Посланник английского двора при царе Михаиле Федоровиче Романове, богатый купец и успешный дипломат сэр Джон Уильям Меррик, сидел на резной лавке в проходных сенях рабочего кабинета царя и ожидал приема. Сквозь разноцветные витражи стрельчатых окон в помещение проникал таинственный свет, причудливо оттеняя и без того яркие краски богато расписанных стен. Проходные сени были обставлены с такой изысканностью и варварским великолепием, что невольно внушали иностранным гостям почтительную зависть. Зависть, граничащую с неприязнью и скрытой враждебностью по отношению к стране, богатства которой, несмотря на все невзгоды, постигшие ее за последние десятилетия, кажется, были неисчерпаемы.

К чести своей сэр Меррик ничего подобного не испытывал. Он, сын Уильяма Меррика, одного из первых управляющих Московской торговой компании, проведший в России свое детство и юность, хорошо знал эту страну, трезво оценивал положение и, конечно, как любой английский дипломат искренне ненавидел ее, но особой, взвешенной ненавистью расчетливого народца, прославленного пока исключительно сквалыжными торгашами и алчными пиратами.

Впрочем, природная нелюбовь дипломата к России никак не сказывалась на его работе. Работал он хорошо, за что и был обласкан при английском дворе, сделав головокружительную карьеру от простого торговца до рыцаря и члена Тайного совета короля Якова. Одно время он даже имел чаяния на большее и сватал свою дочь за сына царя Бориса Годунова, заручившись «свахой» в лице престарелой английской королевы Елизаветы. Мечтам не суждено было свершиться, да и самих Годуновых скоро не стало, а Меррик остался и продолжил тайную дипломатию во славу Британской короны, не забывая при этом и о своих нуждах. Об его плутнях и уловках люди стали судачить недоброе. За пристрастие к темным делишкам, уже при новом царе Михаиле Романове, Меррик со своим шурином Уильямом Расселом оказались под подозрением. Дав показания и свалив вину на некоего француза Франсуа де Лескера, агента герцога д’Эпернона, английские дипломаты предпочли срочно вернуться на родину, сочинять в тиши кабинетов книги о Московии и прожекты о Британском протекторате над Русским Севером, благосклонно принимаемые джентльменами в тайной палате.

Но Меррик был незаменим на службе короля. В третий раз он вернулся в Россию через год после поспешного отъезда и на этот раз, обласканный вниманием уже русского царя, выступил посредником при заключении Столбовского мира, положившего конец войне между Россией и Швецией. А спустя всего два года после возвращения домой он опять, в четвертый раз, был послан в Россию, имея главной целью попытку восстановить сильно пошатнувшиеся торговые отношения после трусливого бегства из России бездарного дипломата сэра Дадли Диггеса, сменившего было на посту самого Меррика.

Все началось с того, что царь попросил у Московской торговой компании заем в 120 тысяч рублей. Поскребя по закромам, в компании отыскали только двадцать, остальное предприимчивые купцы предложили дать Ост-Индийской торговой компании, которая охотно согласилась войти с ними в долю. Деньги давали не просто так, а в обмен на обещание монопольной торговли и удаления с русского рынка голландцев. Привезти же недостающую сумму взялся вновь назначенный посол королевства, сэр Дадли Диггес. Однако прибыв в Холмогоры, Диггес вдруг узнал, что под Москвой стоят польские войска, включая двадцать тысяч запорожских казаков, которые почему-то особенно впечатлили пугливого дипломата, что несостоявшийся русский король Владислав вновь претендует на престол, что шведы размышляют, не рано ли они заключили с Москвой мир. Посол запаниковал и удрал из России вместе с деньгами. При этом бежал он тайно, а уплывал шумно. Со страху приказав канонирам двух своих судов нещадно палить из всех пушек, дабы пресечь саму мысль о его задержании. Впрочем, совершенно неизвестно, существовала ли вообще у кого такая мысль в голове.

Купцы, которых он бросил, в русскую столицу все же добрались. Атака поляков была отбита. Запорожцы с огромным удовольствием перебиты, а те, что все же выжили, драпали до Сечи, не помня себя от изумления. В Москве англичанам всячески демонстрировали, что они сильно ошиблись, выбрав не ту линию поведения, которую следовало бы выбрать. У них на глазах русские заключали торговые контракты с голландцами, столь им ненавистными, а нового посла к себе не пускали целых два года, за которые финансовые и торговые дела англичан пришли в совершенный упадок.

Положение дел призван был спасать хитрый и умный Джон Меррик, у которого имелись четкие указания канцлера казначейства сэра Джулиуса Сизара восстановить торговые отношения с Московским правительством до уровня своих лучших времен, а ежели оное будет невозможно, то сделать все, чтобы права Британии ни в коем случае поражены не были.

Джон Меррик битых два часа ждал аудиенцию у царя, бесцельно просиживая штаны на неудобной лавке возле холодной изразцовой печи, занимавшей едва ли не четверть всего помещения. Иногда он бросал неприязненные взгляды на своего секретаря Ричарда Свифта, истуканом стоящего на некотором отдалении от него и неутомимо держащего в руках рамки с двумя живыми южноамериканскими попугаями ара, специально привезенными в подарок молодому царю. Меррик смотрел на непроницаемое лицо секретаря и вновь погружался в мрачные размышления, раздражаясь от его вида больше прежнего.

Наконец, когда ожидания, казалось, продлятся вечность, дверь кабинета отворилась, и из нее вышел весьма возбужденный Борис Салтыков, потирающий от удовольствия руки.

– Господин посол, – сказал он торжественно и громко. – Государь готов уделить тебе время для беседы. Ты можешь войти.

В это время попугаи в руках Свифта, что-то не поделив между собой, вдруг затеяли свару с дикими криками и ором. Услышав за спиной безумные вопли, Салтыков от неожиданности высоко подпрыгнул на месте, забавно вращая руками, испуганно вобрал голову в плечи и удивленно обернулся на крики разбушевавшихся птиц.

– Чего это за петухи? – спросил он растерянно.

– Это не петухи, как вы остроумно изволили выразиться, – поучительно произнес Меррик, жестом успокаивая боярина. – Это редкие американские птицы, называемые красными ара. Между прочим, очень… очень дорогие!

Успокоенный словами посла Салтыков подошел к шумным птицам, заинтересованно осмотрел их со всех сторон и удовлетворенно произнес, повернувшись к Меррику:

– Дорогие? Это хорошо! Царь любит всяких зверюшек. Молодой еще.

После чего, поманив посланника пальцем, жарко прошептал ему на ухо:

– Государь в добром настроении, сэр Джон. Не упусти возможность…

Лукавый царедворец широко распахнул дверь в кабинет государя, запуская внутрь английского посланника вместе с секретарем и попугаями, потом, осмотревшись, зашел сам и закрыл за собой дверь. Два юных рынды в белых песцовых шапках, сафьяновых белых сапогах и красивых белоснежных терликах, перепоясанных кызылбашскими кушаками с золотыми и шелковыми полосами разных цветов, молча встали на охрану царских покоев, положив на плечи парадные бердыши на коротком резном ратовище.