Зал во дворце Фиеско. Издали доносится музыка и шум бала.
Леонора в маске. Роза, Арабелла в смятении выбегают на сцену.
Леонора (срывая с себя маску). Довольно! Ни слова! Сомнений быть не может. (Бросается в кресла.) Это меня убивает.
Арабелла. Графиня...
Леонора (вскочив). На моих глазах! С кокеткой, ославленной на всю Геную! На виду у всего дворянства! (Скорбно.) Роза! Белла! И мои слезы не остановили его.
Роза. Да не принимайте вы этого так близко к сердцу — обычная светская любезность...
Леонора. Любезность? А как трепетно он ловил ее взор! Как неотступно следовал за нею! Каким бесконечно долгим поцелуем припал к ее обнаженной руке! Какой пламенный след на ней оставили его зубы! Ах! А это упоение, в которое он погрузился, недвижный, как олицетворенный восторг! Он сидел, словно забыв обо всем, словно весь мир испарился и в извечной пустоте — только он и эта Джулия. Любезность? Милочка, тебе ли, никогда не любившей, толковать о любви и о любезностях?
Роза. Тем лучше, мадонна! Говорят: потерять супруга — значит, приобрести десять поклонников.
Леонора. Потерять? Лишь мгновение наши сердца бились не в лад — и Фиеско потерян? Прочь, ядовитая болтунья! Прочь с глаз моих, и навеки! То была просто невинная шалость, быть может пустая любезность! Не так ли, Белла, доброе ты мое сердечко?
Арабелла. Да конечно же, конечно же так!
Леонора (в глубоком раздумье). Ужели она вправду воцарилась в его сердце? Ужели все его помыслы только о ней? Ужель во всей природе он видит ее одну? Что это? Что я говорю? Где я? Ужели все величавое мироздание для него лишь алмаз, на котором запечатлены ее черты, черты Джулии? Ужели он любит ее? О, дай мне руку, Белла! Я падаю. (Пауза. Снова слышится музыка. Приподнявшись.) Чу! Мне послышался голос Фиеско. И он способен смеяться, когда его Леонора плачет в одиночестве? Нет, нет, дитя мое! То мужицкий голос Джанеттино Дория!
Арабелла. Да, да, синьора! Перейдемте скорее в другую комнату.
Леонора. Ты побледнела, Белла! Ты лжешь! В ваших глазах, в глазах всех генуэзцев я вижу что-то... вижу... (Закрывает лицо руками.) Сомнения нет! Генуэзцы знают больше, чем подобает слышать ушам супруги.
Роза. О, ревность, как она сразу все преувеличивает!
Леонора (грустно, задумчиво). Когда он был еще просто Фиеско... в померанцевой роще, куда мы, девушки, ходили гулять... Там он явился нам... Прелесть Аполлона сочеталась в нем с мужественной красотой Антиноя[106]. Гордо и величественно выступал он, словно все благородство Генуи покоилось на его юных плечах, а наши взоры воровски крались за ним и, как застигнутые врасплох святотатцы, устремлялись в бегство, встречаясь с зарницами его очей. Ах, Белла! Как ловили мы каждый его взгляд, как пристрастно, с трепетной завистью следили, не взглянул ли он на соперницу! Подобно золотому яблоку раздора падал его взор между нами: нежные глаза загорались огнем, юные перси вздымались волной, ревность разрывала узы нашей дружбы...
Арабелла. Да, помню. Все дамы Генуи всполошились, узнав о вашей дивной победе.
Леонора (с воодушевлением). И вот, наконец, назвать его моим! О головокружительное, дерзкое счастье! Первый рыцарь Генуи — мой! (С грацией.) Он мой, во всем совершенстве, каким наделил его резец величайшей из художниц, он, в ком слились воедино все доблести сильного пола! Девушки, слушайте! Больше я не в силах об этом молчать! Слушайте, девушки! Я доверю вам (таинственно) одну тайную мысль. Когда я стояла перед алтарем рядом с Фиеско — его рука в моей, — я думала о том, о чем нам, женщинам, не дозволено и помышлять: этот Фиеско, чья рука сейчас лежит в твоей, — этот Фиеско... Но тише! чтобы ни один мужчина не подслушал, как мы гордимся даже крохами их достоинств. Этот твой Фиеско... О, горе вам, если это чувство не увлечет вас ввысь! Этот твой Фиеско освободит нам Геную от тирана!
Арабелла (с удивлением). И такая мысль пришла девице в день ее свадьбы!
Леонора. Да, дивись, Белла! Невесте, в день ее торжества! (С жаром.) Я женщина, но я не забываю, чья кровь течет в моих жилах. Мне несносно, что эти Дории хотят возвыситься над нашим родом! Андреа кроток духом — сладостно ему повиноваться. Пусть он всегда зовется герцогом Генуи. Но Джанеттино — его племянник, его наследник — сердцем нагл и высокомерен. Генуя трепещет перед ним, а Фиеско (снова скорбно)... Фиеско — плачьте обо мне! — любит его сестру.
Арабелла. Бедняжка вы наша...
Леонора. Идите же полюбуйтесь этим идолом генуэзцев! Взгляните, как он восседает в постыдном обществе кутил и потаскух, забавляет их непристойными шутками, рассказывает им небылицы о зачарованных принцессах. И это Фиеско!.. Ах, девушки! Не только Генуя утратила своего героя — и я лишилась супруга!
Роза. Говорите тише! Кто-то идет сюда по галерее.
Леонора (вздрогнув). Это Фиеско. Бежим! Я боюсь опечалить его своим видом. (Выбегает в соседнюю комнату. Девушки за ней.)
Джанеттино Дория в маске, на нем зеленый плащ. Мавр входит, разговаривая.
Джанеттино. Ты меня понял?
