрой пустоши, на которой произрастали дубы и карликовые бирючины. Вскоре темно-серый горизонт вновь затянули пепельно-черные тучи, поднялся порывистый ветер и полил дождь. В полумиле от меня высился заросший травой холм, и я направился к нему, чтобы оглядеться, осмотреть окрестности и, может, с божьей помощью найти укрытие.

Нюх меня не подвел; я действительно заметил убежище.

Неподалеку высился двухэтажный деревенский дом с небольшим запущенным садом и железной, кованой решеткой, преграждавшей путь к нему. Сквозь плотную завесу дождя я разглядел отблеск огня в одном из окон первого этажа, и это пламя стало для меня призывным светом маяка.

Толкая упрямый велосипед, я добрался до решетки, и в этот момент сильнейший раскат грома расколол небо.

Тщетно пытался я нащупать кнопку или рукоятку звонка — их не было, но стоило мне толкнуть калитку, как она распахнулась. Шагах в тридцати от меня плясало пламя, бросая красные блики и разгоняя окружающие тени. Я подошел к окну, чтобы рассмотреть комнату и увидел лишь высокий камин, где весело пылал сухой тростник. Остальная часть обширной комнаты была погружена во мрак.

Хотя я насквозь промок и над головой громыхал гром, я не мог не соблюсти правил приличия и постучал в запыленное стекло. Ожидание показалось долгим — потом я услышал шаги, дверь отворилась, и из-за нее на мгновение выглянуло бледное лицо.

— Разрешите войти? — спросил я.

Голова исчезла, но дверь осталась открытой.

Дождь полил с новой силой, и я, волоча за собой велосипед, вбежал в коридор.

Через распахнутую дверь комнаты я видел, как на стенах плясали красные отсветы пламени. Широкие трещины разбегались по отслоившейся штукатурке, испещренной серебристыми следами улиток. Я прислонил велосипед к стене и решительно вошел в комнату. Она была грязна и пуста, но рядом с камином стояло великолепное кресло, обтянутое испанской кожей. Оно манило к себе, и я устроился в нем, поставив ноги на изъеденную ржавчиной решетку и протянув озябшие руки к огню.

Может, я не притворил дверь, но не увидел и не услышал, как появился хозяин дома. Он вдруг вырос рядом с креслом.

Самое странное из существ, которые когда-либо приходилось видеть — тощий старик, в котором едва теплилась жизнь. На нем был ниспадавший до пола сюртук, а его узловатые, прозрачные руки молитвенно лежали на груди.

Самой странной частью его облика была голова — совершенно лысая и с необычно бледным лицом. Я боялся заглянуть ему в глаза, ибо на таком лице они должны были наводить ужас. Но веки оставались сомкнутыми, и я понял, что человек слеп.

Я стал пространно объяснять, как попал сюда, говорил об упрямом велосипеде, тумане, дожде, буре.

Он не двигался, словно не слышал меня, и не трясись его голова от старости, я бы принял его за фантастически уродливую статую. Мне не верилось, что из этой впалой груди мог донестись голос, но вдруг он тихо заговорил, и по тону я угадал в нем хорошо воспитанного человека.

— Отсюда до Дублина далеко, — произнес он.

— Я направляюсь в Лимерик, а не в Дублин — ответил я.

Ответ, казалось, удивил его.

— Прошу простить меня.

Он расцепил пальцы, и длинная рука мелькнула перед моим лицом. Я почувствовал прикосновение к шее, и вдруг он отдернул руку. Странное и тягостное прикосновение! Словно меня коснулось ледяное дыхание ветра, а не живая плоть.

— Вы, несомненно, сели в кресло, — спросил он.

— Конечно… Может, мне встать?

— Нет, нет, но когда наступит ночь, будет разумнее пересесть на одну из скамеек.

Он подошел к шкафчику с неплотно закрытыми дверцами, достал бутылку и поставил на стол.

— Угощайтесь.

Затем направился к двери, открыл ее, и я больше не видел его.

Мне было холодно, содержимое бутылки — одно из лучших испанских вин — манило, и я с удовольствием осушил добрую половину. Затем, сморенный хмельным напитком, теплом огня и усталостью, заснул в уютном кресле.

Среди ночи я внезапно проснулся.

Пламя в камине угасало, но света хватало, чтобы видеть комнату. Она была пуста, но сон мой прервал сильный удар и боль.

Я вспомнил о бутылке и протянул к ней руку, но в то же мгновение она без всяких видимых причин отлетела в сторону и с грохотом разлетелась на куски.

