Английский посланник Джон Меррик, пунцовый от гнева, подпрыгивал на мягких подушках экипажа каждый раз, когда колесо кареты попадало в очередную колдобину на дороге. Его распирали злоба и ненависть ко всему вокруг. К этой варварской стране, к этому дикому народу, к этой немыслимой дороге, состоящей, кажется, из одних ям и буераков. Наконец к этой поганой карете, в которой трясло так, что душа, как жаба, выпрыгивала из горла с мерзким кваканьем. Меррик искал, на ком можно было выместить свои злость и обиду, но кроме сидевшего напротив деревянного Ричарда Свифта, похожего скорее на сушеный экспонат королевской кунсткамеры, нежели на живого человека, никого больше не было. Оглядев Свифта и не найдя в нем источника вдохновения для своего буйства, Меррик от души стал колотить подушки сидений, изрыгая отборные ругательства, от которых последний лондонский докер пришел бы в состояние черной зависти и хандры.

Спустя непродолжительное время, отбив кулаки об деревянный рундук, скрытый за подушками сидений, Меррик слегка остыл, но не успокоился и, желая выговориться, начал, брызжа слюной, истошно орать на несчастного бессловесного клерка, который, кажется, от страха готов был умереть на месте, но не делал это исключительно из благопристойности и служебного этикета.

– Мерзавцы! Скифские ублюдки. Дикари. Как они смеют со мной так поступать? – яростно плевался Меррик на Свифта. – Я посланник великой державы. Я рыцарь, а эти азиаты врут мне прямо в глаза! Я им про Китай, а они «мало про него слыхали». Я им их же карту показываю. Плечами пожимают. Не знают, мол, туда дорог. Что скажете, Свифт?

– Я? – выпучив глаза, пролепетал Свифт, беспокойно ерзая на месте. – Э-э… а-а…

– Свифт, заткнитесь!

– Слушаюсь, сэр!

Первый приступ ярости прошел, и посол наконец смог рассуждать спокойно и здраво, с точки зрения настоящего английского джентльмена и дипломата, к коим он себя, безусловно, причислял.

– Нет, в этой дикой стране совершенно невозможно работать, – воскликнул Меррик, продолжая какой-то свой внутренний диалог, поскольку его секретарь, как только сообразил, что гнев начальства миновал, вновь превратился в деревянного истукана на бархатных сиденьях посольской кареты.

– Пусть только Салтыков начнет, – злобно шипел Меррик. – Я им такое устрою, кровью захлебнутся… И никаких больше царей! Никогда. Никакой истории, никакой памяти. Быдло должно знать свое место!

Выговорившись и пообещав московитам скорое наступление черных времен, Меррик достал из походного сундучка курительную трубку с длинным прямым чубуком. Набил его ароматным виргинским табаком, привезенным на днях его шурином из самого Джеймстауна, и стал чиркать огнивом. Чиркал он долго и упорно, но отсыревший трут никак не хотел загораться. Чем яростней Меррик крутил колесо кресала, тем сильнее заводился и наконец, бросив огниво себе под ноги, вновь сорвался на крик, но на этот раз объектом его невоздержанности стал уже сам английский король.

– Им хорошо там, в Лондоне, требовать действий, – бушевал он с новой силой. – А посмотрел бы я на них, поживи они пару лет здесь! Эта шотландская бездарь на английском троне, перепортившая всех дворцовых пажей, абсолютно ни на что большее не способна. Не сумел захватить русское поморье, теперь утешается тем, что пишет трактаты о вреде табака и шлет мне сюда. В Россию! Зачем? Здесь вообще не курят.

Меррик осекся, сообразив, что в запальчивости сболтнул лишнее, посмотрел на молчаливого секретаря и спросил, подозрительно щурясь:

– Свифт, как у вас со слухом?

– Не знаю, сэр! – последовал обескураживающий своей нелепостью ответ секретаря.

А поскольку, по мнению Меррика, ответ прозвучал довольно неопределенно, это заставило посла прояснить Смоллету свой вопрос. Он понизил голос до нормального состояния и веско произнес:

– Имейте в виду, Свифт, что острые приступы обострения слуха прекрасно лечит мастер Аткинс.

– Спасибо, сэр! – ответил догадливый секретарь. – Но я ничего не слышал.

Остаток пути до посольского двора они ехали уже молча.