Мавр. Да, вполне.
Джанеттино. Белая маска.
Мавр. Да, да.
Джанеттино. Запомни: белая маска!
Мавр. Да, да, да!
Джанеттино. Слышишь? Можешь промахнуться, но только (указывая себе на грудь) сюда!
Мавр. Не беспокойтесь.
Джанеттино. И ударь как следует!
Мавр. Останется доволен.
Джанеттино (ядовито). Чтоб бедный граф не долго мучился!
Мавр. Виноват, а сколько примерно потянет его голова?
Джанеттино. Сто цехинов.
Мавр (дует себе на пальцы). Пуф! Легче пуха!
Джанеттино. Что ты там бормочешь?
Мавр. Да так; говорю: работа легкая.
Джанеттино. Дело твое. Этот человек — магнит! Все беспокойные умы устремляются к его полюсам! Гляди, малый, не промахнись!
Мавр. Да, вот что, хозяин! Ведь как сделаю дело, мне надо сразу же в Венецию...
Джанеттино. Возьми награду вперед! (Бросает ему вексель.) Чтоб через три дня, не позже, он был на погосте! (Уходит.)
Мавр (поднимая вексель с полу). Вот это называется кредит! Принц верит моему воровскому слову без расписки! (Уходит.)
Кальканьо, за ним Сакко. Оба в черные плащах.
Кальканьо. Я замечаю, что ты следишь за каждым моим шагом.
Сакко. А я — что ты каждый свой шаг от меня скрываешь. Послушай, Кальканьо! Вот уже не первую неделю я вижу по твоей физиономии, что ты не печешься о благе отечества. По-моему, дружище, мы могли бы сменять тайну на тайну.. Сделка не плохая, — пожалуй, ни один из нас в накладе не будет. Хочешь мне открыться?
Кальканьо. Так хочу этого, что ежели твоим ушам нет охоты склониться к моей груди, то мое сер дно пойдет тебе навстречу и решится на признание: я люблю графиню Фиеско.
Сакко (отступает в удивлении). Вот этого я бы не угадал, перебери я хоть все на свете! Ты сыграл дурную шутку с моей проницательностью: если тебе повезет — я погиб!
Кальканьо. Да! Говорят, графиня образец строжайшей добродетели.
Сакко. Лгут. Она целый фолиант, наполненный этой дребеденью! Одно из двух, Кальканьо: или махни рукой на эту затею, или на самого себя...
Кальканьо. Граф ей изменяет. А ревность — ловкая сводня! Заговор против Дория должен завладеть всеми помыслами Фиеско, а тем временем я славно потружусь в его дворце. Пока он будет выгонять волка из овчарни, ласка заберется в его курятник!
Сакко. Ты бесподобен, братец! Вот удружил! Теперь мне нечего краснеть. Открою тебе то, о чем я и думать стыдился. Если нынешний порядок в республике не полетит к чертям, я — нищий.
Кальканьо. У тебя так много долгов?
Сакко. Десятая доля их оборвет нить моей жизни, будь она в восемь раз длиннее! Вся моя надежда — государственный переворот. Тогда только я вздохну свободно. Пусть переворот не поможет мне расплатиться с долгами, но он отучит моих кредиторов требовать уплаты!
Кальканьо. Понимаю. И если сверх того Генуя обретет свободу, Сакко примет титул отца отечества! Вот и повторяй избитые басни о высокой добродетели, когда судьба республики зависит от пустого кармана вертопраха и от прихоти сладострастника! Ей-богу, Сакко, мы с тобой восхитительный пример тонкости замыслов провидения: покрывая тело злокачественными гнойниками, оно спасает сердце организма. Веррина знает о твоих планах?
Сакко. Столько, сколько об этом полагается знать такому патриоту. Ты же сам знаешь: Генуя — ось, вокруг которой с железным упорством вертятся все его помыслы. Теперь его соколиный взор впился в Фиеско. Да и на тебя он словно бы рассчитывает, как на будущего заговорщика.
Кальканьо. Нюх у него превосходный. Навестим-ка Веррину и подогреем его свободолюбивые замыслы своими.
Уходят.
Джулия, разгоряченная. Фиеско в белом плаще спешит за нею.
Джулия. Слуги! Скороходы!
Фиеско. Куда вы, графиня? Что вы делаете?
Джулия. Ничего, ровным счетом ничего. (Слугам.) Подать мне карету!
Фиеско. Молю вас, останьтесь! Вас оскорбили?
Джулия. Этого еще недоставало! Прочь! Вы разорвете мне кружева. Оскорбили? Кто может меня оскорбить? Ступайте же!
Фиеско (опустившись на колено). Нет, пока вы пе назовете наглеца!
Джулия (подбоченясь). Чудно! Чудно! Бесподобное зрелище! Пригласить бы графиню Лаванья на этот прелестный спектакль! Как, граф? К лицу ли это супругу? Такая поза была бы уместна только в спальне вашей жены, когда она, перелистывая запись ваших ласк, обнаружит недочет. Встаньте же! Идите к дамам, с которыми вам легче сторговаться. Ах, встаньте же! Или вы хотите своими любезностями искупить дерзости вашей супруги?
Фиеско (вскочив). Дерзости? По отношению к вам?
Джулия. Вдруг подняться, оттолкнуть кресло, встать спиной к столу — к тому, граф, за которым сижу я!
Фиеско. Это непростительно.
Джулия. Только-то? Какая наглость! Разве я виновата (самодовольно улыбаясь), что у графа есть глаза!
Фиеско. Преступление перед вашей красотой, мадонна, что у него их только одна пара.
Джулия. Оставьте любезности, граф! Здесь речь идет о моей чести. Я требую удовлетворения. Найду ли я его у вас? Или мне прибегнуть к власти герцога?