Я вжался в кресло, но меня схватили за шею и вышвырнули на середину комнаты, словно я весил не больше кролика. Я вскочил на ноги одновременно испуганный и разозленный.

Кресло заскрипело, словно кто-то уселся в него, и я услышал вздох облегчения.

Почему на меня нашло упрямство? Я чувствовал себя оскорбленным и направился к креслу, намереваясь вновь занять его. Но в кресле уже кто-то сидел. И невидимка доказал свое присутствие.

Меня схватили, с силой встряхнули и отбросили прямо к двери.

Я не стал ждать продолжения. В безотчетном ужасе, лишившись разума, ринулся в коридор, схватил велосипед и выскочил на улицу. Не помню, как поставил на место цепь, пронесся сквозь ливень и ураган и, либо благодаря колдовству, либо помощи всех ирландских святых, очутился на рассвете в Лимерике, где поведал обо всем своему другу доктору О’Нейлу. Тот, хмуря брови, выслушал рассказ.

— Я знаю этот дом, — промолвил он, наконец. — Он принадлежал семейству Кернс и пустует добрых пять лет.

— А огонь, кресло, вино и бледный человек?! — в нервном запале воскликнул я.

— Могу сообщить вам лишь следующее, — сказал врач. — Слепец, которого вы описали, мне знаком. Это — старый слуга Кернсов, Джозеф Самброэ, но он умер пять лет тому назад. Последний из Кернсов свернул на дурную дорожку. Этот громила двухметрового роста и медвежьей силы отягчил свою совесть мерзкими убийствами. Вчера его повесили.

Я молчал, онемев от ужаса, а доктор продолжал:

— Кажется, я понимаю ваше странное ночное приключение. «Отсюда до Дублина далеко», — сказал старый слуга. Он принял вас за Джеймса Кернса, последнего из его хозяев.

— Это не объяснение! — возмутился я.

— Конечно, нет, но не могу предложить иного. Можете смеяться и считать меня болтливым стариком — тень старого слуги поджидает тень своего хозяина. Вернувшись в дом, свирепый призрак находит вас в любимом кресле и поступает с вами так, как вы того заслуживаете.

Мистер Дув помолчал и закончил:

— Вот, собственно говоря, вся история.

Триггс возмутился.

— Послушайте, мистер Дув, вы, несомненно, докопались до истины и узнали, что призрачный слуга оказался обманщиком, который опоил вас вином с наркотиками, и вам приснился ужасный кошмар.

Старец отрицательно покачал головой.

— Увы, мой друг, в вас сидит детектив! Я ничего не нашел. Все, что сказал доктор О’Нейл, было правдой. Я поступил, как разумный человек, следующий закону логики. Запасшись рекомендацией доктора, в тот же день съездил в Дублин, и мне показали труп преступника, еще не брошенный в ров с негашеной известью. Ужасное создание с мордой гориллы и громадными ручищами. Даже мертвый он внушал страх, и служители морга с отвращением отворачивались от него.

— А дом? — с трудом выдавил Триггс.

— И здесь возникло неодолимое препятствие. В ту ужасную ночь молния дотла спалила его.

— Черт подери! — проворчал Триггс.

Мистер Дув допил грог и вновь набил трубку.

— Могу только повторить слова нашего великого Вилли: «…много в мире есть того…»

Предмет разговора был на некоторое время забыт; к нему вернулся Сигма Триггс, хотя в душе поклялся никогда этого не делать.

— Повешенные любят возвращаться на землю, — сказал он, усаживаясь за стол.

Он хотел произнести эти слова ироническим тоном, но не сумел скрыть страха.

Мистер Дув ответил с привычной серьезностью:

— Я считаю себя книголюбом. О! Не столь серьезным, ибо у меня не хватает средств, но у одного лавочника Патерностер Роу я как-то наткнулся на прелюбопытнейший трактат, напечатанный у Ривза и написанный анонимным автором, который подписался как Адельберт с тремя звездочками. Не окажись на его полях ссылок и цитат, я счел бы книжицу гнусной литературной подделкой. Ссылки заслуживали доверия, а примечания казались правдивыми. Приведя множество мрачных примеров о более или менее злостных призраках мучеников, а особенно висельников, автор писал:

«Можно сказать, что жертвы повешения продолжают вести некое подобие жизни, отдавая все силы делу мести лицам, отправившим их на эшафот.

Они являются во сне судьям и полицейским, изловившим их.

Они могут появляться даже днем, когда их жертвы бодрствуют. Многие сошли с ума или предпочли самоубийство, расставшись с наполненной кошмарами жизнью.