Фиеско. В объятиях любви, которая умолит вас простить выходку, продиктованную ревностью.
Джулия. Ревностью? Ревностью? Что еще взбрело на ум этой дурочке? (Позируя перед зеркалом.) Разве не похвала ее вкусу, если его разделяю я? (Гордо.) Дория и Фиеско? Неужели графиня Лаванья по должна чувствовать себя польщенной, если бы племянница герцога нашла ее выбор завидным? (Кокетливо протягивая графу руку для поцелуя.) Заметьте, граф, я сказала: «если бы».
Фиеско (пылко.) Жестокая! Вам все бы мучить меня! Я знаю, божественная Джулия, что должен чувствовать к вам одну лишь почтительность. Рассудок приказывает мне верноподданнически склонять колена перед кровью Дориев, но мое сердце боготворит красоту Джулии! Моя любовь — преступница, но также и героиня, у которой достанет отваги пробить брешь в стене высокого сана и устремить свой полет к всесожигающему солнцу величия.
Джулия. Большая, большая сиятельная ложь проковыляла на ходулях! Ваши уста боготворят меня, а сердце бьется под медальоном с силуэтом[107] другой.
Фиеско. Скажите лучше, синьора, оно бьется, силясь сбросить его. (Снимает медальон на голубой ленте с силуэтом Леоноры и передает его Джулии.) Воздвигните свой образ на этом алтаре, и прежний кумир повержен!
Джулия (поспешно прячет медальон; довольным тоном). Великая жертва! Клянусь честью, она заслуживает награды. (Вешает ему на шею свой медальон.) Вот, раб! Носи цвета своей владычицы. (Уходит.)
Фиеско (с жаром). Джулия любит меня! Джулия! Я не завидую богам! (Ликующим голосом, в зал.) Да будет эта ночь праздником, достойным богов! Да ые знает веселье пределов! Эй, люди! (Множество слуг.) Пусть нектар Кипра льется в этих чертогах и музыка разгонит свинцовый сон полуночи! Свечей! Да посрамят они сияние утренней зари! Пусть веселятся все! Пусть от вакхической пляски с грохотом обрушатся своды преисподней! (Поспешно уходит.)
Под звуки шумного аллегро поднимается средний занавес, открывая большой, ярко освещенный зал, где танцует много масок. Вдоль стен столы с угощением, а также игорные столы, вокруг которых толпятся гости.
Джанеттино (полупьяный). Ломеллино, Цибо, Центурионе, Веррина, Сакко, Кальканьо — все в масках. Несколько дам и дворян.
Джанеттино (шумливо). Браво! Браво! Вино так и льется в глотку. Паши плясуньи скачут a merveille[108]! Эй! кто-нибудь там! Дай знать всей Генуе, что я сегодня весел! Пусть радуются вместе со мной! Не будь я Дория, они отметят красным этот день в календаре и напишут под числом: «Сегодня принц веселился».
Гости (чокаясь). За нашу республику!
Гремят трубы.
Джанеттино (с размаху разбивает стакан об пол). Так ее!
Три черные маски вскакивают и окружают его.
Ломеллино (отводит Джанеттино в сторону). Ваша светлость, вы недавно изволили мне говорить об одной особе женского пола, повстречавшейся вам в церкви святого Лоренцо...
Джанеттино. Да, да! Говорил! И непременно хочу свести с ней знакомство.
Ломеллино. Сочту за честь услужить вашей светлости.
Джанеттино (живо). Не врешь? Ломеллино, ты на днях просил о месте прокуратора[109]? Ты его получишь.
Ломеллино. Всемилостивейший принц! Место это — второе в государстве. Его ищут более шестидесяти дворян, и все богаче и знатнее покорного раба вашей светлости.
Джанеттино (надменно обрывает его). Гром и Дория! Ты будешь прокуратором! (Три маски приближаются.) Генуэзские дворяне? Седой волос из бороды моего дяди перевесит на чаше весов всех дворян с их предками и гербами. Ты будешь прокуратором! Я так сказал! Мое слово стоит всех голосов сената.
Ломеллино (понизив голос). Девица — единственная дочь известного Веррины.
Джанеттино. Девица хороша! И, всем чертям назло, я ею попользуюсь!
Ломеллино. Ваша милость! Она единственная дочь самого закоснелого из республиканцев.
Джанеттино. Пошел ты к черту со своими республиканцами! Моя страсть — и гнев какого-то вассалишки! Башня маяка не рухнет оттого, что мальчишки кидают в нее ракушками. (Три черные маски подходят ближе.) Не для того ли герцог Андреа сражался за этих подлых республиканцев, не для того ли он весь изрублен, чтобы его родной племянник вымаливал благосклонность генуэзских дочерей и невест? Гром и Дория! Ничего! Проглотят! Я так хочу! Не то я велю воздвигнуть над костями дяди виселицу, на которой вольность Генуи лишь ногами подрыгает перед смертью.
Три маски отступают.
Ломеллино. Девица сейчас как раз одна. Отец ее здесь — одна из тех трех масок.
Джанеттино. Тем лучше, Ломеллино! Веди меня немедля к ней!
Ломеллино. Но, боюсь, вы надеетесь найти в ней распутницу, а найдете чувствительную дурочку.
Джанеттино. Сила — лучший вид красноречия! Веди меня сию же минуту! Посмотрел бы я на ту республиканскую собаку, которая посмеет кинуться на медведя Дория! (Сталкивается в дверях с Фиеско.) Где графиня?
Те же и Фиеско.
Фиеско. Я усадил ее в карету. (Хватает руку Джанеттино и прижимает к своей груди.) Принц, теперь я привязан к вам двойными узами. Джанеттино властвует над моей головой и Генуей, а его очаровательная сестра — над моим сердцем!
Ломеллино. Фиеско стал сущим эпикурейцем. Отечество в вас много потеряло.