Некоторые умерли таинственной смертью, словно их настигла рука из потустороннего мира».

— Ну и ну! — с трудом вымолвил Сигма Триггс.

— Если хотите, я расскажу вам историю судьи, случившуюся в Ливерпуле в 1846 году.

— Приступайте! — храбро согласился Триггс, хотя сердце у него ушло в пятки.

— Итак, вспомним, что писал сей Адельберт с тремя звездочками.

Хармон Крейшенк заслуженно считал себя справедливым и строгим судьей. Верша правосудие, он не знал жалости.

Однажды ему пришлось судить юного Уильяма Бербанка — тот в пьяной драке прикончил приятеля.

Хармон Крейшенк возложил на голову черную шапочку, произнес роковое слово «Виновен» и бесстрастным голосом зачитал приговор:

— Повесить за шею и держать до тех пор, пока не умрет, — и еле шевеля сухими губами, добавил: — Пусть Бог сжалится над вашей заблудшей душой!

Юный Бербанк вперил в него горящий взор: «А над вашей душой Бог никогда не сжалится, клянусь в этом».

Убийца без страха взошел на эшафот, и судья забыл о нем. Но ненадолго. Однажды утром Хармон Крейшенк собирался выйти из дома. Одевался он всегда безупречно и, бросив последний взгляд в зеркало, вдруг увидел качающуюся в глубине зеркала веревку.

Он обернулся, думая, что увидел отражение, но не тут-то было — веревка болталась лишь в зеркале.

На следующий день, в тот же час, он снова увидел веревку, на этот раз с петлей на конце.

Хармон Крейшенк решил, что страдает галлюцинациями, и обратился к известному психиатру, который порекомендовал ему отдых, свежий воздух и физические упражнения.

Две недели все зеркала в доме исправно отражали то, что положено отражать, а затем призрачная веревка появилась вновь. Теперь ее петля лежала на плечах отражения судьи Крейшенка.

Несколько недель спокойствие ничем не нарушалась, затем наступила скорая и ужасная развязка.

Когда Крейшенк посмотрел в зеркало, привычное окружение растворилось в глубине Зазеркалья в густом белом тумане. Затем он увидел узкий тюремный двор с виселицей. Палач завязал осужденному руки за спиной и положил ладонь на рычаг, приводящий движение роковой люк.

Вскрикнув, Крейшенк хотел убежать — в призрачной фигуре палача он узнал Уильяма Бербанка, а в человеке, осужденном на позорную смерть, самого себя. Он не успел сделать ни одного движения. Люк открылся, и двойник провалился в пустоту.

Хармона Крейшенка нашли бездыханным у зеркала, в котором отражался привычный мир. Он был удавлен, и на шее виднелся след пеньковой веревки.

Эбенезер Дув рассказал свои истории прекрасным летним вечером, когда засверкали первые звезды, взошла луна и застрекотали сверчки. И хотя не было ни тумана, ни дождя, ни ветра, Триггс чувствовал себя неуютно.

Мысли о привидениях не покинули его и утром, несмотря на яркое солнце и голубое небо.

День оказался жарким; солнце медленно поднялось в зенит, обжигая небосвод горячим дыханием.

Триггсу не сиделось на месте, и он, тяжело дыша, ходил взад и вперед по громадной гостиной, занимавшей большую часть бельэтажа. Через окна, выходящие в сад, он видел покосившиеся изгороди и ярко-зеленые луга Пелли. Там носились, яростно вскидывая морды, лошади Саррея — они словно не замечали жаркого дыхания лета и вполне могли сойти за сказочных единорогов, окажись у них во лбу витой рог.

По сверкающей воде канала, навстречу солнцу, скользили лодки под парусами.

В саду кудахтали, купаясь в пыли, куры. Триггс повернулся спиной к залитой солнцем пустоши и стал рассматривать площадь, разделенную надвое полосой дымящегося асфальта. Ужасающая жара приковала толстяка Ревинуса к синему порогу его дома. Ратуша золотилась, словно вкуснейший паштет, вынутый из горячей печи, а фасады домов окрасились в винный цвет.

Вдруг Сигма зажмурился от болезненного удара по глазам — его ослепил солнечный лучик, вырвавшийся из глубин «галереи Кобвела».

— Ох уж эта провинция! — пробурчал он, — каждый развлекается, как может… Этот идиот Кобвел только и знает, что пускать зайчики в глаза порядочным людям!

Сигма не подозревал о существовании теории подсознания. А потому его подсознание осталось немым.

Ну что могло быть ужасного в этой детской игре, в этом солнечном зайчике, на мгновение ослепившем его?