Фиеско. Но я в нем ничего не утратил. Что мне отечество? Жить — значит грезить, Ломеллино. Быть мудрым — значит предаваться светлым грезам. А где грезится лучше: под перунами ли власти, под неумолчный грохот колес государственной машины или в томных объятиях возлюбленной? Пусть Джанеттино Дория властвует над Генуей. Фиеско будет любить.
Джанеттино. Ломеллино, пора! Скоро полночь. Уже поздно, Лаванья! Благодарю за гостеприимство. Я доволен.
Фиеско. Принц, это все, что я могу желать.
Джанеттино. Доброй ночи. Завтра игра во дворце Дория. Ты приглашен. Идем, прокуратор!
Фиеско. Музыку! Свечей!
Джанеттино (надменно идет прямо навстречу трем маскам). Место наследнику герцога!
Одна из трех масок (негодующе, сквозь зубы). В преисподней, но в Генуе — никогда!
Гости (в движении). Принц уезжает. Доброй ночи, Лаванья! (Шумно расходятся.)
Три черные маски. Фиеско. Пауза.
Фиеско. Я замечаю на моем празднике гостей, которые не разделяют общего веселья.
Маски (досадливо бормочут). Таких не мало.
Фиеско. Совесть не простит мне, если хоть один генуэзец уйдет отсюда недовольным. Слуги, живо! Пусть снова шумит наш праздник! Наполним кубки! Я не хочу, чтоб кто-нибудь скучал. Чем развлечь вас: фейерверком? искусством моего шута? или, быть может, милым женским обществом? А не то сядем за фараон[110] и убьем время игрою?
Одна из масок. Мы привыкли тратить его на дело.
Фиеско. Ответ, достойный мужа! И это — Веррина!
Веррина (снимает маску). Ты легче узнаешь друзей под их масками, чем мы тебя под твоей, Фиеско.
Фиеско. Я тебя не понимаю. Но что означает черная повязка у тебя на руке, Веррина? Неужели ты похоронил кого-нибудь, а я ничего не слыхал об этом?
Веррина. Печальные вести неуместны на твоих веселых пирах, Фиеско.
Фиеско. Но если друг хочет разделить твое горе? (С жаром жмет ему руку.) Друг души моей! Кто умер у нас с тобой?
Веррина. У нас с тобой? Ты более чем прав! Но не все сыны скорбят о смерти матери.
Фиеско. Прах твоей матери давно истлел?
Веррина (значительно). Помнится, Фиеско называл меня братом лишь потому, что я был сыном его родины...
Фиеско (шутливо). А, вот оно что! Ты решил пошутить, надев траур по Генуе? Ты прав: Генуя и в самом деле при последнем издыхании. Идея нова и оригинальна. Кузен, ты с годами становишься остряком!
Кальканьо. Он не шутит, Фиеско!
Фиеско. О, конечно, конечно! Взгляните только на его физиономию! В этом вся соль его шутки! Ни тени улыбки, плаксивый тон. Еще бы! Когда шутник смеется своей остроте, она теряет цену. Никогда не думал, что угрюмый Веррина на старости лет станет таким весельчаком.
Сакко. Пойдем, Веррина! Он никогда не будет наш.
Фиеско. Веселей, дружище! Возьмем пример с лукавых наследников: шагая за катафалком, они прячут лицо в платок, будто рыдая, а сами давятся от смеха. За это нам, пожалуй, достанется злая мачеха. Не беда, пусть ворчит, а мы будем пить, есть и веселиться!
Веррина. И ничего не делать? Проклятье! До чего ты дошел, Фиеско! Где он, великий тираноборец? Я помню время, когда при одном виде короны ты содрогался от ярости. Ломаного гроша я не дам за бессмертие моей души, раз время могло так износить твою, падший сын республики!
Фиеско. Ты вечно брюзжишь. Пусть он всю Геную засунет себе в карман и продаст тунисскому корсару, нам-то что? Мы будем пить кипрское вино и целовать хорошеньких женщин.
Веррина (сурово глядит на него). Ты серьезно, Фиеско? Это твое искреннее убеждение?
Фиеско. Почему бы и нет, друг мой? Велико ли удовольствие быть ногой этой ленивой многоногой твари, именуемой республикой? Поблагодарим того, кто даст ей крылья и освободит ноги от их обязанностей. Пусть Джанеттино Дория станет герцогом. По крайней мере у нас от государственных дел больше голова болеть не будет.
Веррина. Ты серьезно, Фиеско? Это твое искреннее убеждение?
Фиеско. Андреа усыновляет племянника и объявляет его наследником своих владений. Кто будет так глуп, чтобы оспаривать у него унаследованную власть?
Веррина (в крайнем, негодовании). Пойдемте отсюда, генуэзцы! (Быстро уходит, остальные следуют за ним.)
Фиеско. Веррина! Веррина! Этот республиканец тверд, как сталь.
Фиеско. Неизвестный в маске.
Маска. Лаванья, найдется ли у вас свободная минута?
Фиеско (любезно). Хоть целый час, коли вам угодно.
Маска. Не откажите в любезности пройтись со мною за город.
Фиеско. Через десять минут — полночь.
Маска. Вы не откажете мне, граф.
Фиеско. Я велю заложить карету.
Маска. Нужды нет. Я вышлю вперед верховую лошадь. Этого достанет. Я надеюсь, что назад вернется только один из нас.
Фиеско (пораженный). Как?
Маска. От вас потребуют ответа кровью за пролитые слезы.
Фиеско. Слезы? Чьи?
Маска. Некоей графини Лаванья. Я хорошо знаком с этой дамой и желал бы знать, чем она заслужила участь быть принесенной в жертву пошлой дуре?
Фиеско. Теперь я вас понял. Могу ли я узнать имя того, кто сделал мне столь странный вызов?
Маска. Он — тот, кто некогда боготворил девицу Цибо и отступил перед сватовством Фиеско.
Фиеско. Сципион Бургоньино?
Бургоньино (сняв маску). Он явился отомстить за свою честь, поруганную соперником, который оказался столь низок, что терзает самое кротость.
Фиеско (горячо обнимает его). Благородный юноша! Я готов благословить страдания моей супруги, которым я обязан столь драгоценным знакомством. Ваше негодование прекрасно, но драться я не стану.
Бургоньино (отступая на шаг). Неужели граф Лаванья такой трус, что его страшит первая проба моей шпаги?
Фиеско. Бургоньино! Меня не устрашит вся французская армия, но с вами я драться не стану. Я чту ваш пыл, а еще более — предмет, его вызвавший. Ваш порыв достоин лавров, но наш поединок был бы ребячеством.
Бургоньино (взволнованно). Ребячеством, граф? Женщина может ответить на оскорбление только слезами. Для чего же создан мужчина?
Фиеско. Прекрасно сказано. Но драться я не стану.
Бургоньино (поворачивается к нему спиной, собираясь уйти). Я буду презирать Бас!
Фиеско (с жаром). Нет, юноша! Видит бог, никогда, хотя бы сама добродетель потеряла цену! (Спокойно берет его за руку.) Разве в свое время я не внушал вам, как бы это сказать... глубокого уважения?
Бургоньино. Отступил бы я перед кем-нибудь, если бы не почитал его первейшим из людей?
Фиеско. Так вот, друг мой! Я бы не спешил выражать презрение к человеку, которого когда-то уважал. Узор, выведенный рукою мастера, слишком тонок, — новичку не понять его с первого взгляда. Идите домой, Бургоньино, и поразмыслите хорошенько, почему Фиеско поступает так, а не иначе. (Бургоньино молча удаляется.) Прощай, благородный юноша! Не устоять дому Дория, если такое пламя разгорится во имя отчизны!
Фиеско. Мавр осторожно входит, опасливо оглядывается по сторонам.
Фиеско (смерив его пронзительным и пытливым взглядом). Чего тебе? Кто ты?
Мавр (с той же опаской). Раб республики.
Фиеско. Рабство — ремесло низкое. (Не сводя с него настороженного взгляда.) Чего тебе надо?
Мавр. Сударь, я честный человек.
Фиеско. Твоя физиономия нуждается в таком заверении. Но чего тебе надобно?
Мавр (пытается подойти ближе; Фиеско отступает). Сударь, я не злоумышленник.
Фиеско. Хорошо, что ты и это добавил; впрочем, не так-то хорошо. (Нетерпеливо.) Так чего тебе надо?
Мавр (подходя). Вы будете граф Лаванья?
Фиеско (гордо). В Генуе даже слепые узнают мою поступь. На что тебе граф?
Мавр (рядом с ним). Будьте начеку, Лаванья!
Фиеско (отпрянув). И впрямь!
Мавр (та же игра). Против вас замышляют худое, Лаванья.
Фиеско (снова отступив). Вижу.
Мавр. Берегитесь Дория.
Фиеско (доверчиво подходит к нему). Друг мой! Ужели я тебя напрасно обидел? Я в самом деле страшусь этого имени.
Мавр. Так бегите от этого человека. Вы умеете читать?
Фиеско. Смешной вопрос! Сразу видно — ты человек светский! Что у тебя? Письмо?
Мавр. Черный список, и в нем ваше имя. (Подав записку, подбирается вплотную к нему.)
Фиеско отходит к зеркалу, продолжая следить за мавром поверх бумаги. Мавр, крадучись, обходит его, потом вдруг вынимает кинжал и замахивается.
Фиеско (проворно обернувшись, ловит его руку). Легче, мерзавец! (Вырывает у него кинжал.)
Мавр (яростно топнув ногой). Черт! Простите! (Пытается улизнуть.)
Фиеско (хватает его; громко). Стефания Друло! Антонио! (Берет мавра за горло.) Постой, дружок! Дьявольская затея! (Вбегают слуги.) Ни с места! Однако плохо ты работаешь. Кто ж тебе заплатит за это? Отвечай!
Мавр (поем многих тщетных попыток освободиться, решительно). Выше виселицы меня не вздернут!
Фиеско. На этот счет не беспокойся. Выше луны тебя не вздернут, а все ж небо тебе с овчинку покажется. Но ты выбрал жертву слишком разумно для твоих простецких мозгов; тут действовал государственный ум. Говори, кто тебя подрядил?
Мавр. Сударь, зовите меня мерзавцем — стерплю, но дураком ругать не позволю!
Фиеско. Вот гордая бестия! Говори, тварь, кто тебя подрядил?
Мавр (в раздумье). Гм, не одному же мне оставаться в дураках! Кто подрядил? И дал-то всего одну сотню цехинов! Принц Джанеттино.
Фиеско (в негодовании расхаживает взад и вперед). Сто цехинов за голову Фиеско! (Язвительно() Стыдись, наследный принц Генуи! (Спешит к шкатулке.) На, молодчик, вот тебе тысяча! И скажи своему господину, что он слишком скуп для убийцы! (Мавр меряет его взглядом.) Чего ты раздумываешь? (Мавр берет деньги, кладет их на место, снова берет, глядя на Фиеско со все возрастающим удивлением.) Ты что?
Мавр (решительно бросает деньги на стол). Сударь, я их не заслужил!
Фиеско. Безмозглый негодяй! Виселицу ты заслужил! Разъяренный слон топчет человека, а не червяка! Мне достаточно сказать слово, чтобы тебя вздернули, но я и этим словом себя утруждать не желаю.
Мавр (радостно кланяясь). Вы чересчур добры ко мне, сударь.
Фиеско. Не к тебе! Сохрани боже! Просто мне нравится, что от моей прихоти зависит жизнь и смерть такой твари, а потому — ступай! Пойми: твой промах — мне знамение свыше. Я спасен для великого дела, а потому и милостив. Ты свободен.
Мавр (простодушно). По рукам, Лаванья! Честь за честь! Мешает тебе на этом полуострове чья-нибудь голова, вели — отрежу. Безвозмездно.
Фиеско. Любезный мерзавец! Расплачивается чужими головами!
Мавр. Мы подарков не принимаем, сударь. И наш брат честь знает.
Фиеско. Честь головорезов?
Мавр. Она закалкой покрепче, чем у ваших честных людей. Они нарушают клятвы, данные господу богу, а мы блюдем верность дьяволу.
Фиеско. Занятный негодяи!
Мавр. Рад, что пришелся вам по вкусу. Хотите — любой экзамен сдам не готовясь. Идет? Хоть сейчас представлю вам аттестат за все воровские гильдии[111], от первой до последней!
Фиеско. Что я слышу! (Усаживается.) У мошенников свои законы, свои гильдии? А ну, начни с самой низшей.
Мавр. Фу, сударь! Это воинство длинной руки — так, шушера! Жалкое ремесло: в большие люди им не выбиться. Плеть да колодки — вот и вся их награда. До виселицы редко кто дотянет.
Фиеско. Достойная цель! Любопытно, кто же над ними?
Мавр. Лазутчики и соглядатаи. Это господа поважнее, к ним и вельможи обращаются, чтоб знать все на свете. Такой народ: вопьются в душу, как пиявки, весь яд из сердца высосут и отрыгнут властям.
Фиеско. Знаю. Дальше!
Мавр. Еще повыше чином — убийцы и отравители, те, что долго выслеживают свою жертву и потом нападают на нее из-за угла. Трусоватый народец, а все ж черту за науку платят своими душонками. От правосудия им особый почет: косточки их распяливают на колесе, а хитроумные головушки насаживают на колья. Это третья гильдия.
Фиеско. Ну, а скоро ты доберешься до своей?
Мавр. Сию минуту, сударь! В ней-то все и дело! Я побывал во всех. Мои таланты еще смолоду все мерки переросли. Вчера вечером я сдал пробу на третью гильдию, а вот час назад — опростоволосился в четвертой.
Фиеско. Что ж это за четвертая?
Мавр (живо). О, вот это люди! (С жаром.) Ни перед чем не отступаются! Кого им надо, и за каменными стенами найдут: нагрянут — он и ахнуть не успеет. Мы их так и называем: чертовы курьеры. Разыграется аппетит у сатаны, только он мигнет — жаркое уж тут как тут, еще тепленькое!
Фиеско. Ну, ты прожженный грешник. Такого я давно искал. Давай руку. Беру тебя к себе.
Мавр. Вы шутите?
Фиеско. И не думаю. Тысяча цехинов в год.
Мавр. Идет, Лаванья. Я ваш. Черт с ней, с воль-> пой жизнью! Я буду для вас всем, чем только пожелаете: ищейкой, волкодавом, лисицей, змеей, хоть сводней, а не то и палачом! На любое дело, лишь бы не на честное, — тут я чурбан чурбаном!
Фиеско. Не беспокойся. Волку пасти овечку я не поручу. Итак, завтра же пройдись по Генуе и разнюхай, куда в нашей республике ветер дует. Поговори с людьми, узнай, что они думают о правительстве, что шепчут- о доме Дория, а кстати примечай, как нашим согражданам нравятся мои кутежи и мой новый роман. Заливай им мозги вином, пока не всплывет, что таится у них на душе! Вот деньги. Пощедрее угощай молодцов из шелкопрядилен.
Мавр (смотрит на него в недоумении). Сударь...
Фиеско. Не пугайся. Тут ничего честного нет. Иди созывай всю свою шайку на подмогу. Завтра доложишь мне новости. (Уходит,)
Мавр (ему вслед). Положитесь на меня. Сейчас четыре часа утра. Завтра в восемь вы узнаете столько нового, сколько способны подслушать семьдесят пар ушей. (Уходит,)
Покои в доме Веррины. Берта, уронив голову на руки, лежит на софе. Входит Веррина, он мрачен.
Берта (в ужасе вскакивает). Боже! Это он!
Веррина (останавливается, удивленно смотрит па нее). Дочь испугалась своего отца?
Берта. Бегите меня! Нет, мне должно бежать вас! Я боюсь вас, отец.
Веррина. Ты? Мое единственное дитя?
Берта (в отчаянии смотрит на него). Нет, другая, другая дочь нужна вам!
Веррина. Ужель тебя так тяготит моя любовь?
Берта. Она пригибает меня к земле, отец!
Веррина. Как? Что за встреча? Я привык, чтобы Берта летела ко мне навстречу, когда я возвращаюсь домой. Пусть горы невзгод теснят мою грудь — Берта засмеется, и нет их! Подойди, обними меня, дочь моя! На твоей жаркой груди отогреется мое сердце, заледеневшее у смертного ложа отчизны. О дитя мое! Сегодня я простился со всеми радостями жизни, только ты (с надрывом) у меня осталась.
Берта (долго молча смотрит на него). Бедный отец!
Веррина (подавленный, обнимает ее), Берта! Дитя мое единственное! Берта! Последняя моя надежда! Свобода Генуи пала — Фиеско погибший человек! (Сжав ее в объятиях, сквозь зубы.) Остается лишь тебе стать девкой!
Берта (вырываясь). Боже правый! Вы знаете?
Веррина (дрожит). Что?
Берта. Моя девичья честь...
Веррина (в бешенстве). Что?
Берта. Этой ночью...
Веррина (в исступлении). Что?
Берта. Насилие! (Падает на софу.)
Веррина (после долгой, страшной паузы, глухо). Берта! Это мой последний вздох! (Чуть слышно, задыхаясь.) Кто?
Берта. Он бледен, как мертвец! Боже, помоги мне! Гнев убьет его. Он задыхается, дрожит!
Веррина. Я должен знать, дочь моя, кто?
Берта. Успокойтесь, успокойтесь, отец! Дорогой, любимый!
Веррина. Ради всего святого! Кто? (Собирается упасть перед ней на колени.)
Берта. Он был в маске.
Веррина (отступает, мечется, обуреваемый мыслями). Нет, не может быть! Не от бога эта мысль! (Дико хохочет.) Старый дурень! Будто на целом свете только одна ядовитая жаба! (Берте, спокойнее.) Ростом с меня или ниже?
Берта. Выше.
Веррина (торопливо). Волосы чёрные? Курчавые?
Берта. Черные как сажа, и курчавые.
Веррина (неверными шагами отступает от нее). Боже, ум мутится! Голос?
Берта. Грубый, низкий.
Веррина (поспешно). Какого цвета... Нет, ни слова более... Плащ какого цвета?
Берта. Плащ? Кажется, зеленый.
Веррина (закрыв лицо руками, падает на софу). Сейчас пройдет, дочь моя. Это так, просто голова кружится. (Руки его бессильно опускаются. Лицо как у мертвеца.)
Берта (ломая руки). Боже милосердный! Нет у меня больше отца!
Веррина (после паузы, с сардоническим хохотом). Поделом! Поделом тебе, Веррина, жалкий трус! Мало тебе было, что этот негодяй осквернил святыни закона, ты ждал, пока он осквернит святыню твоей крови? (Вскакивает.) Живей! Зови Николо! Мою пороховницу! Нет, стой, стой! Я передумал. Лучше... подай мой меч! Читай «Отче наш»! (Хватается за голову.) Что я делаю?
Берта. Отец, мне страшно!
Веррина. Подойди ко мне, сядь. (Значительно.) Скажи мне, Берта, как поступил тот седовласый римлянин, когда его дочь тоже.... как это сказать... тоже удостоилась милостивого внимания? Вспомни, Берта, что сказал Виргиний своей падшей дочери[112]?
Берта (содрогаясь). Я не знаю, что он сказал.
Веррина. Глупый ребенок. Ничего он не сказал. (Вскочив, хватается за меч.) Он схватил тесак...
Берта (в ужасе бросается к нему). Великий боже! Что вы хотите делать?
Веррина (отшвырнув меч). Нет! Есть еще правосудие в Генуе!
Те же. Сакко. Кальканьо.
Кальканьо. Скорей, Веррина! Собирайся! Сегодня мы выбираем новых сенаторов, надо пораньше прийти в синьорию. Улицы кишат народом. Все дворянство устремилось к ратуше. Ты, конечно, пойдешь с нами (с насмешкой), чтобы посмотреть на торжество нашей свободы?
Сакко. В зале на полу — меч? Веррина в ярости. У Берты красные глаза...
Кальканьо. Клянусь богом, верно! Теперь и я вижу... Сакко, здесь случилось несчастье!
Веррина (пододвигая два кресла). Садитесь.
Сакко. Друг, ты нас пугаешь.
Кальканьо. Таким я тебя никогда не видел, друг. Не будь Берта в слезах, я бы подумал, что гибнет Генуя.
Веррина (трагически). Да, гибнет. Садитесь.
Оба садятся.
Кальканьо (с испугом). Веррина, заклинаю тебя!
Веррина. Слушайте.
Кальканьо. Я предчувствую... Сакко!
Веррина. Генуэзцы! Вы знаете, сколь древен мой род. Ваши предки поддерживали край мантии моих предков. Мужи в нашем роду бились за республику. Жены ставились в пример генуэзкам. Честь была единым нашим достоянием, наследием, переходившим от отца к сыну. Посмеет ли кто утверждать противное?
Сакко. Никто.
Кальканьо. Как бог свят, никто.
Веррина. Я последний в роду. Моя жена в могиле. Дочь — вот все, что она мне завещала. Генуэзцы, вы свидетели того, как я ее растил. Кто упрекнет меня, что я оставлял Берту в небрежении?
Кальканьо. Твоя дочь — образец для всей страны.
Веррина. Други, я стар. Если я потеряю эту дочь, другой у меня не будет. Память обо мне угаснет. (В отчаянии.) Я потерял ее. Мой род обесчещен!
Оба (потрясенные). Господь не попустит этого!
Берта, рыдая, мечется на софе.
Веррина. Нет. Не отчаивайся, дочь моя. Мужи эти отважны и добры. Если они прольют над тобой слезу, значит вскоре прольется чья-то кровь. Выв недоумении, генуэзцы? (Медленно, значительно.) Пощадит ли девичью честь тот, кто поработил Геную?
Оба (вскакивают, оттолкнув кресла). Джанеттино Дория!
Берта (с воплем). Стены, обрушьтесь на меня! Мой Сципион!
Входит Бургоньино.
Те же. Бургоньино.
Бургоньино (с жаром). Радуйся, Берта! Счастливая весть! Благородный Веррина, от вашего слова я жду небесного блаженства! Давно я уже люблю вашу дочь, но не осмеливался просить ее руки, ибо все мое состояние было вверено утлым судам, плывущим из Кормандоля. И вот сейчас я узнал, что они благополучно вошли в гавань и принесли мне несметные сокровища. Теперь я богат. Отдайте мне Берту, я сделаю ее счастливой.
Берта закрывает лицо. Долгая пауза.
Веррина (с трудом). Молодой человек! Ужели вам пришла охота бросить в грязь свое сердце?
Бургоньино (хватается за шпагу, но сразу же отдергивает руку). И это сказал отец?..
Веррина. Это скажет всякий проходимец в Италии. Иль вам по вкусу объедки с чужого стола?
Бургоньино. Старик, ты сведешь меня с ума!
Кальканьо. Бургоньино, старик говорит правду.
Бургоньино (вскипев, бросается к Берте). Правду? Так меня одурачила распутница?
Кальканьо. Ошибаешься, Бургоньино. Девушка чиста, как ангел.
Бургоньино (в изумлении). Клянусь спасением моей души! Чиста — и обесчещена! Я ничего не понимаю! Вы смотрите друг на друга и молчите. Какое же чудовищное злодеяние сковало вам языки? Заклинаю вас, пощадите мой бедный рассудок! Она чиста? Кто сказал — чиста?
Веррина. Дочь моя не виновна. Бургоньино. Насилие? (Хватает меч с пола.) Генуэзцы! Всеми грехами в подлунном мире заклинаю вас! Где, где мне найти злодея?
Веррина. Там, где ты найдешь похитителя Генуи. (Бургоньино цепенеет. Веррина в раздумье расхаживает по комнате, потом останавливается.) О вечный промысел, я понял твой знак! Ты избрал мою дочь орудием освобождения Генуи! (Подходит к ней и, медленно снимая креп со своей руки, торжественно говорит.) Прежде чем кровь из сердца Дория не смоет позорного пятна с твоей чести, да не упадет луч солнца на твои щеки! До тех пор (набрасывая на нее креп) ослепни! (Пауза. Потрясенные присутствующие молча смотрят на него. Торжественно кладет руку на голову Берты.) Будь проклят воздух, что овевает тебя! Будь проклят сон, который тебя освежает! Будь проклята тень сострадания, что смягчила бы твои муки! Сойди в подземелье под моим домом. Визжи, кричи, останови ход времени своею скорбью! (Содрогание прерывает его речь.) Пусть жизнь твоя уподобится корчам издыхающего червя, упорной мучительной борьбе бытия с небытием! И да пребудет над тобой это проклятье, пока Джанеттино Дория не испустит свой последний вздох! Если же нет — неси это проклятье в вечность, покуда людп не доищутся, где она смыкает свои звенья!
Долгое молчание. На лицах присутствующих ужас. Веррина обводит всех твердым, пронизывающим взглядом.
Бургоньино. Детоубийца! Что ты сделал? Как мог отец столь чудовищно проклясть свое несчастное, ни в чем не повинное дитя?
Веррина. Не правда ли, это чудовищно, о нежный жених? (Очень торжественно.) Кто из вас отныне посмеет разглагольствовать о хладнокровии и отсрочке? Судьба Генуи стала судьбою Берты, мое отцовское сердце в ответе перед моим гражданским долгом. Найдется ли среди нас малодушный, кто станет медлить с освобождением Генуи, зная, что за его трусость бесконечной мукой расплачивается этот невинный агнец? Клянусь богом, я в здравом уме и твердой памяти! Я дал клятву и не пощажу свое дитя, покуда Дория не будет повержен во прах, хотя бы мне пришлось самому изобретать для дочери все новые пытки, хотя бы мне пришлось, как палачу, своими руками растерзать на дыбе этого ангела! Вы содрогаетесь... вы бледны, как мертвецы... Ты слышал, Сципион? Она заложница, доколе тыне убьешь тирана! Этой драгоценной нитью связал я твой, и мой, и наш общий долг. Деспот должен пасть, — или дочь моя погибнет в муках! Я не отступлюсь от слов моих.
Бургоньино (бросаясь к ногам Берты). Он падет! Падет, как жертвенный бык на алтаре Генуи! Я поверну меч в сердце Дория — это так же верно, как то, что я запечатлею поцелуй нареченного на твоих устах. (Встает.)
Веррина. Вот первая чета, благословенная фуриями! Подайте друг другу руки. Ты повернешь меч в сердце Дория? Тогда — возьми ее, она твоя!
Кальканьо (опускаясь на колено). Еще один генуэзец преклоняет колена и кладет грозную сталь к стопам невинности. И да найдет Кальканьо путь к небу, как эта его шпага — путь к груди Дория. (Поднимается.)
Сакко. Последним, но с неменьшей решимостью, преклоняет колена Рафаэль Сакко. Если этот мой клинок не отомкнет темницу Берты, то да замкнется слух всевышнего для моей последней молитвы! (Встает.)
Веррина (просветлев). Генуя благодарит вас моими устами, друзья! Теперь иди, дочь моя! Радуйся: ты приносишь себя в жертву отечеству!
Бургоньино (обнимая ее). Иди! Уповай на бога и Бургоньино! Один и тот же день принесет св.ободу тебе и Генуе!
Берта удаляется.
Те же, без Берты.
Кальканьо. Прежде чем приступить к делу, еще одно слово, генуэзцы!
Веррина. Я догадываюсь.
Кальканьо. Достанет ли сил у четверых патриотов низвергнуть могучую гидру тирании? Не следует ли нам взбунтовать чернь, привлечь на нашу сторону дворянство?
Веррина. Понимаю. Слушайте же. Я давно покровительствую одному живописцу, который вложил все свое искусство в картину, изображающую историю низвержения Аппия Клавдия[113]. Фиеско — поклонник искусств, возвышенные сюжеты пробуждают жар в его сердце. Мы отправим полотно к нему и придем, когда он будет им любоваться. Быть может, это зрелище разбудит его дух. Быть может...
Бургоньино. На что он нам! Девиз героя: удвойте опасность, но не число помощников! Давно уже что-то терзало, точило мою грудь, и лишь теперь я понял (с героическим жестом): это тиран!
Занавес